Минус один

Ощущение такое, как будто ему врезали под дых. Что-то подобное он уже испытывал по вине Генри Бауэрса и его дружков-громил, когда, пробираясь по школьным туннелям, как разведчик по вражеской территории, запинался об одну из долговязых ног, обтянутых вареной джинсой. Разница в том, что подобные происшествия не пробуждали в нем ничего, кроме досады и затаенной злости. Не было этого леденящего душу, парализующего страха. Старый матрас улыбается ему разодранным ртом, откуда пружины торчат подобием кривых зубов. Билл проклинает себя за слабость, за то, что пошел на поводу у страха – и посмотрите-ка, куда это его завело. Пальцы выстукивают по его плечу навязчивый ритм, и звук этот отзывается ноющим эхом у него в костях – для Билла он звучит точь-в-точь как барабаны, сопровождающие осужденного на место казни. Да вот же он перед ним, его эшафот. И даже палач имеется. Он больше не чувствует ног – они превращаются в бесполезные, подрагивающие под ним куски желе. Если бы не удерживающие его руки, он непременно упал бы, сполз бы на пол жалкой бесформенной кучей. - Это правда? – спрашивает Билл чужим, незнакомым ему голосом – настолько страх обесцветил его, лишив всякой индивидуальности. – Если я с-соглашусь, ты меня отпустишь? Оно разворачивает его к себе лицом, и Билл снова забывает, как дышать, столкнувшись с пробирающим до костей взглядом. Собственное тело в чужих руках кажется ему легким, как пушинка. - Боишься, что дядюшка Пеннивайз не сдержит слово? – спрашивает оно нарочито ласковым тоном, напоминающим шелковое покрывало, скрывающее под собой кучку голодных тарантулов. Билл быстро мотает головой – так быстро, как только может, пусть даже рискуя свернуть себе шею. Губы клоуна растягиваются в гаденькой ухмылке, от которой сводит желудок. Повисает гнетущая тишина, и Биллу кажется, что он тоже подвешен в ней, беспомощно дрыгая ногами, пока из глаз напротив к нему тянутся невидимые щупальца, беспрепятственно проникая сквозь зрачки в самую глубь мозга, вызывая омерзительную щекотку. Он хочет закричать, но тело словно сковал паралич – такое было с ним только раз, когда он проснулся посреди ночи и увидел знакомую маленькую тень возле посеребренного луной окна, при виде которой точно так же сжалось сердце. Хватит, пожалуйста, хватит, пожалуйста, о пожалуйста! Он сходит с ума от невозможности закричать, шевельнуть даже пальцем. Потом омерзительное ощущение покидает его голову, и у него вырывается дрожащий стон, а из глаз градом брызгают слезы. - Г-господи… - Я все еще жду ответ, - шутливо грозит ему пальцем это чудовище. - Хорошо! – ответ вырывается у него быстрее пулеметной очереди. Он выбрасывает его перед собой, как солдат в окопе выбрасывает белый флаг, опережая мысли, опережая предостережения внутреннего голоса. – Хорошо, я с-согласен. - Отлично! - не выпуская его из объятий, тварь в клоунском костюме совершает какой-то фантастический пируэт, заставляя его оторваться от пола и подхватывая за секунду до того, как он должен был разбить себе нос. – Я знал, что ты умный мальчик, Билли. Билл бросает на него мутный взгляд. Слезы застилают глаза, и приходится то и дело моргать, чтобы иметь возможность нормально видеть. Правда, сейчас ему даже по душе эта расплывчатость. Сглотнув несуществующую слюну, он берется пальцами за верхнюю пуговицу своей разодранной рубашки. Пальцы не слушаются, соскальзывают – он их даже не ощущает. Они кажутся ему тупыми обрубками, которые кто-то в насмешку приделал к руке. - Сейчас, - бормочет он, чувствуя, как под пристальным, изучающим его взглядом все сильнее трясутся руки. – С-секунду. Оно не отвечает. Продолжает наблюдать за ним с застывшей, совершенно искусственной улыбкой, чуть наклонив голову набок. Когда, наконец, удается расстегнуть рубашку и Билл начинает неловко выпутываться из нее, его единственный зритель вдруг превращается в действующее лицо этого кошмарного спектакля. Две ладони плавно надавливают ему на грудь, заставляя потерять равновесие и шлепнуться назад, спиной на торжествующе взвизгнувшую кровать. У Билла тоже вырывается негромкий вскрик, что-то вроде «уух!» - так бывает, когда слишком сильно раскачаешься на качелях и вдруг попадешь в воздушную яму, застыв в одном бесконечном мгновении невесомости. Тогда-то щекочущий нервы адреналин набрасывает на вас свою удавку, и уже нельзя разглядеть грань между острым ужасом и таким же острым наслаждением. Правда, в его конкретном случае эта грань очень даже очевидна. Машинально Билл все еще пытается высвободить стянутые в локтях руки, но это больше напоминает копошение запутавшегося в паутине насекомого. Оно нависает над ним, бросает на него свою огромную тень, заслоняя все источники света. В голове пульсирует красным одна-единственная мысль: бежать. Бежать немедленно и без оглядки, пусть даже для этого придется выпрыгнуть из кожи. Но на такое чудесное избавление рассчитывать не приходится. - Что такое? – оно смеется, скаля острые зубы в каких-то миллиметрах от его бледного, покрытого холодной испариной лица. – Уже передумал? Биллу кажется, что он тонет в каком-то вязком сиропе. В этом положении, с неловко заломленными за спину руками, он в первый раз по-настоящему ощущает свою полную беспомощность. По задней стенке горла стекает мешанина соплей и слез – он замирает с запрокинутой головой, хрипло вдыхая и выдыхая, беспорядочно ерзая под нависшим над ним телом. - Билли? Пальцы, холодные и неживые, плоть от плоти самых жутких кошмаров, стискивают его подбородок. - Н-н-нет. - Тогда поцелуй меня, крошка, - говорит оно, облизывая свои чахоточно красные губы. Поцелуй меня. Слова отдаются о черепную коробку, шелестят по ней крыльями летучих мышей, скребут крошечными коготками. Так звучит подступающее безумие. Он еще долго будет слышать этот отвратительный скрежет – до тех пор, пока чудовищу не наскучит игра и оно не решит подкрепиться. Это почти вызывает у него приступ истерического смеха – он ведь еще ни с кем не целовался, за исключением разве что смутных фантазий и особо ярких снов. Иногда в них участвовала Беверли, а иногда просто красивые девчонки, подсказанные услужливым воображением. Но это превосходит самые бредовые его фантазии. От одного взгляда на выпачканное белилами лицо его пробирает новая волна дрожи. Билл приоткрывает рот, и оно тут же с зеркальной точностью копирует его неуверенный жест. Он тянется вперед, опираясь на локти. Чем ближе он к своей цели, тем сильнее колотится о ребра сердце, пока стук его не становится совершенно оглушительным. Больше он ничего не слышит - даже своего прерывистого, со всхлипами, дыхания. Остается только этот пульсирующий грохот и давление пальцев, держащих его подбородок, да еще тупая, потихоньку нарастающая боль в вывернутых за спиной руках. Билл закрывает глаза и, затаив дыхание, как ныряльщик перед прыжком в прорубь, касается губами тех, других, растянутых в усмешке. Он ожидает чего угодно - шока, разряда - но в первое мгновение ничего не происходит. А потом чужой язык юркой змейкой проскальзывает ему под верхнюю губу, вынуждая удивленно выдохнуть. - Хорошо, Билли, - шепчет оно ему в рот. По спине пробегает еще одна волна мурашек. Он напоминает себе натянутый провод, по которому без конца пропускают нарастающей силы ток. Билл тихо стонет – уже не столько от страха, сколько от запутанности ощущений. От непредсказуемости реакций, которые начинает выдавать тело, словно спятивший компьютер. Он открывает рот шире и глотает льющиеся в него слова, в числе которых и издевательская похвала, и его собственное имя, при звуках которого, произнесенного этим голосом, хочется заткнуть уши. Язык проскальзывает глубже ему в рот, и Билл поддается этому вторжению, по-прежнему держа глаза плотно закрытыми. На самом деле, это не так уж и страшно. Особенно если постараться представить… Смешок щекочет ему губы. А потом длинная и узкая ладонь ложится ему на ширинку, и Билл испуганно дергается, распахивая глаза и совершенно позабыв о благородном намерении продержаться до конца. Возможное освобождение, слабой искоркой мигающее где-то на краю сознания, отступает на задний план. - Н-н… - ему не удается закончить свой слабый протест. Что-то резко дергает его голову назад, вцепившись в волосы, а рот залепляет новый поцелуй – на этот раз он чувствует острые края зубов, которые смыкаются на его дрожащей нижней губе, слегка оттягивая ее. Билл замирает, уже без всяких возражений позволяя стянуть с себя джинсы и чувствуя вокруг бедер непривычный холодок наготы. Наконец, пародия на поцелуй заканчивается, оставив после себя тянущее покалывание. Тишина и неотвратимость того, что сейчас произойдет давят на него, как толща воды, равномерно воздействуя на каждую клеточку тела, грозя расплющить его в лепешку. - Пожалуйста, - шепчет Билл, сквозь слезы глядя в неумолимые, заранее убивающие его глаза. – Пожалуйста, что угодно, т-только не это. Произнося это, он чувствует себя ничтожным червяком, жалким трусом, но что еще ему остается делать? Сейчас в нем говорит инстинкт выживания. Он даже не осознает половины слов, вырывающихся из его онемевшего, подрагивающего рта. Оно словно не слышит его, отвечая на все мольбы негромким, сводящим с ума хихиканьем. Только в мерцающих глазах нет даже и тени улыбки. - Ну что, поехали? - Пож… Ладонь в перчатке ложится на его приоткрытые губы, намертво запечатывая их. Билл приглушенно мычит в этот импровизированный кляп, широко распахивая глаза. - Тс-с-с, - говорит оно, поднося палец к растянутым в ухмылке губам. – Тише, Билли. Иначе придется мне все-таки вырвать твой язычок. Но ты будешь паинькой, так ведь? Он кивает, уже не понимая, с чем именно соглашается – только бы прекратилась эта пытка, только бы все уже закончилось – и будь что будет. В следующий момент гладкая атласная рука обхватывает его размягшую плоть и совершает несколько знакомых ему движений. От прикосновения там все съеживается, как головка потревоженной черепахи, старающейся поскорее укрыться в убежище панциря. Билл не может издать ни звука, и не только потому, что рот ему зажимает вторая ладонь, а потому, что слишком явственно висит в воздухе недавняя угроза. Он не хочет боли. Страха вполне достаточно – выше крыши. Он пытается абстрагироваться от происходящего, но прикосновения слишком мягкие, слишком опытные. С нарастающим ужасом он чувствует, как к раздражающему трению внизу начинает примешиваться что-то еще – неуловимо приятное. Как если сдаться и почесать давно и мучительно зудящий комариный укус. А потом с горячей вспышкой стыда Билл улавливает отголосок знакомого напряжения, не раз сопутствующего его ночным фантазиям. У него вырывается новый придушенный звук – не то писк, не то стон, прекрасно передающий его состояние. Ладонь покидает его рот, и Билл делает жадный вдох, неосознанно разводя ноги, чтобы ослабить проклятое напряжение между ними. - Тебе когда-нибудь отсасывали, Билли? – спрашивает оно изменившимся голосом – неожиданно сухим и ровным, без прежних кривляний. Так врач на школьном медосмотре интересуется частотой ночных поллюций. – Может, кто-нибудь из твоих дружков? Билл не успевает ответить – просто-напросто давится воздухом, когда все его тело пронизывает резкая судорога острого наслаждения. Как в бреду, он бросает лихорадочный взгляд вниз (лицо у него уже не просто горит, оно пылает) и смотрит, прикованный одновременно нездоровым любопытством и отвращением, как ярко-красные губы смыкаются вокруг разбухшей головки его члена и медленно, издевательски медленно вбирают в неожиданно горячий и влажный рот. Хриплый стон вибрирует у него в горле – так он еще никогда не стонал – и Билл падает назад, словно боксер, отправленный в нокаут огромной перчаткой стыда и удовольствия. Эта тварь убила Джорджи, напоминает ему внутренний голос. Отгрызла ему руку и убила его. Но даже эта гигантская ложка дегтя не в силах ничего изменить. Слишком приятно давление обхвативших его губ, слишком умопомрачительно скольжение кончика языка по вздувшимся венам. И даже легкие прикосновения зубов к источнику возбуждения не способны остановить зреющую у него внутри лавину. - О-о-о… - вырывается у него стон, долгий и протяжный, как предсмертная агония. - О-о-о б-боже… Пальцы, эти ловкие вездесущие пальцы, поглаживают его под коленями, и эта мучительная щекотка причудливым образом переплетается с не менее мучительным наслаждением. Хрипло вскрикнув и до хруста прогнувшись в спине, Билл изливается в удерживающий его в плену рот, содрогаясь в кусаче-сладких конвульсиях, пока перед глазами, как воздушные шарики, проносятся цветастые вспышки, а в ушах стоит непрекращающийся демонический хохот. Дальше наступает темнота. Когда он приходит в себя, когда к нему снова возвращается способность мыслить, первое, что он видит - изрытый трещинами потолок с бурыми пятнышками застарелой плесени. Приподнявшись на дрожащих локтях, Билл безумным взглядом окидывает комнату – и с облегчением видит, что она пуста. Он почти ничего не чувствует, пока одевается, с десятой попытки втиснувшись в отсыревшие джинсы и непослушными пальцами застегивая годную теперь только для свалки рубашку. На негнущихся ногах Билл преодолевает расстояние до входной двери – на этот раз найти ее не составляет никакого труда – им движет уверенность человека, в сотый раз видящего один и тот же кошмар. Исполненный самых гадких предчувствий, он тянет ветхую с виду дверь на себя, но, к его удивлению, она сразу же поддается. Снаружи его встречает солнечный свет, целое море ослепительного, самого прекрасного солнечного цвета. Уже за добрый квартал от злополучного дома, Билл замечает странную тяжесть в заднем кармане. Машинально он достает оттуда крошечную шкатулку из полированного дерева. Крышка отскакивает с негромким щелчком. На вздувшейся атласной поверхности лежит сложенная в несколько раз бумажка. Он разворачивает ее дрожащими пальцами, едва не порвав. Строчки выплясывают перед глазами, подпрыгивают, и он слышит леденящие кровь интонации так четко, как если бы оно шептало ему на ухо. Дорогой Билли! Должен признать, что давно так не веселился, но все же мне не дает покоя твой болтливый язычок. К тому же, я вспомнил, что мне все-таки придется вас всех убить. До скорой встречи! Искренне твой, П Домой Билл приходит поздно.