Минус один

Словно в кошмарном сне, время растягивается, и в этом натянутом мыльном пузыре теряется всякое понятие о проходящих секундах. Билл старается не отвлекаться на детали, старается не думать о том, что делает – механически он повторяет движения, которые подсказывает ему интуиция – он черпает это знание из огромной свалки человеческих пороков: кое-что подсмотрел по телику, кое-что слышал в пересказах с задней парты, так что, по большей части, он знает, что делать. Он позволяет себе закрыть глаза, чтобы сосредоточиться только на действии, тщательно обводя языком каждый из скользких, затянутых в тугие перчатки, пальцев, сосет их, как сосал бы член – разница ведь и в самом деле небольшая. Оно не человек и даже не пытается им казаться. Словно в ответ на его мысли, раздается довольное хихиканье, и веки невольно вздрагивают, но Билл не позволяет себе открыть глаза. В темноте все это переносится куда проще. - Молодец, крошка Билли, - воркует Пеннивайз, с тошнотворной нежностью поглаживая его по голове, перебирая взмокшие волосы. От этой издевательской ласки к горлу подступает горьковатый комок, в котором намертво спутались самые противоречивые эмоции. – Хочешь, чтобы я тебя отпустил? Сердце подпрыгивает, заставляя его прервать унизительное занятие. Билл хрипло, с надрывом выдыхает, распахивая покрасневшие глаза. Против всякого здравого смысла перед ним вспыхивает огонек надежды. Бороться с этим бесполезно – в одно мгновение все его существо нацеливается на мысль о выживании. И, хотя он добровольно принес себя в жертву ради других, это не отменяет факта, что ему все еще хочется жить. Клубок противоречий давит ему на горло, словно распухшие миндалины. В этот момент пальцы медленно покидают его рот, с подчеркнутой заботливостью стирая протянувшуюся вслед вязкую струйку слюны. - Хочешь? – повторяет Пеннивайз, буравя его своим безумным, пугающе-пронзительным взглядом, точно насаживая на невидимую иглу и впрыскивая в вены кислотно-зеленый яд. Билл пытается отдышаться. Билл слышит вопрос, но смысл упорно ускользает от него. Он находит, что ему трудно сфокусировать взгляд – все вокруг кружится и покачивается, словно на карусели. Почти как в настоящем цирке. У него вырывается сдавленный, безумный смешок. А в следующую секунду влажная от его стараний перчатка обрушивается ему на щеку, и мир взрывается в ярко-алой вспышке. Он вскрикивает, прижимая ладонь к горящей от удара половине лица. Мир снова обретает четкость, глядя на него беспощадными глазами смерти, притаившейся за маской клоуна. - Внимательнее, - смеется оно. – Я не люблю, когда меня не слушают. Где же твои манеры? До него только сейчас доходит, в чем, собственно, состоит вопрос. Он вскидывает звенящую от оплеухи голову – от необдуманного движения разлетаются во все стороны веселые серебристые искорки. - Очень хочу, - шепчет Билл и всхлипывает, понимая, что это просто очередная издевка – ловушка, в которую он прыгает по собственной воле, словно глупый мышонок. Еще немного, и стальной прутик проломит ему позвоночник, а оно будет наблюдать, как он корчится, выхаркивая на пол собственные внутренности. Глаза напротив вспыхивают, как два фонаря, и он хочет отшатнуться, но выстрелившая вперед рука с легкостью удерживает его на месте, ухватив за воротник грязной, содранной в нескольких местах рубашки. - Хочешь вернуться домой, да? – воркует Пеннивайз, наклоняясь к его лицу. Длинный, тонкий и совершенно ледяной язык проходится по щеке, слизывая новую дорожку слез. Билл не отворачивается. Им снова овладевает тошнотворное оцепенение. Он словно медленно, дюйм за дюймом окунается в разверзшуюся под ним бездну. Из тех, где чем больше трепыхаешься, тем быстрее будет происходить погружение. - Да, - говорит он шепотом, совершенно потеряв голос. – Отпусти меня, п-пожалуйста. Даже для его ушей эта просьба звучит неубедительно. Он просит невозможного. Слишком хорошо знает, что оно его не отпустит, но ничего не может с собой поделать – не может не принять правила жестокой игры, тем самым хоть немного замедлив неизбежное погружение. Пеннивайз улыбается и треплет его по щеке – этот невинный жест, наложенный на свежий след от пощечины, заставляет Билла поморщиться. - О, я мог бы отпустить тебя, мой птенчик. В обмен на ма-а-аленькую услугу. Ну, что скажешь? Вот оно, место перелома. Мышь уже забежала в мышеловку, и вот-вот вцепится в кусок сыра, за который позже придется расплачиваться бесконечными секундами агонии. - К-какую услугу? – спрашивает Билл. Зубы стучат так сильно, что несколько раз он почти прикусывает себе язык. - Скоро узнаешь, - говорит оно с улыбкой, ширине которой мог бы позавидовать сам Чеширский кот. А затем плавным, пугающе грациозным движением поднимается, протягивая ему руку. Билл моргает, глядя на застывшую перед его лицом пятерню. По телу проходит до сих пор сдерживаемая дрожь – в одно мгновение его начинает трясти, как в лихорадке. Меньше всего ему хочется дотрагиваться до этой ладони – и в то же время, он слишком хорошо понимает, что не может этого не сделать. Вступив в игру на выживание, позволив дразнить себя призраком надежды, он вынужден подчиниться ее правилам. Он протягивает руку, наблюдая за ней, словно она уже перестала ему принадлежать. В какой-то мере так и есть – он перестал принадлежать себе с того самого момента, как спустился в этот ад. А какой же ад без проводника? Без того, кто добросовестно проведет трепещущую от ужаса душу по всем его кругам, не утаив от нее ничего, ни малейшей картины агонии? Пальцы мягко и неумолимо сжимаются вокруг его влажной ладони, тянут его наверх. Встав на ноги, Билл отстраненно отмечает, что перчатка больше не скользкая. Только во рту слишком хорошо сохранился атласно-землистый привкус. Колени у него подгибаются, и чтобы не упасть, приходится опереться на поддерживающую его руку. С болезненной четкостью он видит каждый волан грязноватых, точно вытащенных из старого сундука, манжет. И чем больше деталей он видит, тем яснее становится, что это всего лишь иллюзия. Что этот образ не имеет ничего общего с тем, кто прячется под ним. Его трясет от внутреннего холода, пока он безропотно позволяет тащить себя по темным, покрытым плесенью подземным переходам. Билл чувствует себя игрушкой, безмолвной марионеткой, подчиняющейся движениям кукловода. В конце концов, нет уз прочнее, чем смешанные в неравных пропорциях страх и надежда. Словно желая еще сильнее его раззадорить, сверху падает несколько пыльных лучиков света. Резкий рывок – он не успевает подавить вскрик - и под ногами оказываются прогнившие доски. Это место ему знакомо – одна из комнат, в которой они столкнулись в первый раз. Тогда им двигало не отчаяние, а безрассудство и глупая, поистине детская самоуверенность. Биллу кажется, что за последние несколько месяцев он повзрослел (чтобы не сказать: постарел) как минимум на пять лет. Правду говорят, что боль – лучший учитель. По сравнению с тем, что творится внизу, здесь почти уютно. Света, бьющего через заколоченные окна, оказывается достаточно, чтобы на время ослепить его. Потом его внимание привлекает уродливая кровать с разодранным матрасом, и внутренности медленно скручиваются в узел, словно кто-то распорол ему живот и всунул туда клубок змей. Забывшись, Билл делает шаг назад, и упирается спиной в украшенный пуговицами клоунский камзол. А потом неестественно тяжелые ладони ложатся ему на плечи, не давая обернуться – волей-неволей ему приходится созерцать ждущее его ложе. - Сделка очень простая, Билли, - говорит оно ему на ухо. – Проще некуда. Покувыркайся со мной – и можешь идти на все четыре стороны. Ну как, идет?