Что там в лесу?

      Солнце освещало этот маленький городок слабыми, почти невесомыми лучами. Было уже пять часов утра, и Энн, которая несколько минут точно была на ногах, с искренним замешательством не понимала, почему никто в городе еще не проснулся и не вышел из дома встречать рассвет. Выходить из комнаты в такое раннее время было не самой лучшей идеей, поэтому сейчас Энн сидела на кровати и зарисовывала идею, возникшую у нее в голове сегодня утром. Казалось, ночью, когда ей это приснилось, все было на своих местах, но сейчас, вспоминая, у Энн есть только некоторые обрывки сна, которые никак не хотят складываться в целую картину, оставляя после себя огромные дыры. Карандаш перемещался из одной стороны блокнота в другую, оставляя те пробелы во сне не закрашенными — девушка надеялась, что со временем она вспомнит все, что ей сегодня приснилось. Неожиданно страница блокнота с громким размахом пролетела всю комнату в сторону мусорки, но, увы, она промахнулась, и скомканный листочек остался лежать рядом с небольшим деревянным ящиком.       К художникам Энн себя не перечисляла, так как всю свою еще совсем недолгую жизнь мечтала стать доктором. Несколько месяцев назад она прочитала в газете отца какую-то статью, которая отложилась у нее в голове. Эта статья была очень огромная, но ей она понравилась, поэтому девочка прочитала ее довольно быстро — в силу своего возраста. В тексте говорилось о биологии и химии — двух предметах, по словам этой статьи, которые нужно знать на «отлично», чтобы стать доктором. Биология девочку очень сильно заинтересовала, поэтому Энн несколько дней упрашивала маму купить ей книжку с основами биологии — она думала, что когда пойдет в школу, будет уже гением этой науки, — и потом мать все же сломалась, и теперь у Энн есть книга «Основы такой науки, как биология». Сначала эту книгу девочка читала с упоением, но через несколько месяцев пыл утих, и Энн откровенно забросила это дело, но все-таки до сих пор мечтала стать доктором, просто ее убеждения немного изменились — она считает, что ее всему должны научить в школе.       На лето перед школой мать решила, что девочке нужен чистый воздух, поэтому отправила ее к своей сестре — к тете Энн — в Город. Почему «Город», а не «город»? Просто у этого городка нет своего названия, все его так и называют — в свою первую неделю пребывания малышка разведала уже очень многое; настолько многое, что информация о названии города казалась ей обыденной. Отец Энн никогда не одобрял Город, называя его просто «деревней» или «селом», да и что говорить — папа не одобрял даже тетю. Но, в принципе, девочке тут нравилось. Чистый воздух, множество приятных личностей, с кем можно о многом поговорить, Джон — с этим человеком у нее вышло очень странное знакомство. Она пребывала у тети в Городе вот уже вторую неделю, и каждый день она ходила везде и мечтала все здесь обследовать. Тетя не относилась к этому никак — ей было плевать, если честно, правда Энн это не особо беспокоило — она считала, что это лучше, чем если тетя будет ее сторожить, как золото. Мать отправила девочку на автобусе вместе с отцом, который лишь, кривя лицо, пожал руку тете, а потом попрощался с дочерью и уехал домой. И еще тогда, в автобусе, Энн казалось, что в Городе очень много тайн — много того, что она сможет исследовать. Вот автобус проезжает по не очень то и ровной дороге, слегка потряхиваясь, мимо поля. Это поле такое желтое, почти все в пшенице — еще не всю успели собрать; где-то виднеются огромные стога сена, на которые Энн тоже мечтает забраться; а вот эта находка приковала внимание Энн — огромный покосившейся сарай прямо в центре поля, где такое увидишь? Кажется, там где-то вдалеке стоит пугало, такое большое, что его видно отсюда. «Господи, — подумала Энн, — не зря я надеялась, что лето будет нескучным!»       Вы можете спросить, почему, раз в Городе столько всего интересного, что заворожило Энн даже не во въезде, не то, что в самом центре, то тогда почему она проводит свои дни за рисованием. Дело в том, что эта «странность» и «таинственность» была лишь красивой оберткой, в которую было завернуто обычное провинциальное село. Правда, тогда Энн этого еще не понимала, она думала, что ей пока просто не везет — надо же, сарай оказался обычным хранилищем вещей, что помогут в хозяйстве; а пугало — нельзя даже найти дело скучнее, чем стоять часами и пялиться на него, ожидая, будто оно оживет и пойдет убивать, как в книгах-страшилках. А сам город непривлекателен и вовсе, единственное, что там интересно — старые личности, что «познали жизнь», по их словам. «Наверное, — думает Энн, — если бы не Джон, я бы умерла здесь со скуки» А главное, девочка бы могла все время просиживать дома за рисованием или чтением книг, ее эти дела устраивали, ведь, как считали родители, Энн была очень способной девочкой для своих лет, но вот только тетя была против — если она заметит, что племянница сидит в доме в дневное время больше трех часов, то все — гнать ее на улицу. А вариант выслушивать тетино «ты так все свои каникулы просидишь! Как потом в школу пойдешь?! Придешь первого сентября, и сразу же домой попросишься!» Энн не особо нравилось, поэтому она старалась вообще не бывать дома. На день рождения родители подарили ей довольно-таки дорогие часы, которые девочка носила везде, но они ей не очень-то и были нужны, но теперь она их тащила с собой на улицу в ожидании цифр «19.00», потому что именно с такого времени тетя разрешит ей сидеть дома. Правда, Энн не унывала, ведь знала один факт — ее тетя даже не догадывается, что она берет с собой книги и блокнот гулять, чтобы сесть на лавочку, на камень или на ее самое любимое место — на один из стогов сена, или, под конец, просто на траву — и сесть рисовать.       Знакомство с Джоном в какой-то степени спасло Энн от смерти — конечно, от скуки, но все же. В тот день девочка, как и всегда, взяла с собой блокнот с карандашом и пошла на луг, который называли Пустырем, потому что там ничего не было — никаких деревьев, животных или зданий, только трава. Энн, как и обычно, села на траву и принялась зарисовывать очень красивое здание, что ей приснилось. Она помнила, что там было море, огромная скала, прямо в которой и было построено это здание… Скорее замок, да. Также там было все в фиолетовых тонах — был заход солнца и прилив воды, поэтому волны прибывали и прибывали, стукаясь о скалу. В этом замке жила сама Энн, она и правила этим миром — могла сменить заход на восход, переместить замок или вообще убрать отсюда океан, но она ничего не делала. Во сне Энн оказалась в одной из комнат, видимо, в своей спальне. Там было все в ее любимом цвете — голубовато-зеленом, как море, как трава, как… Еще раз волны с огромной силой ударились об скалу, и Энн вышла на балкон, открывая перед собой уже описанный здесь мир. Она стояла здесь несколько минут, но ей казалось, что прошло несколько часов — такой захватывающей была картина, пока до нее не дошло, что вода прибывает и прибывает. Сначала ей казалось, что это обман зрения, но потом, когда вода поднялась уже практически до балкона — оставалось несколько метров, — Энн хватила паника. Она убежала в замок, совершенно не понимая, что ей нужно делать в такой ситуации, если она даже не знает выхода на улицу. Девочка решила найти в замке холл, по ее логике, там должен быть выход. Но она потерялась среди коридоров — Господи, их так много, один похож на другой, все темные, а еще вечно повторяющийся голос…       — Эй, ты чего, спишь? — услышала Энн и открыла глаза. Она все еще на том лугу, не во сне, на лугу, а перед ней стоит неизвестный мальчик, примерно, лет на пять ее старше. Может, меньше. — ого, что ты рисуешь?       Показывать незнакомым людям свои рисунки, которые пропитаны чувствами, не лучший вариант. Особенно тем людям, что не внушают доверия — парень стоял в огромной рубашке, которая больше его на три размера, тем более вся в траве, в джинсовых шортах по колено — все колени у него были в ссадинах и… да и в принципе, все. У него были длинные русые волосы, которые доставали ему до плеч, даже чуть ниже, а также серые глаза, которые до сих пор вопрошающе смотрят на Энн. Надо как-то нарушить эту воцарившуюся тишину.       — Кто ты такой? — спросила она. Парень сел рядом с ней на траву и протянул руку, всю исписанную (Энн смогла прочитать только одну строчку «Если снова ты смотришь». Смотришь куда? Она этого не понимала, да это и правильно — надо прочитать все), и произнес:       — Меня зовут Джон, — улыбнулся мальчик, — а кто ты? — Энн заметила, что он смотрит не к ней в глаза, а на блокнот, что был у нее в руках. Что он там хочет вычитать? Энн не особо помнит, подписывала она его или нет. — Энн Бермет, 7 лет? Прекрасное досье прямо на первой странице. Что, готовишься к школе?       В его голосе явно читалась усмешка. Только вот непонятно, Джон смеется над ней или над ситуацией? Думая над этим вопросом и смотря куда-то вдаль, на облака, Энн не заметила, как Джон взял ее блокнот и начал смотреть все рисунки в нем.       Насколько Энн помнит, этот толстенный блокнот мама подарила ей еще два года назад, когда ей исполнилось пять — на день рождения. В тот же день она нарисовала первый рисунок, который, если честно, получился ужасным — так считает сама Энн, — но девочка не вырвала его из-за ностальгии и осознания того факта, что это был ее первый рисунок. Она не помнит, рисовала ли что-то до этого блокнота, но надеется, что не рисовала, чтобы не прослыть вруньей — всем своим немногочисленным друзьям она говорила, что это первый рисунок в ее жизни. Это был даже не полноценный рисунок, а всего лишь зарисовка маленького кактуса, что стоял у них на подоконнике, но даже если это был и не самый осмысленный рисунок, Энн им гордилась. Джон несколько секунд рассматривает зарисованный кактус и переворачивает страницу до того, как Энн успевает сказать «это старый рисунок».       После того, как Энн нарисовала этот чертов кактус, она еще несколько часов носилась вокруг родителей, говоря что-то типа «Вот видите, я художник», но потом ее пыл остыл, а блокнот остался стоять на полке. Там он простоял несколько месяцев, пока Энн не стала разбираться на столе и не откопала его. Тогда она сразу же забросила все свои дела и решительно начала рисовать вторую зарисовку в этом блокноте. Именно ее Джон и Энн сейчас видят — красивый, распускающийся лотос на воде, и где-то там, под водой, виднеется рыба. Тогда Энн еще не вкладывала особый смысл в свои рисунки, как сейчас.       Далее началась ее длительная карьера художника-доктора, ведь рисовала она почти каждый день — вот Энн видит нарисованный ею мозг человека, видит облака, видит отражение чудовища в воде, видит вновь зарисованные цветы — до того времени, как ей стали сниться эти странные сны, ее рисунки были очень простыми и незамысловатыми. После этих зарисованных цветов идет уже что-то похожее на ее сон — Энн нарисовала газовую плиту, на которой стоит суп и рука, которая сыплет в него яд. Чуть поодаль виднеется фотография ребенка с зачеркнутыми ручкой глазами, которая отбрасывает очень странную тень. Если раньше Энн и могла разобрать, что она подразумевала под этой тенью, то теперь уж точно не вспомнит. А этот Джон и подавно не поймет. Наверное.       — Я немного не понимаю, — Энн злостно улыбается — вот и ее время блистать, наконец-то этот я-тут-самый-умный чего-то не понимает, — что тут получается… Это король убил ребенка повара или нет? Или при чем тут тень этого короля, яд и… Мертвый ребенок?       И тут, с намеком, Энн вспоминает весь свой сон, снившийся ей год назад, и рассказывает его Джону. Ей снилось, будто она маленькая мышь, пришедшая полакомится чем-нибудь на королевской кухне, на которую никто, кроме поваров, никогда не заходит. Вся эта кухня была в темно-красных тонах, а в центре, у главной плиты, стоял повар в ярко-белом халате и что-то шептал себе под нос. Выпьешь сегодня, мой ты король, выпьешь сегодня, ты этот яд, за свои долги платить надо порой, да, сегодня ты пойдешь в ад — прислушалась Энн. Неожиданно она оказалась уже около этой плиты и увидела фотографию ребенка, у которого перечеркнуты глаза. Тут раздался щелчок, и она услышала, как с ней кто-то разговаривает.       — Это моя дочь, — говорит повар, — как ты думаешь, Мышь, король спрашивал у меня, хочу ли я, чтоб она умерла? Нет. Он ее убил, убил, убил! Зверски убил! Он разрушил ее личность, он сломал все ее мечты! И сегодня он поплатится за это, Мышь, сегодня он умрет, — повар покрутил перед Энн пузырьком с черной жидкостью, на которой написано «отказано в применении», — он умрет точно также, как умерла мечта моей дочери! Пусть он умрет!       Тут Энн услышала колокольчик и голос короля «Тащите мне обед», после чего вновь повернулась к повару, наливающему суп с ядом в тарелки, с безобразной ухмылкой. Энн вгляделась в его лицо, так как не могла его рассмотреть, ведь отвлекалась на то, что он говорит и готовит, и тут вскрикнула — у него не было лица. «Вот, что делает месть с людьми», — прошептала она с ужасом.       — Что ты говоришь, Мышь? — спрашивает повар, накладывая второе блюдо на тарелку. — Думаешь, это месть превращает людей в безликих существ? Нет, Мышь, ты не права. Их превращает боль. Боль, которую они испытали. Счастливо оставаться, Мышь! Уже иду, король!       А потом сон рассеивается. Джон смотрит на нее, а Энн ждет от него реакции. По его лицу было видно, что он обдумывает сказанное девочкой, а та надеется, что Джон не скажет «Ты сошла с ума, Энн Бермет». Или скажет одним словом «бред». Но нет. Не Джон. Он не может так сказать — сейчас она это понимает, но тогда — нет. Они сидят и не нарушают воцарившуюся тишину несколько минут, пока Джон не говорит:       — Как часто ты приходишь сюда, на луг? — спрашивает он, а Энн понимает, почему именно этот вопрос. Можно же задать много чего по теме — например, почему тебе снятся такие сны, или почему ты их зарисовываешь, может, тебе их еще в маленький розовый дневничок с надписью «Dreams» записывать? Но нет. Надо спросить что-то странное, из-за чего Энн впала в ступор. — Что-то не так?       — Нет, я просто задумалась, — пожимает плечами девочка, — я не очень часто здесь бываю. Мое любимое место вообще другое, поле. Оно просто прекрасное… Слушай, может, сходим туда, скажем… Завтра? Или сейчас, мне надоело уже смотреть мои рисунки и обсуждать сны. — Джон усмехнулся, из-за чего Энн вновь в замешательстве. Но потом он кивнул и они вместе пошли на поле.       Вообще, если полностью рассказывать вам о таком человеке, как Энн, то нужно упомянуть, что она любила учиться, редко выходила из дома и гуляла с друзьями — хотя какие друзья, у нее их не было. Наверное, если Джон — теперь ее единственный друг, то его можно считать лучшим другом, это ведь так работает? Даже если она знает его буквально полчаса, это должно сработать. Самое обидное, что мальчик выглядит, как душа компании, который никогда не сидит на месте и просто учится, читает или что-то рисует, он вечно гуляет с многочисленными друзьями допоздна, совершенно не задумываясь о завтрашнем дне. Только вот у Джона есть много друзей, а у Энн их никогда не было, если родители не считаются. Хотя, это вполне можно объяснить — ей всего лишь семь лет, да и в детский сад она не ходила, вечно сидит дома. Только вот сейчас Энн не хочет это признавать — ей кажется, что в какой-то момент Джон просто скажет, что его зовет его л у ч ш и й друг, и он уйдет и никогда не вернется. Да, думает Энн, это абсурдно делать первого встречного человека, что старше тебя лет на пять, своим лучшим другом, но это мой единственный друг.       — Блин, вот ты всегда такая? — неожиданно долетает до нее. Она смотрит на Джона с непониманием, от чего тот закатывает глаза и повторяет вопрос. Боже, господи, за что, за что, — вертится у Энн в голове, — почему если ты гуляешь с человеком, очень много неприятных ситуаций? Господи, как же стыдно, — думает Энн и вздыхает. — Просто мы говорим, говорим, а потом ты берешь — и уходишь куда-то в себя и не слушаешь меня вообще. Как мне с тобой тогда общаться?       — Прости, — Энн трогает рукой свой локоть, и повторяет, — прости, я просто задумываюсь. Очень много задумываюсь. Прости, о чем ты говорил?       — Я спрашивал, ходишь ли ты в художку, — повторил Джон. Энн помотала головой и увидела, что не понимает теперь он, — как это? Ты же художник, нет?       — Вообще, — говорит Энн, — я хочу стать доктором. Я начала читать книжку по биологии, она очень интересная… Сейчас, подожди, вспомню, как называется… М-м-м… А, точно, «Основы такой науки, как биология», вот. Я вообще очень люблю биологию.       — Ты сейчас серьезно? — усмехается Джон. — Вот когда будешь в моем возрасте, я удивлюсь, если ты все еще будешь любить это биологию, — он вновь смеется.       — А сколько тебе лет?       — Мне двенадцать, — говорит Джон. Ого, думает Энн, надо же, я попала прямо в точку. — Ну что, вот и поле.       Энн осмотрелась — все же, это поле было огромным, она никогда не была в этой части поля. Тут очень красиво, — вновь задумалась Энн. Пшеница была ей по пояс, и где-то около колена Джона. Жарило солнце, конечно, сильно, тени не было вообще никакой. А вот и те стога сена, которые, когда Энн впервые приехала в Город, были рядом, сейчас они стоят вдалеке. Тут очень легко засмотреться, но Энн помнит, что дала обещание Джону, что не будет задумываться, а просто погуляет с ним.       — Блин, — услышала она Джона, — слушай, ты случаем не знаешь, сколько времени?       — Да, конечно, — Энн посмотрела на свою руку, и тут до нее дошло, с к о л ь к о сейчас времени. Уже восемь. — Господи, почему летом так поздно темнеет? Меня же тетя убьет…       — Думаю, — шмыгает носом Джон, — она будет только рада, если ты прогуляешься. Ну, что ж, пойдем домой, что ли? Или еще погуляем, мы же все-таки только что пришли, если не считать, что ты минут десять пялилась в одно и то же место… куда-то в небо, короче.       — Прости, Джон, — качает головой Энн, — уж кто-кто, а вот тетя с меня точно три шкуры спустит. Я пойду, хорошо?       — Давай завтра встретимся на том же лугу… где-нибудь в девять утра, чтобы было больше времени погулять? — Энн кивает, после чего идет домой.       Энн смотрит на часы — уже шесть часов утра. Блин, вот почему она так часто задумывается? Только сейчас до нее дошло, что она практически час сидела, держа в руке карандаш и думая, думая, думая, думая. Сегодня был уже конец августа, и Энн готовится к поступлению в школу. Вчера они гуляли с Джоном практически до ночи — ее тете до сих пор плевать, где она шляется, — прямо, как в день их знакомство. Они провели целый сезон, вместе гуляя, веселясь и шутя, надо же. Сейчас Энн испытывает на себе это неприятное чувство расставания с человеком, который уже успел стать тебе дорогим. Но единственное, что заставляет ее улыбаться — на следующее лето она точно поедет в Город. В этом она уверена.       — Эй, Анна, — пришла к ней в комнату тетя. Господи, сколько раз Энн просила тетю называть ее по имени? Энн. Что тут сложно запомнить? Но тетя вечно называет ее Анной, вот почему? — ты готова, сегодня поезд?       Энн кивает и продолжает рисовать. Тут до нее доходит, кого не хватает на ее зарисовке. Она нарисовала поле, ночь и себя. Но забыла Джона, который гуляет рядом с ней.