Ис риал

***

      — Мне кажется, ты перегибаешь палку, — Чимин смущенно принимает небольшую коробочку из рук макнэ и взглядом намекает, чтобы тот прошел внутрь, — но мне все равно приятно, что ты не забыл про своего милашку-хёна, — ему не терпится уже, наконец, все распаковать, но смотреть на заинтересованные взгляды других куда увлекательнее, поэтому еще чуточку можно потерпеть. Он подождет, когда все соберутся, и откроет, наслаждаясь их довольной физиономией.       — Куда идти? — Чонгук удивленно ведет бровью и мысленно строит планы на этот вечер. Вот он присаживается неподалеку от именинника, вот он берет небольшой стакан из его рук, ему туда наливают соджу. Он элегантненько принимает это и по началу стесняется, попивая маленькими глоточками, зато потом… Его хёны набухаются, и тогда-то и настанет его очередь. Ему да-а-авно хотелось поиграть с пьяными хёнами. Чонгук жмурится, уже ощущая сладковатый привкус алкоголя, чувствует запах перегара в мозгу и улыбается самой своей милой улыбкой. Будто всё так и должно быть, и их любимый макнэ пришел только чтобы мирно сидеть и невинно хлопать глазами, когда речь зайдет о пышногрудых девушках. А потом заткнуть уши, а-ля «я ещё маленький для таких речей, поэтому давайте-ка я отойду и не буду подслушивать разговоры старших». И все, конечно же, с ним согласятся.       — Что за взгляд? — Чимин смотрит на вымахавшего выше его Гука и держит в себе порывы затискать его до потери пульса. До чего же он милый и невинный. — О чем ты там думаешь, Гук-и?       — Что? — Чонгук сначала не понимает, почему рыжий так уставился на него взглядом довольной мамочки, а потом хлопает ресницами. В голове его таки-и-и-е мыслишки, что уши невольно начинают давать алый оттенок. Потому что его хёны совершенно не догадываются, что их Гукич вырос, и жажда алкоголя двигает, возвышаясь над разумом. Потому что он парень большой, ему недавно исполнилось двадцать один годик, значит можно!       — Идти, говорю, куда мне?       — Иди в гостиную, там Хосок-и-хён с Намджуном пришли, ждут, когда остальные свои ленивые задницы дотащат, и по запаху мне кажется, что они начали без меня, — Пак устало вздыхает и трет виски. Руки так и чешутся притронуться к тортику, приготовленному по особому рецепту Сокджина, которого, кстати говоря, тоже ещё нет.       Ну что за безответственность! Чимин же ясно дал понять им, чтобы не опаздывали, чтобы пришли ни минутой позже, а то ух…       Хотя, конечно же, кто будет бояться коротышку, да ещё и в его день рождения?       Даже несмотря на это, радости нет предела. Ему уже двадцать три. Стоп. Пак переводит взгляд на часы. 17:05. Нет, до дня рождения еще три часа двадцать пять минут.       Со временем все подтянулись, остался только вечно недовольный Мин Юнги со своей вечной усталостью. Чимин ждал его полтора часа но, так и не дождавшись, уселся за стол немного поникший и, все-таки взяв себя в руки, натянул радостное лицо, принимаясь за бокалы винишка, такого долгожданного.       — Ну что, почти все в сборе, давайте же нальем бокалы и выпьем за меня прекрасного, — Чимин поднимается с насиженного места и наливает каждому по очереди, потом переводит взгляд на невинного макнэшу, смущенно опустившего взгляд в пол с протянутой рукой, мол, я даже не знаю, хочешь — налей, не хочешь — я и не прошу. Под таким милашеством грех не сломаться, поэтому Пак сжаливается, решая все-таки, что малой уже вырос.       — Пей, привыкать надо уже, — Чимин хлопает его, пока Чонгук почтительно несколько раз кланяется и потом, когда все отворачиваются или и вовсе не обращают внимание, выпивает кружку до дна, скалясь счастливой кроличьей улыбкой.       На сегодня уже есть планы. Сегодня его Тэхен-и будет нежиться под его руками. Главное, чтоб он напился, а потом дело само собой сложится. Чонгук еще раз улыбается, представляя сегодняшнюю ночь, полную красок, и чувствует взросление свое, не чиминово, хотя, на минуточку, день рождения не у него.       А Чимин пусть сам как-нибудь справляется со своими тараканами, в конце концов, Шуга все равно когда-нибудь сдастся. Да вообще эта парочка такая странная, что он тут же готов от них приложиться головой об стену и долбиться всю ночь, лишь бы их заморочки не слышать.       Потому что «Чонгук-а, а что нравится Чимину?». И младший искренне не понимает недоумение и «никакого от тебя толку» от Юнги, когда Чонгук говорит правду. Потому что Чимину нравится «Шуга-хён и когда жёстко». И что в этом непонятного?       И ладно бы это было один раз и только от Юнги, но приходит ещё и Чимин. И тоже со своими «Что со мной не так? Почему Юнги я не нравлюсь?» тяжело вздыхает и всю ночь ломает голову, как бы к нему подкатить. И, главное, все ему жалуются, но никто младшенького не слушает, ведь «маленький ещё в таких делах разбираться».       Да в каком глазу вообще он маленький, а?       Ну, пришлось идти на крайние меры и чуть-чуть им помочь, а дальше они пусть сами выкручиваются. Ибо надоели, надоели их пресловутые словечки, нытье в час ночи и прочее-прочее.       Ей богу, с Тэхеном проще.       — Нальем ещё? — заметно охмелев, Чимин прислоняется губами к горлышку ещё полной бутылки фиг-знает-чего, ибо принёс не он, и глотает оттуда алкоголь с большими глазищами. Точно выпил, подмечает Чонгук, ну и чего там этот голубок так долго? Вечер-то подходит к концу, а ему с Тэхеном нужно траходром устроить, а до этого нужно его уломать на это. А в Чонгуке, вообще-то, горомоны за края выливаются.       — Ой, кто это там шуршит, не выйдешь? — Чонгук обращается, уже заметно подустав от пьяных хёнов, к Паку и рукой на выход из комнаты показывает. Честное слово, придушил бы.       — Что? Я ничего не слышу, — Чимин заглядывает себе за спину и нахмуренно поворачивает голову к макнэ, — обманывать м-м-ик-меня вздумал, мелкий? — и встает, подперев талию руками.       — Я, блять, говорю тебе, зайди в свою комнату и посмотри, — уже срывается чуть ли не на крик Чонгук, поджав руки, а потом обращается к залу пьяных людей, — ну что, устроим игру в бутылочку на желания?       Чимин хочет возмутиться, но слова конкретно вылетают из головы, поэтому приходится отпустить эту идею и плестись по зову макнэ. Ой не поздоровится ему, если он сейчас ничего не найдет ту-у-ут…       Чонгук как может развлекает в соседней комнате своих товарищей, кричит и орёт там, разливая звонкий смех по комнате, но теперь плевать. Перед Чимином во всей красе стоит потрепанный Юнги. Он либо заспанный, либо… Чимин внюхивается, морщится и понимает — он пьяный. И не просто пьяный, он явно набухался до такой степени, что передвигать ногами кажется теперь запредельным. Его голубые волосы разлетелись во все стороны, а на лице красуется небольшая ссадина и милая, по-детски кошачья улыбка, невинная такая. В руках его… ого… небольшая красная роза, правда, если быть точным, то, что от нее осталось — несколько лепестков, острые шипы, прорезавшие упаковку, и размазанные по всему периметру листья. До чего нелепо. — Что? Как? — только и выходит у него, пока он продолжает осматривать запыхавшегося Юнги. Потом взгляд падает за его спину и все вдруг становится ясно. Живет он на втором этаже, и распахнутое окно все подтверждает. Он серьезно пьяный с цветком залез к нему через окно? А двери ему зачем? — Неважно, — Юнги приближается с довольной ухмылкой к нему тягуче-медленно, потом невинно поднимает глаза, смотря исподлобья, и выдыхает. Устал. — Это твой под… — Юнги презрительно смотрит на ошметки цветка и выбрасывает его в сторону, — я твой подарок! — и распахивает свои теплые объятия, — с днем рождения!       Чимину бы засмеяться, но это внимание старшего к нему настолько щекочет сдавшие нервы, что он тяжело выдыхает и с улыбкой обнимает его так крепко, что тому удается с трудом дышать. И Юнги только потом чувствует, как грудь и плечи Чимина подрагивают — плачет.       — Ну ты чего, неужели так не понравилось? — Юнги гладит его макушку ласково, вдыхает запах перегара и улыбается, прижимаясь ближе. — Хочешь, я уйду? Не стоило мне пить…       — Нет! — слишком резко выпаливает Чимин, — ни за что! Я просто думал, что ты не придешь, — отчаянно пытается держать голос спокойным, но затуманенный мозг и каша в голове выдают только это, — это самый лучший подарок, прошу, останься.       — Как я мог не придти? — Юнги садит немного успокоившегося Чимина на кровать и улыбается его покрасневшим губам, — как я мог оставить мою плюшку? — и снова приторно-сладко гладит голову, улыбаясь самой красивой улыбкой.       — Ч-что?       — А ты не понял? Ты мне нравишься, Чимин-и, — и Чимин готов поклясться, что от сердечного приступа умереть не страшно, страшно умереть от его удушающих хрупких рук, что пролезают под чиминовой футболкой, страшно умереть от его вздымающейся груди, которая вверх… вни-и-из… вверх… вни-и-из, страшно умереть от недостатка кислорода, страшная опуститься настолько низко в Юнги, что вылезти будет потом не по силам.       Но Чимин уже обречен наповал. И, однозначно, ему это нравится.       Самый-самый лучший подарок.       Юнги нависает сверху, пробираясь холодными, ледяными пальчиками под ткань, задирает ее и ведёт уже по оголённому телу. Чимин под ним мычит что-то невнятное и задирает голову вверх, подставляясь под ласки. Шуга такой ласковый, такой нежный, вкусный. Он тянется руками к нему, стараясь завлечь в поцелуй, но руки оказываются грубо прижаты к кровати, и Юнги всё делает сам. Целует сначала лениво, потом, прикрыв от удовольствия и податливости глаза, проникает в рот остервенело и трахает-трахает-трахает его. Пака ведёт так конкретно, он выгибается, вжимаемый чужим телом, в спине и открыто стонет.       Юнги глаза открыть боится, настолько это хорошо. И кажется, что если открыть их — мир рухнет, это окажется ненастоящим или, в лучшем случае, просто сном. Шуга отрывается от губ младшего, рыкнув на его терзания, и спускается, кусая все на своем пути, вниз. Он целует острые молочные ключицы, вылизывает набухшие соски, играясь с ним языком и чувствует, как нечто, прибавляющееся в геометрической прогрессии, упирается в ширинку. И не только в свою.       Он улыбается слишком сладко, Чимин видит, как у того тоже крышу сносит, но под натиском ничего сам сделать не может. Возбуждение давит, а Юнги будто насилует его одним только языком. Это жестко и нежно одновременно.       — Прошу… Юнги-и-и-ах, — весь выпитый алкоголь теперь кажется простой водой, потому что в его каше в голове не спиртное виновато. Виноват его личный подарок, который вот-вот, и сам распакуется. Пак стонет, когда тот снова кусает его нижнюю губу, остервенело вылизывает языком нёбо и мычит. Этот тон. Этот хриплый голос настолько потрясающий, что ещё бы чуть-чуть, и без помощи рук он довел бы себя до морального истощения, кончив. Но Юнги это будто замечает, поэтому, оторвавшись от Чимина, выпрямляется.       Одежда летит куда-то в сторону, у Шуги стоит колом, поэтому Чимин тоже пытается освободиться, но уже голое тело снова оказывается на нём, и лишнего движения делать не разрешает. Мин хочет сделать всё сам.       — Югни-и…       — Потерпи, мой хороший, — Юнги берет в зубы пуговицу от штанов и расстегивает её, специально проходясь по коже языком. Так невинно. На минуту встречается с ним взглядом и, не в силах противостоять затуманенному возбуждением лицу и красным губам, снова примыкает. Гладит его шелковистые волосы, вдавливается в него и продолжает.       Шуга одной рукой стаскивает вместе со штанами боксеры младшего и сразу, без предупреждения, хватает вставшую, наливающуюся венами, плоть. Подумать только, это, наконец, случилось. Юнги улыбается садистской улыбкой, когда Чимин вцепляется от наслаждения в края подушки пальцами и теребит её. Потом снова нависает над Паком, проводя специально медленно по всей длине, и заглушает его стон мокрым поцелуем. Их тела прижимаются друг к другу, трутся членами, а Юн ускоряет ход руки.       Он седлает бедра Чимина и имитирует толчки, слегка подпрыгивая, и как можно быстрее ведет по члену рукой. Пака от такого контраста кроет, и он со страшным рыком чуть ли не в конвульсиях бьётся, кончая в его руку. Как же ахуительно!       Чимин тянется за новой порцией поцелуев, руками исследует член Юнги и тоже испытательно проводит по всей длине, размазывая сочащуюся смазку. Юнги ложится рядом, пока тот начинает медленно ускорять темп, наращивать и под конец сам уже стонет. Шуге хорошо. Хорошо настолько, что лучше и прекрасней не может быть. В волосы Пака зарывается чужая-родная рука Мина и отдирает ее назад, а тот не сопротивляется.       Через какое-то время Юнги тоже иссякает, кончая, и снова целует глубоко и долго.       — Какой же у меня хороший подарок, — Чимин устало выдыхает и прижимается всем телом к Юнги, обхватывая его узкую талию.       А за дверью почему-то очень тихо, это настораживает. Но вскоре все забывают об этом, потому что сон после секса — лучшее, что придумала Земля.