Control

James

«Что есть любовь? Безумье от угара, Игра огнем, ведущая к пожару. Воспламенившееся море слез, Раздумье – необдуманности ради, смешенье яда и противоядья...» Бродя по темным коридорам замка с новенькой, изобретённой нами картой Мародеров в руке, я то и дело повторял про себя цитаты Шекспира, пока не осознал, что ненароком заучил их все. Все, что любит Лили. Ох, эта прекрасная Лили. Солнечная, яркая, тёплая. Она прямо-таки излучает тот свет, ту доброту, что дарит окружающим. Как сентиментально, ведь все, что делает Эванс - исходит прямо из сердца.. Но сегодня всё хорошее, что было в Эванс, потухнет и исчезнет. Навсегда. В глазах не будет той чистоты, что делает ее такой хорошенькой, как думают многие. Но не я. Открыв карту Мародеров, я сразу начал искать мерзкую фамилию грязной девчонки. Сегодня она поплатится за всё. "Эванс". "Библиотека". Это всё, что мне было нужно.

***

Библиотека была почти пуста. В этот поздний час здесь торчали лишь самые отчаянные зубрилки, бледные и похожие на призраков в свете плавающих свечей. И она. Рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, из которого выбивались упрямые пряди. Спина, напряженная от концентрации. И этот… Снейп. Тощий, сальный, прилип к ней как смола. Они сидели голова к голове над древним фолиантом, и его палец с грязным ногтем медленно водил по строчкам, что-то бормоча. Ее губы шевелились в беззвучном повторении заклинания. Ненависть, едкая и горячая, ударила мне в голову, затуманивая зрение. Он портил ее. Осквернял. И она, такая умная, слепая дура, этого не видела. Я не стал скрывать шаги. Мои мантии развевались по-гриффиндорски вызывающе. Они услышали и подняли головы одновременно, будто связанные одной нитью.       — Эванс, — голос прозвучал хрипло, не так гладко, как я отрепетировал в голове. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Снейп встал так резко, что стул заскрипел по каменному полу. Он заслонил ее собой, словно мог что-то изменить. Жалко.       — Поттер, убирайся, — прошипел он. Его черные глаза сверкали чистой, неразбавленной злобой. В этом мы были похожи. Лили положила руку ему на рукав. Легкое прикосновение, а он замер, будто получил условный сигнал. Меня от этого жеста чуть не вырвало.       — О чем, Поттер? — ее голос был холоден, как лед на Черном озере. В ее глазах не было ни солнечного света, ни доброты. Лишь усталое раздражение. И это тоже было моим достижением.       — Наедине, — повторил я, глядя поверх головы Снейпа прямо на нее. — Это важно. Касается твоей… репутации. Она фыркнула. Снейп язвительно усмехнулся.       — Ты хочешь сказать, что нашел еще кого-то, кого я, по твоему мнению, опозорила своим простым рождением? Или, может, составил новый стишок? — она скрестила руки на груди. Ее взгляд был острым, как лезвие. Любовь и ненависть — два конца одной палки. Я ненавидел ее за то, что она заставила меня себя любить. Ненавидел за то, что она смотрела на этого отброса, а не на меня. Ненавидел за ее гордость, которую так хотелось сломать, чтобы увидеть, что скрывается под ней.       — Нет, — я выдохнул, и голос сорвался. Внезапно вся моя зрелищно продуманная месть показалась детской и глупой. Но я уже не мог остановиться. Я видел, как она коснулась его. — Я хочу сказать, что знаю. Знаю, что ты спишь со Снейпом. Тишина повисла густая, звенящая. Даже пылинки в воздухе замерли. Снейп побледнел. Его губы сжались в напряжённой гримасе. Но я смотрел только на нее. На Лили. Сначала в зеленых глазах вспыхнуло недоумение. Потом — медленное, мучительное осознание. Стыд? Я ждал его. Ждал, когда ее щеки покроются краской унижения. Ждал, когда она расплачется, закричит, станет слабой. Но ее лицо не залилось краской. Оно побелело. Белее пергамента, белее призрака. А в глазах… в глазах не стало ничего. Пустота. И в этой пустоте медленно, как яд, разлилось самое страшное, что я мог увидеть. Не ненависть. Брезгливость. Глубокая, бездонная, всепоглощающая брезгливость.       — Ты, — она произнесла слово тихо, но каждый слог звенел, как пощечина. — Ты не просто зазнайка и хулиган. Ты… больной. Больной человек, Поттер. Она не стала ничего отрицать. Не стала кричать. Она просто посмотрела на меня так, будто я что-то склизкое и противное, что выползло из канализации, и ей стало физически нехорошо от моего присутствия.       — Лилия… — начал Снейп, но она уже собирала книги. Ее движения были резкими, точными.       — Иди к черту, — сказала она мне, не глядя. И это прозвучало не как ругательство, а как констатация факта. Констатация моего места во вселенной. — И никогда. Никогда больше не заговаривай со мной. Она развернулась и ушла. Ее платья коснулся край стола, будто даже неодушевленные предметы стремились сохранить ее тепло, которого я был лишен навсегда. Снейп стоял и смотрел на меня. И в его взгляде не было торжества. Была та же брезгливость, смешанная с ненавистью. Мы ненавидели друг друга всеми фибрами души, но в тот миг мы были едины в одном — в осознании того, насколько я ее потерял. Он бросился за ней, ее верный пес. А я остался стоять среди древних книг, пахнущих пылью и временем, с картой Мародеров в бессильно повисшей руке. Я хотел потушить ее свет, а вместо этого выжег дотла землю между нами. «Что есть любовь?.. Воспламенившееся море слез...» Цитата обожгла изнутри. Я судорожно сглотнул ком в горле. Ненависть внезапно ушла, испарилась, оставив после себя только горький, едкий пепел. И тишину. Тишина после ее ухода была оглушительной. Она звенела в ушах, давила на виски, смешиваясь с гулом крови. Я все еще стоял, вцепившись в пергамент Карты, отчего он смялся и затрещал по швам. Пальцы не слушались, будто стали чужими. «Больной. Больной человек, Поттер». Ее слова висели в воздухе, каждое — отточенное лезвие, всаженное точно в цель. Я ждал гнева, огня, схватки. Я был готов к бою. Я был готов к ее ненависти. В каком-то извращенном смысле я даже жаждал ее, потому что ненависть — это все же чувство, страсть, хоть и со знаком минус. Это хоть что-то. Но брезгливость? Это — ничто. Это пустота. Это взгляд сквозь тебя, как сквозь стекло, заляпанное грязью. Это констатация того, что ты не стоишь даже негативного внимания. Ты — просто ошибка природы, недоразумение, которое лучше не замечать. Из-за дальнего стола послышался шорох. Какая-то пуффендуйка, спрятавшаяся за стеллажами, с испуганными глазами быстро собрала свои вещи и почти побежала к выходу, бросив на меня короткий, полный того же самого отвращения взгляд. Новость разлетится по замку быстрее, чем пожарится тост на завтрак. «Поттер обвинил Эванс в том, что она спит со Снейпом. Она назвала его больным». Сириус бы расхохотался. Он сказал бы, что это гениально, что мы их достали. Питер бы заерзал, восхищенно что-то пробормотал. Римус… Римус посмотрел бы на меня с тем разочарованно-печальным взглядом, который я ненавидел больше всего. Но они не видели ее глаз. Я механически развернул Карту. Глаза сами искали ее имя. Оно двигалось. Быстро, резкими рывками. Из библиотеки — в коридор — к лестнице в гриффиндорскую башню. Она бежала. Бежала от меня. А рядом с ней, тенью, плыло другое имя — Северус Снейп. Он был с ней. Он последовал за ней. Он был там, где должен был быть я. И в этот момент я возненавидел его не за то, кем он был — грязным слизеринским ублюдком, — а за то, что он был с ней, когда ее ранил я. Он получил право утешать ее, а я навсегда остался тем, кто причиняет боль. Бешеная, иррациональная ярость, холодная и острая, наконец прорвалась сквозь онемение. Я швырнул Карту об пол. Волшебный предмет, месяцы труда, гордость Мародеров, — и он с треском ударился о камень, свернувшись в бесполезный рулон. Мне было все равно. Я вышел из библиотеки, и ноги сами понесли меня прочь. Не в гриффиндорскую общую гостиную, где будут друзья, вопросы, ложное братание. Я шел по темным коридорам, глухим к предупреждениям Филча и миссис Норрис. Пусть попробует поймать меня. Пусть попробует. Я хотел, чтобы стены рухнули. Я хотел, чтобы портреты кричали мне вслед. Я хотел драки. Я готов был натравить на себя хоть целый легион дементоров — лишь бы заглушить этот ледяной, безмолвный приговор в ее глазах. «Смешенье яда и противоядья...» Шекспир был идиотом. Любовь — это не безумство. Это пытка. Это когда ты добровольно вручаешь другому человеку нож, остро заточенный из твоих же самых слабых мест, и становишься на колени в ожидании удара. И когда он приходит, ты понимаешь, что это именно тот удар, которого ты бессознательно жаждал. Потому что боль — это хоть что-то. Даже эта, выжигающая дотла. Я остановился у высокого арочного окна, выходившего на запретный лес. Луна, круглая и бесстрастная, освещала верхушки деревьев. Где-то там бродил Римус со своим проклятием. Где-то там Сириус, наверное, уже флиртовал с какой-нибудь несчастной четверокурсницей. А я стоял здесь, принц Гриффиндора, герой квиддича, зазнайка и хулиган Поттер, и чувствовал себя самым ничтожным существом на свете. Она была права. Я был болен. Болен ею. И лекарства от этого не существовало.

***

Я не знал, куда иду. Ноги сами несли меня вверх, по винтовым лестницам, мимо дремавших портретов, туда, где воздух был холоднее и чище. Астрономическая башня. Место, где мы когда-то, на втором курсе, спорили о созвездиях. Она доказывала, что магия звезд — это предрассудок, а я зубоскалил, но украдкой смотрел, как лунный свет играет в ее рыжих волосах. Я уже почти вышел на площадку, как вдруг услышал голоса. Приглушенные, но знакомые до боли. Я замер, прижавшись к холодной каменной стене, сердце бешено заколотилось в груди.       — …не плачь, Лилия. Он не стоит твоих слез. Это был голос Снейпа. Противный, сиплый, но сейчас в нем была какая-то неуклюжая, чужая мягкость.       — Он… он правда так обо мне думает? — ее голос дрожал, прерывался всхлипами. Каждый звук резал меня по живому. — Что я способна на такое? Просто чтобы… чтобы его задеть? Я в ужасе от себя самой!       — Он идиот. Он не способен думать. Только гадить. Я сжал кулаки, готовый выскочить и вмазать ему, но ее следующие слова пригвоздили меня к месту.       — Это я виновата, Северус! Вся эта дурацкая идея… Я сказала Мэри, что мы с тобой… что мы… — она с трудом выдохнула. — Я знала, что она не удержится и проболтается Макдональд, а та — Блэку. Я просто хотела… О, я такая дура! Я хотела, чтобы он поревновал! Чтобы посмотрел на меня не как на какую-то этажную дежурную, а как на… — она снова разрыдалась. Мир перевернулся с ног на голову. Земля ушла из-под ног. Неправда. Все, что я сказал… это была правда. Но не вся. Не та правда. Она не спала с ним. Она использовала его имя, его уродливую, преследующую ее привязанность, как дубинку. Чтобы ударить меня. Чтобы заставить меня смотреть.       — Ты использовала меня, — голос Снейпа окаменел. В нем не осталось и следа мягкости. Только горькое, острое понимание.       — Прости! Мне так жаль, Северус, ты мой друг, я не должна была… Это было подло и мерзко по отношению к тебе! Я не думала, что все зайдет так далеко! Я не думала, что он придет и скажет это мне в лицо с такой… такой ненавистью! Друг. Она назвала его другом. А меня — больным. Я услышал звук — это Снейп резко встал.       — Ты хотела, чтобы Поттер ревновал. Ко мне. — Он произнес это с ледяным, убийственным спокойствием. — Значит, все это время… то, что я чувствую… для тебя это всего лишь инструмент, чтобы досадить ему?       — Нет! Да! Я не знаю… — она была в панике. — Просто, когда он рядом, я перестаю думать здраво! Я ненавижу его! Ненавижу за то, какой он самодовольный зазнайка, ненавижу за то, как он относится к тебе, ненавижу за то, что он заставляет меня чувствовать себя сумасшедшей! В ее голосе снова появился огонь. Тот самый, что сводил меня с ума. Ненависть. Я мог работать с ненавистью. Ненависть — это не безразличие.       — Я понял, — сказал Снейп, и его голос стал тонким и опасным, как лезвие бритвы. — Поздравляю, Лилия. Ты добилась своего. Он определенно ревнует. Наслаждайся своим триумфом. Я услышал его быстрые, резкие шаги. Он шел ко выходу. Ко мне. Мне нужно было бежать. Спрятаться. Исчезнуть. Но я не мог пошевелиться. Я стоял, вжавшись в стену, и смотрел, как его черная фигура возникла из темноты. Он увидел меня. Его глаза, черные и бездонные, расширились от шока, а затем в них вспыхнуло чистое, немое бешенство. Он все понял. Я все слышал. Он замер на секунду, его рука дернулась к палочке. Я видел, как он обдумывает это. Атаковать. Закричать. Выдать меня ей. Но он не сделал ни того, ни другого. Его губы искривились в беззвучной, презрительной усмешке. Он кивнул наверх жестом, полным такого уничижения, что жгло сильнее любого заклинания. Иди туда, говорил этот жест. Посмотри, что ты натворил. И он пошел вниз, не оглядываясь. А я остался стоять в темноте, слушая, как наверху плачет девушка, которую я любил до безумия, которую я ненавидел до боли, и которая только что призналась, что солгала, чтобы заставить меня ревновать. И самый ужасный парадокс заключался в том, что у нее получилось. Ревность, дикая, слепая, всепоглощающая, пожирала меня изнутри. Но теперь она была смешана с чем-то еще — с осознанием собственной чудовищной ошибки и с горьким, ядовитым триумфом. Она не была с ним. Она думала обо мне. Всегда думала обо мне. И мы оба — она и я — были в этой темноте совершенно одинаково больны. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и броситься к ее ногам в немом раскаянии. Шаги Снейпа затихли внизу, растворившись в гулкой тишине спящего замка. Остался только звук ее плача — тихий, надрывающий, полный стыда и отчаяния. Каждый всхлип отзывался во мне физической болью. Я не должен был этого слышать. Я украл эту исповедь, подслушал ее, как вор, и теперь это знание жгло меня изнутри. Я разрушил все, до чего дотронулся. Ее дружбу со Снейпом. Ее репутацию. Ее веру в себя. И все ради чего? Чтобы удовлетворить свое уязвленное эго? Она хотела, чтобы я ревновал. Боги, ведь это же все, чего я хотел всегда — чтобы она чувствовала что-то по отношению ко мне. Даже если это была бы ненависть. Но я получил это такими грязными, такими идиотскими методами, что теперь эта победа отдавала желчью. Я сделал шаг из-за стены. Камень под ногами скрипнул. Плач мгновенно прекратился. Послышался резкий вздох и шорох ткани — она вытирала лицо и вставала.       — Северус? — ее голос прозвучал испуганно и надломленно. — Я же сказала, оставь меня одну. Она думала, что это он вернулся. Мысль о том, что он мог видеть ее слезы, снова заставила меня сжаться.       — Это не он, — прорычал я, и мой собственный голос показался мне чужим, прокуренным от сдерживаемых эмоций. Я вышел на лунный свет, заливавший площадку башни. Она стояла ко мне спиной, ее плечи были напряжены под тонкой ночной рубашкой. Она замерла, словно превратилась в соляной столп.       — Уходи, Поттер, — она прошептала, не оборачиваясь. В ее голосе не было прежней силы, только бесконечная усталость и просьба. Словно я был непосильной ношей, которую она больше не могла нести.       — Я все слышал, — сказал я, не в силах соврать или сделать вид, что ничего не произошло. Она резко обернулась. Ее лицо было бледным, распухшим от слез, но зеленые глаза горели в темноте, как у загнанного зверька. В них не было брезгливости. Теперь там был чистый, неприкрытый ужас.       — Что? — это был не вопрос, а стон. — Ты… ты подслушивал?       — Я пришел сюда, чтобы… я не знаю, чтобы что. Разбить что-нибудь. Покричать в ночь. — Я беспомощно развел руками. — Я не знал, что ты здесь. И уж тем более не знал, что услышу… это. Она смотрела на меня, и я видел, как по ее лицу проходит волна осознания. Она понимала, что я знаю. Знаю всю ее маленькую, жалкую, отчаянную интригу. Ее унижение было теперь полным. И я был его свидетелем.       — Ну что, доволен? — ее голос снова налился ядом, но на этот раз это был яд отчаяния. — Получил подтверждение? Да, я лгала! Я распускала грязные слухи о себе самой, чтобы великий Джеймс Поттер, наконец, удостоил меня взглядом! Я унизилась до уровня этой… этой слизеринской шлюхи, которой гоняется за тобой по замку! Я стала такой же мерзкой, как ты всегда обо мне думал! Теперь ты можешь идти и рассказывать всем! Получай свою долю славы! Она кричала, и слезы снова потекли по ее лицу, но она даже не пыталась их смахнуть.       — Я не думаю, что ты мерзкая, — тихо сказал я. Слова давались с трудом. — Я думаю, что я — идиот. Самовлюбленный, ослепленный, жестокий идиот. Она замолчала, смотря на меня с недоумением, словно я заговорил на языке, которого она не понимала.       — Ты хотела, чтобы я ревновал? — я сделал шаг вперед. Она отступила, прижимаясь к парапету. Я остановился. — Лили, я ревновал тебя к каждому, кто осмеливался посмотреть в твою сторону. К Снейпу, к Маклаггену, к чертовому портрету твоего деда в гостиной! Я ревновал тебя к книгам, к домашним заданиям, к солнцу, которое светило на тебя ярче, чем на других! Ты не должна была ничего придумывать! Ты должна была просто посмотреть на меня, и ты бы увидела это! Я был готов сжечь весь мир из-за одного твоего взгляда! Она молчала, просто смотря на меня широко раскрытыми глазами. В них уже не было ужаса. Было шокированное недоверие.       — Но вместо этого я сжег тебя, — голос мой сорвался. — И я… мне так жаль, Лили. Жаль, что я заставил тебя чувствовать себя настолько отчаявшейся, что ты пошла на такое. Жаль этих дурацких, жестоких слов. Жаль, что я причинил тебе боль. Ты этого не заслуживаешь. Никогда не заслуживала. Я сказал это. Я, Джеймс Поттер, который никогда ни в чем не извинялся, стоял перед ней и говорил слова, которые ранили мою гордость больнее, чем любое заклинание. Но это была правда. Единственная правда, которая имела значение в эту секунду. Она медленно выпрямилась, все еще не отрывая от меня взгляда. Луна выхватывала из темноты следы слез на ее щеках.       — Ты… — она начала и замолчала, будто ища нужные слова. — Ты действительно больной человек, Поттер. В ее голосе не было прежней презрительной силы. Теперь это звучало почти как диагноз.       — Да, — согласился я без тени сомнения. — Но болен я тобой. И, кажется, это неизлечимо. Мы стояли друг напротив друга в холодном ночном воздухе, разделенные всего парой шагов, пропастью из обид, невысказанных слов и дурацких, неправильных поступков. И впервые за все время между нами не было ни ненависти, ни любви. Была только оголенная, неприкрытая правда. И она висела между нами, тяжелая и невыносимая. Она первая отвела взгляд.       — Мне нужно идти, — прошептала она.       — Да, — снова согласился я. — Тебе стоит. Она медленно, будто сквозь силу, прошла мимо меня, не глядя, держась на почтительном расстоянии. Я не повернулся, слушая, как ее тихие шаги затихают на лестнице. Я остался один под холодными, безразличными звездами. Боль не ушла. Стыд — тоже. Но что-то переломилось. Дверь, которую я захлопнул так грубо, теперь приоткрылась. Всего на щелочку. И из-за нее больше не дуло ледяным ветром отчуждения. Там был просто сложный, запутанный, болезненный беспорядок. Наш общий беспорядок. И впервые за долгое время я почувствовал не злобу и не отчаяние, а странную, призрачную надежду. Я не знаю, сколько времени простоял там, на башне, глядя, как звезды медленно плывут по небу, холодные и безразличные свидетели нашего дурацкого, искалеченного театра. Воздух остыл, пробирая до костей, но я почти не чувствовал холода. Внутри все горело. Горело стыдом, осознанием, какой же я все-таки кретин, и… облегчением. Страшным, извращенным облегчением. Она не была с ним. Она думала обо мне. Все ее гневные слова, вся ее ненависть — все это было обо мне. Я был ее навязчивой идеей, такой же, как она — моей. Мы отравляли друг друга, выжигали дотла, и это было ужасно, больно и… честно. Слова «мне жаль» повисли в воздухе между нами и не исчезли. Они что-то сдвинули. Сломали старую, уродливую систему, в которой мы застряли. Ступени лестницы скрипнули. Я обернулся, сердце бешено заколотилось в груди — глупая, мгновенная надежда, что это она вернулась. Но это был Сириус. Он стоял в проеме, прислонившись к косяку, руки в карманах. Его лицо было серьезным, без обычной насмешливой ухмылки.       — Ну что, — произнес он тихо. — Драку устраиваем или уже отбушевало? Я промолчал, просто смотря на него. Он видел Карту. Видел, где я. Должно быть, нашел ее смятой на полу в библиотеке.       — Она… — я начал и сдавил горло. — Все обернулось не так.       — Похоже на то, — Сириус кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая синяки или следы слез. — По замку уже ползут слухи. Разные. От «Поттер вызвал Снейпа на дуэль из-за Эванс» до «Эванс назвала Поттера ублюдком, и он расплакался». Выбирай, какая нравится. Он пытался шутить, но шутка не удалась. Мы об это знали.       — Вторая ближе к правде, — хрипло выдохнул я. Сириус свистнул.       — Серьезно? Ну, ты даешь, Поттер. Заставил ледяную королеву Гриффиндора выйти из себя настолько, что она опустилась до оскорблений. Должен тебя поздравить.       — Она не оскорбляла, — перебил я его. — Она… сказала правду. Я не стал рассказывать ему всего. Не стал говорить о ее слезах, о ее признании, о том, что я подслушал. Это было между нами. Только между нами. Нашим больным, ядовитым, единственным миром. Сириус помолчал, изучая меня.       — И что теперь? Я глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Что теперь? Дуэль со Снейпом? Показательные извинения перед всем школой? Попытку заговорить с ней завтра за завтраком, как ни в чем не бывало?       — Теперь… ничего, — сказал я наконец. — Ничего такого, что я обычно делаю. Потому что все, что я обычно делал, вело к этой башне. К ее слезам. К моему стыду. Сириус поднял бровь, но не стал спрашивать. Он просто кивнул.       — Ладно. Пойдем, Ремус волнуется. А Питер уже, кажется, представляет, как тебя вылавливают из Черного озера с гарпуном в заднице. Я пошел за ним, бросив последний взгляд на ночное небо. Звезды все так же холодно мерцали. Но что-то изменилось. Ландшафт между нами был выжжен дотла. Не осталось ни дурацких стишков, ни показного равнодушия, ни ядовитых колкостей. Осталась только голая, обугленная земля. И на ней можно было попробовать построить что-то новое. Что-то хрупкое и неуверенное. Возможно, даже что-то взрослое. Или просто перестать строить и начать просто быть. Ранеными, злыми, больными друг другом, но хоть сколько-то… честными. Спускаясь по лестнице, я поймал себя на том, что в голове не крутятся цитаты Шекспира. Была только тишина. И в этой тишине медленно, будто сквозь толщу льда, пробивалось одно-единственное, простое слово. «Завтра». Не с обещанием победы, не с планом осады. Просто — завтра.