Сердечные капли

Так я дотянул до февраля. Во мне все копилось напряжение, и чувство неправильности, да и отвращение к себе, что я делаю все не так, что добром это не кончится. Но развязать этот гордиев узел из Кейти, Снейпа и себя я не мог, а рубить боялся. Но Снейп мне сам помог. Однажды, когда я после пары оргазмов лежал у него в спальне совершенно расслабленный, а он все не мог остановиться, и гладил и целовал меня, вдруг оторвался от этого занятия и спросил: — Гарри, может быть, попробуем пожить вместе? У тебя пока никого нет. Тебе, вроде бы, неплохо здесь. Я могу помочь тебе с контрольными. Ты подумай, ладно? Не отвечай сейчас, просто подумай. Он же не знал, что я встречаюсь и с Кейти тоже. А она все чаще требовала встреч и все больше дулась, если я говорил, что этим вечером у меня тренировки со Снейпом. Той ночью я от отчаяния и безвыходности ситуации не мог заснуть. Жить с ним? Показать всем, что мы встречаемся, что мы спим вместе? Что скажет Кейти, что скажет Рон? У меня не останется друзей с этим Снейпом. А репутация преподавателя, аврора, героя — все полетит к черту. А вот посмеяться и потыкать в меня пальцами можно будет всласть каждому желающему. Единственное, чего мне отчаянно хотелось, — испариться из Хогвартса куда угодно и не видеть ни Снейпа, ни Кейти, чтобы не разрываться между ними. Ведь, если честно, я бы легко пережил расставание и с ним, и с ней. И тогда я принял это роковое решение. Хватит давить на мою жалость, на сочувствие, хватит эксплуатировать мое желание быть хорошим для всех. Надо уезжать отсюда и немедленно. Какие-нибудь курсы повышения квалификации. Точно! Я же все еще числюсь в аврорате, я аврор, в конце концов, и у меня совершенно точно должны быть курсы. На следующий же день я послал запрос своему начальнику, мистеру Ричардсону, и он ответил мне, что, совершенно верно, сидя в Хогвартсе, я пропустил декабрьские сборы, и мне желательно отработать их как можно скорее. Упустить такой шанс я не мог. Пусть хоть на две недели, но мне нужно было вырваться из этого замкнутого круга. Смитсон заменит меня на уроках или сам, или кем-нибудь. Да хоть и никем, мне нужно прочь отсюда, из этой ловушки. Из всех этих чувств, которые хотел дать мне Снейп. Не нужно, не нужно, не нужно! Мне ничего не нужно от него. И пусть он ничего не хочет от меня. О своих намерениях я сообщил ему, когда мы оба выходили из Большого зала — был тот редкий случай, когда Снейп пришел на ужин. Я специально выбрал такой момент, чтобы не оставаться с ним наедине, — в эти дни меня очень тяготила эта перспектива. Я перестал бывать у него в последнюю неделю, отговариваясь нездоровьем и большим объемом работы. Он молча кивал головой, но смотрел на меня так задумчиво и понимающе, будто видел меня насквозь. Так вот, на мою новость об отъезде он усмехнулся невесело и ответил: —Понимаю, Гарри, понимаю. Конечно, езжай, тебе надо отвлечься. — Лучше бы съязвил, что ли, был бы повод обидеться, а так только сильнее сам себе опротивел. А когда через пару дней я стоял в холле Хогвартса со своим сундуком и прощался с подбежавшими студентами и затесавшейся к ним профессором Спраут, он появился. Вышел ко мне из своих подземелий. Подошел так стремительно и близко. Я до сих пор помню, как он говорил и как смотрел, не забуду это: — Пообещай, что вернешься, пообещай. Я должен знать, что ты вернешься, Поттер! И я, зная, что не вернусь, врал, глядя ему в глаза: — Я вернусь, обязательно. Честно. Поверь. — Я не верю. Но ты все равно вернись, прошу. Он хотел меня обнять, я точно знаю, но вокруг были люди, и он не сделал ничего. Не дотронулся. А если бы дотронулся, я бы отодвинулся от него, наверное. Но не пришлось: он уже уходил обратно к себе. Не стал провожать и желать удачи, как другие. * * * Да, я соврал ему, обманул. Я знал, что не собираюсь возвращаться. После двухнедельных сборов я напросился в десятидневную командировку по обмену опытом в Болгарию. Потом остался там по собственному желанию еще дней на десять. А потом вернулся (это было уже в марте), и еще несколько дней заставлял себя написать Снейпу, объясниться с ним. Он ведь ждал меня обратно. Я думал потом — он ждал две недели, спокойно, наверное, я же обещал вернуться. А потом — неделя, две, три, а меня нет, и письма от меня нет. Мне кажется, он часто бывал на башне, где признался мне в любви: оттуда хорошо видно, прилети я на метле или аппарируй к воротам Хогвартса. Мое письмо мне вернулось обратно нераспечатанным. Незнакомым почерком было написано прямо на конверте, с обратной стороны — я потом узнал, что это Помфри писала — так вот, был написано, что Северус Снейп умер третьего марта в два часа дня. Я не знал, почему это случилось, как это допустили те, кто был с ним. Или с ним никого не было? Разве нельзя было спасти? Где он похоронен? Как увидеть его могилу? Я понимал, что косвенно или прямо был виноват в этом, и очень трусил. Трусил приехать, поговорить, попросить, чтобы проводили на могилу. Боялся. До мая не мог. А потом, второго мая, по-моему, это была пятая годовщина победы, нас всех, как обычно, пригласили в Хогвартс, почтить память павших, встретиться с друзьями. И я поехал. Были речи, слезы, поцелуи… И когда я уже озирался, соображая, как бы выбраться из плотного круга знакомых и попытаться узнать, где похоронен Снейп, я увидел мадам Помфри. Она хотела уйти, когда поняла, что я заметил ее, но я ее догнал. И спросил про могилу. И услышал о себе вот что: — Как ты мог, Гарри, — она говорила и плакала, и утиралась как девчонка, тыльной стороной ладони, — как ты мог так бессердечно поступить? Он же так ждал тебя. Уходил каждый день, говорил, в лес, за ингредиентами. Да какие ингредиенты в феврале-то, Мерлин мой. Тебя он ждал там, боялся пропустить, думал, что ты аппарируешь или приедешь вечерним поездом. Ты говорил «на две недели», а он весь февраль дождаться не мог. А потом… Я ведь даже не знала! Никто не знал. Он перестал пить зелье. А много ли ему надо? На второй день уже был в больничном крыле. И никак было не спасти, никак… Она плакала так горько, наша добрейшая мадам Помфри. Оказывается, она знала про нас или догадывалась. А может, Снейп ей что-то рассказал, тогда, в феврале? Хотя, вряд ли. Никогда бы он этого не рассказал. — Да что я распинаюсь тут перед тобой, — одернула она сама себя, — жалеть тебя еще? Ты его много жалел? На, вот! Смотри сам! Посмотри, Гарри, посмотри, может быть, хотя бы на будущее поймешь, что никогда, ни с кем нельзя так поступать! Она неумело наколдовала какую-то кривенькую склянку и потянула палочкой от виска серебристую нить. Воспоминание! Как умирал Снейп… Мерлин, дай мне силы. Она сунула мне в руки фиал и молча, не прощаясь, ушла. Где его могила, мне подсказали студенты. Я пошел туда один, уже вечером, когда почти все приглашенные гости разъехались по домам. До сих пор хотелось, чтобы никто не видел нас вместе, даже вот так. У него на могиле серый камень. Зачем серый?.. Лучше бы черный, как он сам. Ему сорок два было. Много разве? Мне самому скоро столько будет, если доживу. У меня уже виски седые, а у него никакой седины не было — волосы черные, глаза черные. И душа у него какая-то черная была, непонятная. Я только из той надписи на камне узнал, что у него день рождения, оказывается, девятого января. Мы же встречались в то время, почему он мне не сказал? Сидел один и пил, наверное. А может, потому не позвал, что говорил же — ему не надо моих жертв и подарков, даже вот таких. А потом я сделал глупость. Очередную. Одной больше, одной меньше, что уж. Я пошел к нему в комнаты, в подземелья. Я хотел что-нибудь взять себе на память. Хотя шел и думал: куда я иду, кто же меня пустит? А двери и не были закрыты. Простая Алохомора, и я вошел. Стоял, осматривался, вспоминал, как мы тут были вдвоем. А потом увидел шкаф и эти его зелья, шесть фиалов в ряд. Вот их я и забрал. Ну ладно забрал — это половина глупости, я это зелье начал пить сам. Сначала просто хотелось попробовать, что за гадость такая белая, не убьет же она меня. Глотнул, а оно сладкое, как сгущенка. Так было странно думать, что мрачный Снейп глотает почти сгущенку и живет благодаря ей. А потом мне показалось, что мне это помогает. Жить, работать. Прибавляет вроде бы сил. И я стал заказывать это зелье уже для себя, вот так и пил все эти годы. А тут забыл заказать, и оно кончилось. Непривычно. Я долго решался, но все-таки посмотрел воспоминание Помфри. Он действительно страшно умирал. Я вспомнил ее слова, что зелье лишь дает отсрочку от той смерти, от которой спасли. И вот он в белой палате, на белых простынях, умирал от укуса змеи и пачкал кровью эти простыни; хрипел, и дергался, и зажимал рукой кровавую рану на шее. А потом схватил Помфри за край одежды и притянул ближе. Из его горла вырвался страшный булькающий звук: — Собери… собери… Из Снейпа текла не только кровь. Серебристо-голубое вещество, не газ и не жидкость, хлынуло из его рта, ушей и глаз. Я сразу понял, что это такое. Но Помфри не успела… теперь никто не узнает, какие воспоминания он хотел отдать и кому. Я очень виноват. Виноват в том, что разбудил так некстати его любовь, такую нелепую, ненужную. Зачем она была нам обоим? А если бы я объяснился с ним, трагедии бы не было? Как бы он дальше жил с этим — зная, что так и не стал нужным? Думаешь, жил бы? Я хотел бы умереть от Авады. Это красиво — я же умирал, помню. Зеленый свет, и все зеленое: трава, небо. И не больно. Но ты знаешь, мне стыдно встретить его там, на том призрачном вокзале. Мне кажется, он будет меня там ждать. Что я скажу ему? Что жалел, и не остановился вовремя, и его не остановил? Мы там ровесниками, значит, будем. Каждый раз об этом думаю, когда иду на опасное задание. Ох ты ж… так напиться… Свинья-я-я-я-я. Стивен! Или, как там тебя? Стен! Катись ты отсюда. Где мое протрезвляющее? А палочка где? Котяра, подлая зверюга, где моя палочка, мне надо спалить эти чертовы свитки. Сейчас… только отдохну минуту… секундочку… * * * Стенли Ф. медленно открыл заплывшие глаза. Мерлин, как плохо! Где это он? В чьем-то кресле, под пледом. Кто там храпит так громко и заставляет гудеть и без того больную голову? Стенли с трудом выбрался из глубокого кресла. Ноги дрожали, сердце бухало набатом в груди, в виски словно вгоняли гвозди. Хотелось пить, в туалет и умереть. Еще рано совсем, только светает. О, это же Гарри Поттер спит в соседнем кресле. Откинул голову на спинку, руки по бокам кресла свесил. Палочка под креслом валяется и дурацкий кот устроился на коленях. Вот это напились они вчера. Стен припоминает, что уплывать и засыпать он начал довольно рано. Откуда же четыре свитка под Прыткопишущим пером? Что там наболтал этот герой? Некогда с этим сейчас разбираться — сгрести все в сумку и бегом отсюда, на воздух, пока не вывернуло наизнанку на бежево-цветочные интерьеры гостиной. Поттер обещал несчастному Стену протрезвляющее и забыл: нет нигде ни одного завалящего фиала с живительной жидкостью. Аппарировать Стен в таком состоянии просто не мог, пришлось с трудом волочить ноги, мотаться от стены к стене, останавливаться отдышаться и два раза тошниться в кустах. Лучше бы было сдохнуть. Ни одно интервью, пусть и на четырех свитках, не стоит такой пытки. Дома Стен, не раздеваясь и не открывая сумку с ценными записями, жадно выпил стакан воды, упал на кровать, и пьяная карусель унесла его в смутные сны. Пятерых сов из редакции, что колотились в его окно со срочными записками, он уже не видел и не слышал. * * * Эпилог. Ежедневный Пророк от 6 мая 2018 года «Гарри Поттер четвертый день находится в больнице Святого Мунго. Колдомедики круглосуточно наблюдают за его состоянием и делают все, что в их силах, но вывести Гарри Поттера из комы пока не удается. Вот что говорит об этом главный колдомедик Отделения Проклятий: «Удивительный случай. Мистер Поттер попал под Непростительное проклятье Авада Кедавра. Как мы все знаем, это проклятье нельзя отразить. И только один человек, он сам, дважды спасался от него. Я не могу сказать точно, что случилось в этот раз, но в крови Гарри Поттера мы обнаружили следы одного очень мощного зелья. Видимо, он употреблял его давно и регулярно, и именно это дало столь непредсказуемый эффект. Не буду обманывать читателей и поклонников мистера Поттера — кома магическая, глубокая. Шансов вывести его из этого состояния не так много, как хотелось бы, но мы боремся за каждый из них. Мы обязательно будем держать вас в курсе дальнейших событий». Стенли Ф. отложил газету: «Он боялся умереть и встретить его там. Наверное, это держит его на краю, а никакое не зелье». Нужно было решаться. Стенли едва вымолил у своей строгой наставницы мисс Скитер несколько дней, чтобы «причесать интервью и привести его в порядок», но эти дни истекли. И сейчас Стен должен встать, отправится в редакцию и отдать свитки, чтобы жадные до сенсаций коллеги вцепились в них намертво и зачитали до дыр. Чтобы растерзали в клочки полгода жизни Гарри Поттера, показали читателям эту неприглядную историю, когда один любил, а другой лишь только жалел. Сможешь, Стен? Всего лишь маленькая катастрофа двух жизней. «Ну что же, «Придира», так «Придира», — думает Стенли Ф., раскладывая на столе свитки. А такая карьера, чтобы по трупам и костям, — нет уж, увольте, в прямом и переносном смысле. Значит, нет и не было никакого интервью, не было никакой попойки, никакого обнажения души. Не было влюбленного профессора Снейпа; и молодого глупого аврора Поттера тоже не было. — Инсендио! Свитки горели плохо — не хотели отдавать пламени занятную историю. Но после Инсендио Максима от пергамента, от куска жизни Северуса Снейпа и Гарри Поттера, и от карьеры Стенли Ф. остался лишь прах.