Что там в лесу?

      — Я пойду погуляю, мам, — говорит Энн, доедая свой обед. Мама кивает, и девочка выходит из квартиры. Кажется, то время, за которое она преодолела путь от дома до леса, безумно сократился — или же она просто не заметила, как дошла до окраины города. Впрочем, Энн склонялась больше ко второй версии, нежели к первой. Дует холодный осенний ветер, но Энн совсем не холодно, даже наоборот — она встала на огромный камень прямо напротив леса, и ветер продувает ее, а Энн приятно от ощущения управления всем этим воздухом.       Энн Бермет уже десять лет, совсем недавно она пошла в четвертый класс, и понимает, что ей очень нравится учиться. Все ее одноклассники на полном серьезе в описании школы употребляют нецензурные слова, пока Энн лишь легонько отшучивается по типу «да-а-а, меня тоже уже достала эта школа», чтобы ее не считали занудой. Девочка не считает себя занудной, ведь она, конечно, отдыхает от школы, как нормальные люди — рисует, пишет рассказы, иногда слушает музыку — ее лучший друг подсадил ее на довольно-таки классную группу. Только вот вопрос — если Энн расслабляется, не как нормальный человек, то как тогда расслабляются нормальные люди? Особенно ей нравится окружающий мир — как ей говорил Джон, он потом разделится на географию, биологию и историю. Все же, Джон до сих пор не верит, что Энн будет нравиться биология. До шестого класса, в котором и был затеян спор, Энн осталось два года, и она полностью верит в себя. С Джоном они стали общаться гораздо чаще — у Энн есть его номер, они довольно часто звонят друг другу, а на лето Энн приезжает в Город, да, каждое лето. Оказалось, Джон тоже не из этого городка, но он живет еще дальше, поэтому встреча в каком-то другом месте — это всего лишь мечты.       Энн шмыгает носом и застегивает свое серое пальто — все же, сентябрь сентябрем, но холода уже наступают. Девочка шарит рукой у себя в карманах в поисках денег и находит счастливые пару бумажек с нужным номиналом, которых хватит, чтобы купить кофе. Да, Энн пьет кофе — мама говорит, что ей и ее сердцу можно пить только кофе, разбавленное с молоком, как девочка и делает. Если честно, ей не нравится неразбавленный кофе — она считает, он слишком горький, а вот кофе с молоком это ее.       — Кофе с молоком, — говорит Энн и протягивает руку с деньгами. Продавщица кивает и уходит.       Через какое-то время Энн вновь возвращается на окраину города. С того момента, как она пошла в школу, находящуюся довольно далеко от ее дома, у Энн есть что-то типа карты, по которой можно ездить в метро бесплатно. Нет, конечно, мама платит каждый месяц сколько-то денег, но, если признаться, Энн это не особо интересовало. Самое главное, что матери, как и тете, наплевать, где она гуляет, главное, чтоб только Энн вернулась к пяти — темнеет раньше, это да. Если в Городе не было интересных мест, на что можно посмотреть, то в городе, где живет Энн — таких мест множество. За последний третий класс и начало четвертого она исследовала полностью все станции юго-восточного округа — их там было не особо-то и много, учитывая, что она ездила кататься по городу практически каждый день — если не много задавали, а если уж много, то приходилось откладывать прогулки на другой день. Холодный ветер слегка продувает Энн, от чего та морщится, но потом выпивает первый глоток кофе и чувствует, как тепло растекается по всему телу. Энн выдыхает скопившееся в ней тепло и видит ту дымку, повисшую прямо над ней.       — Энн! — вдруг слышит она и оборачивается в сторону города, но… там никого нет. Какое-то непонятное чувство засело в ней и не дает насладиться моментом. — Энн! — неужели ее кто-то зовет из леса? Такого быть не может. «Энн, Энн!» — слышит девочка свое имя еще несколько раз.       Это странное чувство пустоты в животе засело еще глубже, от чего Энн стало холоднее. Гораздо холоднее. Энн отпила еще немного кофе, но не почувствовала того былого тепла, что растекалось по телу. Не где-то рядом, а прямо в голове раздался голос, который повторял одни и те же слова: «ты и так очень странный человек». Ты и так очень странный человек! Ты и так очень странный человек! Ты и так очень странный человек! Слова вертелись, повторялись, смешивались; голова заболела жутко, Энн попыталась закрыть уши руками, но она и так не слышала никаких звуков извне, лишь один и тот же голос внутри нее. Ты и так очень странный человек! Ты и так очень странный человек! Ты и так очень странный человек! — кричало и кричало… что-то, ведь Энн не может назвать это своим подсознанием или совестью. Что она сделала в этой жизни не так? За что ей это все?         — Энн, — и в эту секунду все прекратилось, от чего Энн глубоко выдохнула, после чего открыла глаза и увидела перед собой… никого. Впрочем, это и так странный день. В этот раз девочка уже не так уж сильно и испугалась и удивилась. — Энн, это я. Я, Энн, это я, Джон.       И тут девочка увидела перед собой самого Джона. Он был все тем же — улыбчивым парнем с вечно путающимися русыми волосами, которые он недавно начал на ночь заплетать в косички, чтобы на весь следующий день они были кудрявыми. Энн призналась самой себе, что Джону очень идут эти кудряшки. Только вот стоп. Джон ей казался намного выше при последней встрече. Да и одежда на нем какая-то знакомая… точно. Энн вспомнила — та же светло-фиолетовая рубашка его отца, которая висела на нем как мешок, те же светлые джинсы по колено, только вот теперь — для реалистичности — на нем и кеды. Для реалистичности, — повторила Энн.         — Ты же мой сон, я права? — Джон кивает. Энн усмехается — раньше ей нужно было меньше времени, чтобы понять, правда это или сон. Может, это плохо? Хотя нет, думает Энн, это обычное явление — реалистичный сон. Копия Джона, смотря на усмешку подруги, продолжает:         — Я нереален, ты права, — он шмыгает носом по-другому, не так, как Джон, — но вот реальный Джон может ответить тебе. — выждав паузу, он продолжает. — Ты же всю жизнь хотела узнать, почему тебе стали сниться эти странные и непонятные никому сны, я ведь прав? Ты никому не рассказывала, потому что боялась, что тебя отправят в психушку, только вот я об этом знаю, я ведь твое под-соз-на-ние.       Эта копия еще и насмехается. Насмехается над ней, над Энн. То есть, фактически, думает девочка, она насмехается сама над собой, потому что мое подсознание. Стоп, — размышляет она, — то есть, получается, что я — это Джон? Да не, бред какой-то — вздыхает она. Господи, как же хочется врезать своему же подсознанию в эту минуту. Мало того, что так жестко насмехается над собой же, так еще и врет. Энн всегда знала, что настоящий Джон понимал все, что она говорит. Обратное случалось лишь в некоторых моментах, да и то, когда Энн сама ничего не понимала — такое бывает со снами, иногда. Девочка знала, что в один день она может проснуться и ничего не понять в своем сне, который помнит весь даже до самых незначительных событий. Один раз, совсем недавно, ей снился такой сон. Там она была доктором, хирургом, причем довольно-таки известным, если верить событиям сна. Энн встретилась, по-видимому, со своим другом, который сказал ей об операции на сердце. У девочки уже тогда затряслись колени — господи, вот бы она проснулась до этой операции, пожалуйста. Перед самой операцией она встретилась с родителями мальчика, который сейчас находился в коме. Родители сказали ей лишь одну фразу «если вы проснетесь, то он не проснется никогда». После сказанных ими слов Энн проснулась в холодном поту в три часа ночи. Она прошлась до кухни и взяла в руки банку воды, как вдруг услышала слова «а вот он не проснется уже никогда». Эти слова произнесло ее подсознание, которое предстало сейчас перед ней. За что все эти сны, подсознание?       — Джон понимает все мои сны! — не в силах сдерживать свой гнев, крикнула Энн, сама удивляясь мощности своего голоса. — Это ты лишь все придумал!       — Ты думаешь, он правда все понимает и ему интересно с тобой беседовать, да, Энн? — девочка кивнула, от чего подсознание громко рассмеялось прямо ей в лицо. — На самом деле все проще, Энн. Думаю, это просто нужно, чтоб к тебе подмазаться, вот поверь. Ему что-то от тебя нужно, это я понял сразу, — начало расхаживать по траве сознание, — только вот за эти несколько лет я не мог понять, что. Но сейчас я понял. Ему не нужно от тебя ничего, Энн. — оно говорило довольно серьезно. — он хочет, чтобы ты жила сча-стли-во.       — Ты сейчас серьезно? — Энн даже не поверила своим ушам.       — Да. — ответило подсознание. — поэтому я кое-что понял. На эти, именно эти каникулы Джон покажет тебе что-то в лесу. То, что сможет спасти тебя от этих странных снов. Не я управляю ими, нет. Пойди за Джоном, ты же ведь хочешь спастись от этих непонятных снов, я прав, Энн?       — Я… я не знаю, — замешкалась Энн. Этого она точно не ожидала. — Откуда ты это знаешь?       Подсознание пожало плечами, после чего сказало что-то невнятное по типу «тебе пора просыпаться, Энн», после чего девочка будто вновь провалилась в сон, только оказалась уже в реальности. Будильник не прозвенел — на часах было около десяти утра, а также… стоп. Что не так со временем, сегодня же сентябрь… и тут Энн вспомнила весь приснившийся ей сон, который та уже стала забывать. Значит, вот к чему ей снился этот сон. Сегодня начинается июнь, и сегодня она едет в Город. Да, именно сегодня.       Энн встала и принялась одеваться. Задумчиво-грустное настроение началось уже с самого утра, хотя обычно слова «утро» и «думать» Энн не перечисляет к синонимам — скорее, наоборот. Через несколько минут в комнату вошла мама, чтобы разбудить девочку. Убедившись, что Энн уже на ногах, мать покинула комнату. Кружка кофе, несколько весьма точных бросков пенала, книг и того же самого блокнота — он уже давно исписан, но для Энн он всегда останется чем-то типа блокнота удачи. И последней вещью стал ее новый блокнот, в котором она уже все раскрашивала.       Некоторый отрезок времени, когда она вместе с матерью добиралась до вокзала, вновь исчез из головы Энн — хотя, уже нечему удивляться, я права? На сонную и задумчивую голову все может оказаться не тем, чем кажется. Но сейчас Энн уже едет в поезде, приближается к Городу — вновь то же поле, что и всегда, те же яркие желтые цвета пшеницы, которое всегда нравилось Энн. Какое же это счастье, приезжать в какую-то местность, что тебе, как дом, и понимать — здесь ничего не меняется, как было в твоем детстве. В ушах играет музыка, в руках блокнот и остро наточенный карандаш — сегодня Энн хочет нарисовать именно Джона, только Джона. Того самого Джона, что сегодня пришел к ней во сне; того самого двенадцатилетнего Джона, что проявил инициативу, из-за чего они и познакомились. «Большое спасибо тебе, Джон», — шепотом произнесла Энн. Засмотревшись на пейзажи поля, сменившиеся не менее привлекательные леса, о которых говорило подсознание, и заслушавшись любимой группы, Энн не заметила, как поезд прибыл в Город. Конечная.       Еще из окна Энн видит Джона, сильно вытянувшегося с прошлого года, но все с теми же милыми русыми кудряшками и в огромных черных очках, которые смотрятся на нем просто смешно. Вновь на Джоне огромная мешковатая рубашка — на этот раз, зеленая в черную крапинку, и джинсы, на этот раз тоже, как ни странно, черные. Джон улыбается и делает вид, что совершенно не замечает Энн, подходящую к нему с чемоданом и рюкзаком. Рядом с Джоном стоит тетя Эмили, которая встречает Энн теплыми объятиями и традиционным «как ты подросла, Анна!». Да, она-то подросла, только вот тетя до сих пор называет ее неправильно.       — Ну привет, Энн, — усмехается Джон и на секунду снимает с себя эти черные очки, проявляя миру свои серые, но такие яркие, глаза. — Ты все еще мечтаешь стать доктором, или пыл остыл, как всегда?       — Не дождешься, — усмехается Энн и через секунду хватается ему за шею и крепко обнимает со словами: — господи, Джон, как я долго ждала нашей встречи.       Джон говорит что-то невнятное, видимо, жалуется, но потом все-таки обнимает Энн и начинает вновь что-то рассказывать про физику, как и по телефону. Еще в поезде Энн пообещала напомнить самое себе — нужно сказать Джону о том сне про Джона, как бы иронично это не звучало. Только вот сейчас парень так увлеченно рассказывал про физику, что Энн даже прониклась, и ей было интересно слушать все его рассказы. Девочка смотрела, как Джон идет в этих смешных черных очках, думая, что выглядит модно — ну или это пост ирония. Весь мир это пост ирония. На улице стояла теплая погода, как Джон говорил вчера, цитирую: «я приехал сюда около недели назад, так вот. Погода уже давно такая жаркая, прямо вообще». Наверное, на улице стояло за 30 градусов — это чувствовалось, — но Энн даже не пыталась отвлечься на телефон, потому что знала — ее интернет здесь точно не ловит. Да и раньше она как-то обходилась без интернета, зачем нарушать ностальгию.       Тетя шла сзади и, видимо, даже не хотела проникнуть в суть их беседы, и если обычно она просто шла и молчала, то в этот раз у нее либо много вопросов, либо ей просто надоело быть тенью отца Гамлета. Эмили на несколько секунд прибавила шаг, после чего догнала пару и перебила Энн:       — Ну что, Анна, как там со школой? — от неожиданности Энн дернулась, после чего услышала тихий смех Джона и какой-то его невнятный шепот. — Ты еще не передумала быть биологом… стой, подожди, этим… ну стой, твоя мать рассказывала мне, я же помню…       — Она хочет стать врачом с малых лет, миссис, — Энн не смогла сдержать смешок — неважно, какие слова говорит Джон, нельзя воспринимать его всерьез, когда он в этих очках. Еще хочет умом блистать, ага, да. — Вы точно ее тетя? Может, у Энн нет никакой тети…       И все же, Энн до сих пор считает, что лучшая тактика Джона — заговорить людям зубы, у него это всегда получается. Кроме, конечно, самой Энн, потому что та очень любит с ним общаться и никогда не устанет. Как потом оказалось — у Джона особо то и нет друзей, только так, парочка в своем городе. Но, как говорит он, Энн всегда будет его лучшим другом. И неважно, общается он с ней вживую или по телефону — они общаются всегда. Тетя, поняв, что лучше даже не начинать беседу, а оставаться просто квартиродателем, и все. Вообще, если девочка будет разбираться со своими отношениями к тете, она может сказать лишь пятьдесят на пятьдесят — никогда особой любви к ней Энн не испытывала, но все же надо брать в счет тот факт, что видит ее раз в год целый сезон, целых три месяца, около двенадцати недель.       — А ты все-таки не изменилась никак, — усмехается Джон, тряся девочку за плечо, выводя ее из раздумий, — все еще задумываешься постоянно и не отвечаешь, когда тебя спрашивают. Я ведь прав, да, Энн?       Стоп. Тут девочка кое-что вспомнила. Эта фраза — «я ведь прав, Энн?». Джон никогда доселе ее не говорил. В первый раз эти слова от «него» Энн услышала в своем сне накануне. Джон что, только что спародировал самого себя из сна? Тьфу, думает Энн, он что, только что спародировал мое подсознание? Так, надо забыть это. Забыть-забыть-забыть. Нужно продолжить разговор с Джоном, только вот что у него спросить?..       — А что ты хотел узнать? — самый лучший вопрос, думает Энн. Из возможных, конечно. Пока все идет гладко.       — Я несколько дней назад нашел просто прекрасное место в лесу, оно тебе очень сильно понравится, вот гарантирую, — быстро протараторил Джон, будто хотел сказать это целую вечность. Потом он несколько секунд промолчал, набрал воздуха и продолжил свой монолог. — Там просто ну очень красиво, особенно ночью. Да, если ты спросишь, я был там ночью, там светлячки летают, именно синие, даже голубые… помнишь, твой любимый цвет голубой? Я помню. Так вот, и там множество светлячков, что даже фонарик с собой брать не придется. Мы можем даже взять спальные мешки и переночевать там, это же просто прекрасное место, я прав, Энн? — Энн задумывается — Джон всегда умел хорошо описывать свои действия, местность, да и вообще все на свете, поэтому описанные им светлячки, лес, спальные мешки и все это звучит так атмосферно, что Энн не может не спросить — когда Джон хочет ее туда отвести. Что она, впрочем, и спрашивает. — Я думаю, мы можем завтра днем встретиться, скажем, в шесть часов вечера. Потом погулять несколько часов и лечь спать прямо на той поляне. Будет классно, как считаешь?       Энн кивает. Через некоторое время они доходят до дома Эмили, и Джон обнимает девочку со словами «значит завтра в шесть, до встречи», махает и уходит в сторону своего дома — в его доме Энн была не один раз и может со стопроцентной точностью сказать, что Джон там бывает только, чтобы поспать. В его комнате стоит безукоризненный порядок, как говорит Джон, он не пользуется вообще ничем — просто приходит домой где-то к восьми или к девяти, гуляя весь день, несколько часов проводит за ноутбуком, а потом ложится спать. Когда Энн пришла к Джону домой в Городе в первый раз, она даже заметила — книги на полках, ковер, шкаф, все покрылось пылью. Даже железная дорога, что была прямо на полу, уже очень давно стояла без дела. Сама комната даже не пыталась чем-то отличатся от других. В ней не было никаких воспоминаний — во всех местах Энн чувствует этот приятных запах воспоминаний, пусть даже не знает каких, но тут этого запаха просто нет. Здесь вообще ничего нет. Даже тогда Энн почувствовала тоже самое — когда весь мир кажется таким пустым и непримечательным. Но тогда они зашли к Джону всего лишь на несколько минут, после чего сразу же пошли на главную площадь Города к фонтанам, поэтому это неприятное чувство пустоты сразу же развеяло летним ветром, а потом и вовсе сменилось смехом и шутками, водой из фонтанов и ощущением жаркого дня.       В уши вставлены наушники, играет любимая песня, Энн слышит эти басы, прекрасное соло на гитаре, зарисовывая Джона в этих смешных черных очках с этими длинными кудряшками, которые ему уже до груди — господи, он когда-нибудь пострижется? Энн усмехнулась — это прозвучало вполне уморительно, только вот представить Джона с короткими волосами невозможно вообще. Это будет точно не Джон. На часах было уже за полночь, но Энн даже не подумывала ложится спать или хотя бы готовится ко сну — она прямо как пришла, в джинсах, огромной рубашке — не такой мешковатой, как у Джона, но все же такой большой и уютной, так и сидела вот уже несколько часов, слушая любимый альбом и рисуя. Интересно, а сегодня ночью к ней придет это подсознание? Захочет ли оно с ней пообщаться про Джона, про тот лес, в который парень захочет ее завтра привести? Энн усмехнулась — это было бы интересно. Возможно, их первая встреча не самая лучшая встреча на свете, но, возможно, вскоре они смогут найти общий язык и даже станут друзьями — все может быть, как знать.       — Это было не очень-то и хорошо, Анна, — вдруг пришла в комнату тетя. Вот это было неожиданно. Энн быстрым движением положила блокнот под подушку и сняла наушники. — Я думала, ты хочешь со мной пообщаться, я же… твой родственник, я права? Не надо было Джону вообще ввязываться в н, а ш с тобой разговор, Анна.       — Эмили, во-первых, я — Энн. — выдыхает девочка.       Что ей еще можно сказать? Возможно, шутка была и слишком жесткой — хотя Энн она так таковой не казалась, — но на то и есть шутки. Это же все не всерьез. Правда, сейчас объяснять человеку, полностью серьезно настроенному на длительную беседу, будучи сильно уставшей, Энн не хотелось, поэтому она лишь сказала что-то невнятное по типу «не надо было лесть в наш разговор, Эмили», искренне надеясь, что тетя не разберет. Черт, она разобрала. Эмили встала с кровати и, закончив беседу громким «я не буду с тобой разговаривать, пока не извинишься, Анна!», тетя покинула комнату, шумно хлопнув дверью.       По идее, сейчас Энн должна злиться и обзывать тетю разными ругательствами, но есть одна проблема — девочка сейчас слишком сильно устала. Она глубоко выдохнула и посмотрела на все те же часы на руке, которые бережет вот уже несколько лет — ровно час ночи. Пора бы уже ложится спать. Под карандашом был блокнот с нарисованным Джоном, который улыбается в этих очках и говорит что-то про физику. Слишком что-то умное. Энн дослушивает свою любимую песню, смотря в стену, после чего идет в душ.       Перед тем, как раздеться, Энн смотрит на себя в зеркало — как она и была три года назад, так и осталась. Все с теми же рыжими короткими волосами, которые у нее никогда никто не сможет определить — кудрявые они или прямые, потому что на свою прическу Энн откровенно плевать, поэтому одна часть ее волос причесана так, другая — совершенно по иному. У нее, как и по сценарию, зеленые глаза, из-за которых все в школе называют ее стереотипной ведьмой. И плюс еще эти незатейливые веснушки, которые Энн стала замазывать тональным кремом. Интересно, есть ли еще на свете люди с такими же странными снами, как у нее? Почему именно ей больше нравятся ее сны, чем реальность? Джон — прекрасный человек, единственный, кто приносит хоть какое-то счастье в ее бессмысленную скучную жизнь. Энн никому в этом не признается, даже себя, но, хоть она и учится хорошо, девочка уже давно забила на эту биологию и свое рвение быть доктором. А ее сны — это вознаграждение за прожитые ужасные дни один за другим. Интересно, думает Энн, можно ли остаться во сне на более долгое время, чем один день? Горячая вода смывает все размышления вместе с усталостью. Энн глубоко вздыхает, выходя из душа уже в мешковатой ночнушке. Завтра она должна сделать много дел, а вот сейчас Энн ляжет спать. «Спокойной ночи, Джон», — отправила она другу. Надо же, интернет в этом Городе все же работает. Пора ложиться спать.       — Под чем ты был, придумывая этот сон? — усмехается Энн, выпивая мохито за столиком в какой-то кафешке. Напротив нее сидит ее подсознание, на этот раз представшее к ней в виде ее любимого актера. — Ты вообще понимаешь, что это полный бред? А еще спрашиваешь, как я так догадалась, что это сон. Ну ты даешь конечно… слушай, а мне тебя что, называть подсознанием? Или у тебя есть имя?       Сегодня Энн проснулась в этом же кафе и сразу же поняла, что это сон — понять это было совершенно нетрудно. Небо было необычного желто-оранжевого цвета, все в светло-желто-зеленых облаках, а еще этот странный запах — он напоминает запах в больницах и аптеках. Энн много гуляла по улицам, но такого запаха лекарств никогда не было. А самое интересное, что в этом кафе прямо напротив нее сидели два огромных жука — выше ее — один во фраке и цилиндре, а другой, видимо, это самка, в розовом платьице и огромной шляпе с цветами. У этих двух жуков, наверное, было свидание, они ели мороженое и о чем-то увлеченно болтали, но Энн не могла разобрать ни слова. Тут неожиданно послышались крики по типу «спасайся, кто может», что несказанно заинтересовало Энн. Она обернулась на проезжую часть, около которой было кафе, и увидела огромного осьминога, который прибыл в странный город прямо с причала. Он кричал что-то нечленораздельное, но, почему-то, все остальные его понимали, ведь даже те увлеченные жуки обернулись на пришедшего и с ужасом на лице слушали этого осьминога.       — Привет, — неожиданно послышался голос сзади. Энн догадалась, что это было ее подсознание. Слишком уж он выделялся своей обычностью — впрочем, как и Энн — от всего остального мира. — Ну что, как тебе этот город?       Подсознание показало Энн указательный палец, говоря что-то типа «секундочку», после чего убежало в само кафе. Оно вернулось через несколько минут с двумя огромными порциями мороженого, поставило их на стол, за которым сидела Энн, и присело. Девочка даже не стала пробовать это мороженое — слишком уж оно странно выглядело, а еще… господи, подумала про себя девочка и ужаснулась, увидев какое-то движение в этой порции, из-за чего отодвинула стакан от себя и задала подсознанию эти два вопроса.       — Хм… — подсознание откусило огромную часть мороженого. Энн смогла лицезреть огромных бабочек и мотыльков, которые были похоронены в этой порции, после чего девочке пришлось кое-как справляться с тошнотой. — Вообще, ты, конечно, можешь называть меня, как хочешь, мне в принципе плевать-то. А так — не, у меня нет имени. Я же просто долбанное подсознание, Энн! Ого, кто готовил это мороженое? Оно же восхитительное, попробуй, серьезно. — Энн откашлялась, не ожидая такого вопроса — как вообще можно есть… это? Он же не собирается… господь всемогущий, лишь успела подумать Энн, как увидела, что подсознание ест бедных мертвых бабочек. Девочка хотела спросить, как он может это есть, но тошнота подошла к горлу, из-за чего Энн с огромной скоростью убежала.       Ботинки, бережно оставленные на берегу, спокойно ждали свою хозяйку, которой, к слову, впервые понравилось что-то в этом мире, и это было озеро. Красивое, переливающееся разными цветами, озеро, внушало доверие теплоты. Впрочем, оно и не обмануло — вода и вправду была теплой, даже горячей. Прочистив желудок, Энн поняла, что не сможет вернуться в то кафе — слишком уж эта сцена была мерзкой, поэтому оставался лишь один вариант — дождаться пробуждения на этом озере. Оно выглядит очень красивым, подумала Энн, после чего сняла ботинки вместе с носками, завернула штаны до колена и ступила ногами в воду. Теплая вода, невероятно солнечный день, с каждой секундой все поднимающееся и поднимающееся настроение — все это как нельзя радовало Энн.       — Интересно, — Энн говорили, что если ты понимаешь, что разговариваешь с собой, это не шизофрения. А вот если тебе уже мерещится собеседник — то тогда уже надо что-то делать. Вообще, девочка очень любила поговорить с собой и не считала себя сумасшедшей. — Если это сон, смогу ли я делать то, что хочу? Например, летать?       Ее мать всегда любила всякие гороскопы и сонники в отличии от Энн — та считала это все лишь придуманными людьми оправданиями для случившихся с ними вещей, не более. Возможно, какая-та взаимосвязь между снами и происходящими наяву обстоятельствами и была, но Энн в нее не особо-то и верила, поэтому не читала сонники вообще. Стоя по колено в воде, Энн думала о том, сможет ли она взлететь, из-за чего вспомнила случай, который запомнился ей на очень долгое время. О нем она не рассказывала никому — даже Джону — ведь считала, что ее сочтут сумасшедшей, как сейчас, наверное, считает мать. Вообще, если с отцом у Энн довольно хорошие отношения, то с матерью — совершенно нет. Обычно Энн не пересекается с матерью — та приходит из-за работы и каких-то там дополнительных занятий очень поздно, когда девочка уже спит, но иногда случается такое, что Энн вдруг понадобится что-то купить в магазине — скажем, новые рубашки, поэтому на выходных она и мать отправляются вместе. Энн на такие походы берет с собой наушники, а мать, зная это, идет со своей лучшей подругой-соседкой, и, думая, что Энн не слышит ничего, обсуждает с этой подругой свою дочь. Когда до девочки это дошло, она решила делать вид, будто слушает музыку — чтобы узнать, что же мать о ней такого говорит.       В тот день, из-за которого мать считает девочку сумасшедшей, Энн приснился нормальный сон. Впервые за много лет — такие сны начали ей сниться, когда Энн пошел седьмой год, а сейчас она уже «давно взрослая». В этом сне Энн вышла прогуляться — как обычно, в наушниках. Она была на даче — не в Городе, а на даче у своих родителей. Девочка шла по полю, в ушах играла любимая песня, заставляя губы Энн слегка шевелиться — это же прекрасные слова, как их не подпеть? Девочка подошла к дереву и потрогала его теплую кору, после чего уселась покататься на самодельных качелях. Проснувшись, у Энн не было такого чувства, будто сон оборвали. Было другое, приятное чувство законченности действия. Встав, девочка загорелась желанием зарисовать свою руку на коре дерева, зарисовать луг, зарисовать небо, зарисовать все, что ей приснилось, до самой неважной детали — все, все, все…       «Что это?» — спросила мать, увидев рисунок. Да, он слегка получился странным и непохожим, но Энн следовала другой логике — Джон бы узнал, что здесь нарисовано. Джон бы понял, что за сон приснился Энн. Джон бы тоже почувствовал ту прекрасную магию забытья и добра, что была в этом сне. Да и вообще, Джон — это Джон. С Джоном Энн нравилось — ему не надо объяснять свои рисунки, сны и мысли, он все поймет без слов, он очень умный и удивительный человек. Умный, удивительный, — задумалась Энн, — уверенный, умиротворенный, сколько всего слов на «у» можно сказать про него, а ведь это только одна из тридцати трех букв. Интересно, продолжала размышлять Энн, что можно сказать про Джона на букву «ы»? Или «ъ»?..       — Я с тобой разговариваю, Энн, — девочка неожиданно услышала голос матери где-то вдалеке. И только после нескольких секунд размышлений, где она, и где мать, Энн поняла, что она все еще на их кухне, все еще в квартире, все еще перед матерью, все еще показывает свой рисунок поля, деревьев, рук и коры… только вот ее мать — не Джон, она не может понять все без слов. — Я спросила тебя, Энн, что это? Что за бред ты нарисовала? Какие-то непонятные закорючки, мазки, что это? Я думала, ты считаешь себя художником, а ты рисуешь эти непонятные закорючки и формы… знаешь, Энн, я не хочу говорить тебе ничего плохого, но просто ты должна рисовать то, что поймет мир, а не то, что хочется тебе. Так принято. — Ч-ч-что? Неожиданно Энн стало так плохо, сразу же заболел живот, а руки сами принялись мять концы холста, чтобы хоть чем-то себя занять. Девочка еще несколько секунд смотрела на свою мать, которая что-то продолжала говорить, но Энн не могла разобрать ни слова. Как будто она оглохла, или в наушниках. Не может понять ни слова. Ни слова о своем творчестве. Нельзя это просто так оставлять, нужно сказать что-то в ответ!       — Почему это я должна рисовать то, что хочет мир? Я должна рисовать то, что вижу, что меня вдохновляет, что нравится человеку, для которого я рисую, что может понравится самой мне, я могу продолжить список, мам. Но если мне не нравится то, что хочет от меня кто-нибудь, почему я обязана это рисовать? — Энн выпалила это залпом, не останавливаясь на словах, говоря их какой-то огромной кучей, даже забывая следить за речью и думать о том, что говорит. Полностью истощив свой запас воздуха, девочка принялась набирать его в легкие вновь, пока мать пыталась разобрать сказанное ей и подумать над ответом.       — Тогда скажи мне, — глубоко вздохнула мать. Господи, думает Энн, она общается со мной, как с маленьким ребенком. Мне уже девять лет, я могу отвечать за свои действия, надо общаться со мной так, как с нормальным человеком! — Что ты тут нарисовала, Энн?       — Свой сон, мам, — зло говорит Энн. Пора заканчивать эту беседу. — и тут все ясно и понятно. Мне ясно и понятно. А если это непонятно кому-то, то тогда это не его проблемы, а не мои, мам.       После этого случая мать и стала следить за всеми рисунками своей дочери, а через несколько месяцев девочка даже услышала разговор матери и отца в другой комнате — ее мать быстро и очень высоко тараторит, а отец медленно и низким голосом отвечает, стараясь «отвечать конструктивно». Ее мать начинает кричать, пытаясь что-то яростно доказать отцу, а тот просит ее говорить потише, иначе она разбудит Энн, которая и так не спит. Мать начинает кричать на него, и Энн отчетливо слышит слова: «я люблю нашу дочь, в отличии от тебя, поэтому я хочу как лучше для нее! Пойми, если мы не сделаем ничего сейчас, то потом не сможем сделать ни черта! Ты не понимаешь, если у нее есть какая-та психическая болезнь, то мы обязаны сводить ее к психологу, понимаешь?! Так будет лучше для нее!». Прекрасно, думает Энн и вздыхает. Слишком громко, да ну и ладно. Ее мать думает, что она сумасшедшая, а это только из-за ее рисунков и странных снов. Надо бы сразу позвонить и рассказать об этом Джону — думает Энн, — он бы сказал, что-то по типу «больше не показывай ей свои рисунки, не говори о своих снах. Так она не будет ломать тебе жизнь, таская тебя по психиатрам», но девочка, набирая номер, вовремя останавливается — а если Джон скажет не так? Если он тоже посчитает ее сумасшедшей? Это же ее единственный друг…       — Ты права, — вдруг слышит Энн и возвращается из своих раздумий. Она видит свои ноги в воде и несколько огромных рыбешек, что вьются вокруг нее. Надо же, просто вьются, и все. Энн оборачивается — там стоит подсознание. — Кстати, ты так и не придумала мне имя. Думаю, тебе бы луч…       — Можно я буду звать тебя Джоном? — перебивает его Энн. Она удивляется своему надрывному тихому голосу.       — Почему именно так?       — Просто Джон — мой лучший друг, он как я. А ты и есть я. Хорошо, Джон?       Подсознание кивает. Джон кивает, после чего приближается к реке — тоже снимает ботинки с носками — подходит вплотную к Энн и берет ее за руку. «Уже утро, — слышит Энн, — тебе пора возвращаться. Сегодня вы с Джоном пойдете вместе на ночевку, в лес. Увидимся, Энн» — говорит Джон. Энн несколько секунд смотрит на него — подсознание поменяло свой облик на джоновский, так что теперь девочка видит его непричесанные кудряшки, огромную рубашку и шорты — впрочем, как всегда. Энн смотрит на него несколько секунд, потом задает вопрос «ты придешь ко мне на следующую ночь? Какой сон будет следующим?». Джон пытается что-то ответить, но Энн его не слышит, потому что просыпается.       Она поставила будильник на два часа дня с пометкой «не забудь подготовиться», даже не ожидая, что может так долго спать. Или хочет так долго спать?