Сердечные капли

Эти перепуганные мысли метались в моей голове остаток вечера и всю бессонную ночь. Под утро я проваливался в короткое забытье, в полудреме снова слышал его слова и всплывал в реальность, а передо мной опять четко вырисовалось худое лицо и совершенно ненормальные глаза. Так, совершенно разбитый, я поднялся утром в воскресенье и понял, что пойти на завтрак в Большой зал и встретить там его, это выше моих сил. Снейп редко посещал общие трапезы, и шанс столкнуться был невелик, но и аппетита у меня не было никакого. Поэтому завтрак я пропустил и весь воскресный день старался не выходить из своих комнат. Стены давили, но я упорно прятался у себя и спустился в Большой зал только на ужин. К счастью, Снейпа не было. Я настолько был поглощен новыми переживаниями, что с Кейти только поздоровался кивком головы и снова ушел в себя. Кажется, ее это удивило и озадачило. За пару дней, что Снейп не попадался мне на глаза, я почти успокоился, почти убедил себя, что это было, ну скажем, недоразумение, ошибка — мало ли, что он сболтнул и что мне послышалось. Такая дичь не могла быть правдой. А потом, через три дня, на педсовете в кабинете Макгонагалл, я поднял на него глаза, напоролся на убийственно-черный, пристальный взгляд и понял, что ни черта мне не послышалось. Но он все-таки взял себя потом в руки и в редкие наши встречи: в коридорах, иногда в Большом зале, еще один раз на педсовете — ни взглядом, ни жестом не давал понять, что у нас был какой-то разговор. У него все было как обычно, а вот у меня — нет. Чем сильнее он замораживался и не реагировал на меня, тем чаще я вспоминал, что он может быть другим — живым. Хотелось вытащить из этой черной оболочки того, другого Снейпа. Зачем мне это было нужно? Сейчас я себя спрашиваю и не нахожу ответа. Я чувствовал, что только я это могу: сделать из него нормального, живого человека, пусть ненадолго, а уж какой ценой, и думать не хотелось. * * * Так через пару недель после того нашего разговора я обнаружил себя в подземельях перед дверью в его комнаты. Как я там оказался, чем и о чем я думал, так и осталось загадкой. Наверное, вся та ситуация так и крутилась заезженной пластинкой в голове ежечасно и докрутилась до того, что ноги сами притащились знакомой дорогой. Я хотел уйти, правда, — сбежать, пока не поздно. Но не успел. Наверное, на двери были чары — настроенные только на меня или на любого посетителя, — пока я отступал, Снейп уже открыл дверь. Он так посмотрел на меня, словно это совершенно обычная ситуация, когда Поттер заворачивает к нему на стаканчик огневиски. Очень спокойно посмотрел и молча отступил вглубь комнаты, пропуская меня. Пришлось входить, здороваться и пытаться держаться естественно. Но Снейп мне в этом очень помог: он вел себя совершенно нормально, не сверлил взглядом и не кидался на меня, как я, признаться, боялся. Жестом пригласил сесть и отошел вглубь гостиной. Вернулся он уже с двумя стаканами обещанного огневиски — для меня и для себя. Так же молча сел в кресло напротив и стал смотреть на пламя камина. Когда понял, что я разговор не начну, завел светскую беседу сам. Он спрашивал меня про мои занятия, летаю ли я сейчас на метле, или совсем забросил квиддич, еще разную ерунду. Я прилежно отвечал, а сам только и думал об одном: вот сейчас, сейчас он посмотрит по-другому и будет «это». Но он не смотрел никак по-особенному, все больше поглядывал на огонь, и когда мой огневиски кончился, я поднялся, попрощался и пошел к выходу. У него и правда был очень качественный алкоголь: вроде и выпил немного, а все равно слегка вело. Он шел следом, и, когда я не очень аккуратно огибал очередное препятствие, придержал меня за плечо, и это прикосновение словно смыло его сдержанность и мое смущение. Он притянул меня к себе, обнял со спины одной левой рукой и словно дорвался — дышал в волосы, целовал шею и шептал загнанно: — Ты пришел ко мне, ты все-таки пришел. Ко мне. Гарри, Гарри. Ты мой хороший. Потом развернул меня к себе, и я увидел те самые блестящие ненормальные глаза и красные пятна на скулах. Он прижал мою голову к своей груди, к пуговицам на мантии, и выдохнул: — Не верю. Он был такой горячий, как на наших тренировках, и, по-моему, он очень волновался, потому что его просто трясло всего, и дышал он с трудом. Да и меня потряхивало от адреналина и возбуждения. И тут мне захотелось показать, что верить-то можно, и успокоить его как-то. И вспомнилось, что совсем недавно я мечтал, чтобы меня кто-то захотел по-настоящему и сам это предложил. И все это у меня сейчас будет, и будет обязательно, потому что я отсюда уже просто так не уйду. У меня секса не было полгода. А с мужчинами я все-таки пробовал, и Снейп же ясно дал понять, что снизу будет он… И пока мы еще не успели раздеться, он успел попросить: — Называй меня Северус. Пока мы здесь. Сможешь? Я кивал, уже не соображая, и мы раздевались, путаясь в трех руках и в бестолковых объятиях. Я только все уворачивался, чтобы он не решил поцеловать меня в губы: ну не мог я целоваться со Снейпом, это же дико. Но он и не настаивал, зацеловывал мое лицо, и уши, и шею. Шептал такие глупости: — Я так ждал, хороший мой, дорогой, — лучше бы он молчал, эти слова действовали хуже холодного душа. Вот если бы их говорила Кейти… Но не до нее тогда было. Мы даже не дошли до спальни, так и осели с ним, раздетые, на ковер у камина. Я не знал, что делать дальше, но когда увидел, что он лег на спину, раздвинул ноги и потянул меня на себя, я чуть с ума не сошел. От невозможности происходящего и от того, что хочу. Как я смог его захотеть? Наверное, я чертов извращенец. Я все тогда сделал плохо. А как могло быть иначе, когда я не смог себя заставить ни обнять его, ни погладить? О том, чтобы подготовить и растянуть вообще речи не было. Смазка была какая-то фруктовая, и это все. Вот с ней я перестарался, и она так хлюпала, пока я входил и выходил из него. А в свете камина он был совсем обыкновенный, смуглый как будто даже, и выражение лица было мягкое и какое-то страдальческое. Может быть, я просто делал ему больно. Потому что о нем я совсем не думал тогда, только о себе. Мне так было странно смотреть на него. Я видел его разным: орущим, язвящим, усмехающимся, даже умирающим в хижине видел, но вот таким — никогда. Стонущим в такт моим движениям, прикусившим нижнюю губу… А потом я кончил и свалился на него, а он меня гладил и зачем-то успокаивал: — Тише, тише, не волнуйся, — может быть, я скулил там, на нем, от избытка самых противоречивых эмоций. Потом, когда я ушел от него, как в бреду добрался до своих комнат и рухнул на кровать, я подумал, что сейчас в нем моя сперма. А на мне — его поцелуи, его язык, пальцы; так стало тошно, что я бегом кинулся в душ и мочалкой долго сдирал с себя все это. И поклялся, что больше никогда. * * * А через три дня я снова был у него, а потом еще через два, и еще. Мне нравилось видеть, как со мной он становился совсем другим Снейпом. Чутким, нежным, дающим все, что я хочу. Я и ходил к нему за тем, в чем испытывал острый дефицит всю свою жизнь — за лаской, за заботой. За тем, чтобы чувствовать себя желанным: не за деньги, как проститутками, и не за луну с неба, как с Кейти, а только за то, что я захожу в его спальню и разрешаю себя обнимать. Я ему был нужен за такую малость. Если бы он мог, он бы, наверное, носил меня на руках. И кстати, его вот эта проклятая мертвая рука — мне было очень неприятно на нее смотреть, а уж тем более дотрагиваться. Он знал это и прятал ее все время куда-нибудь под покрывало и старался не трогать меня ей. Удобнее нам от этого не становилось. Он только на одном настаивал: чтобы он всегда мог видеть мое лицо. И что бы я с ним ни делал, смотрел на меня, не отрываясь, словно про запас. Однажды я попросил его повернуться на живот, он покачал головой: — Нет, мне нужно тебя видеть. —Да ладно? — Очень, Гарри, очень нужно. Иногда после секса, ему бывало нехорошо. Он тогда бледнел, покрывался испариной, но никогда не позволял мне принести ему то его зелье. Всегда накидывал халат и шел сам к шкафу — вот такой у него был пунктик, не хотел, чтобы я видел, как он пьет лекарства. Словно я и без того не видел, что он не в порядке, в общем-то. Однажды меня отловила Помфри и строго-настрого наказала снизить нагрузки на тренировках. Потому что Снейп все увеличивает дозу зелья, и это приведет к тому, что ему действительно понадобятся самые обычные сердечные капли. А какие тренировки? Мы забыли о них напрочь. Я иногда вспоминал, идя к нему, что надо бы хоть сегодня потренироваться и перелить в него магию, но, стоило мне переступить порог его комнат, все мои благие намерения улетучивались. Ну невозможно думать ни о чем: ни о тренировках, ни об уроках, ни о конце света, когда тебя сразу с порога жадно целуют, обнимают так крепко и шепчут разную ласковую ерунду. И всегда, каждый раз, он был потрясающе нежен. Я и подумать не мог, что этот колючий мрачный тип, годами не выходящий из образа, так сильно меняется за закрытыми дверьми со мной. Почему я уверен про годы? Он сам сказал, а у меня не было и нет причин ему не верить. Однажды я не ушел сразу после секса (обычно я сбегал сразу же), а тут остался. Снейп в халате уже сидел в кресле, мне было лень вставать с кровати, мы вяло перебрасывались всякими фразочками, и мимоходом, в шутку, он что-то сказал про Филча, его кошку и их бесконечную любовь, и я спросил: — А вы когда-нибудь кого-то любили, профессор? — я так и не смог себя заставить называть его Северусом. Он ровно и спокойно ответил: — Кого? Мне некого было. Я так увлекся новыми ощущениями… ну да, увлекся, надо говорить как есть. Я же не как на заклание к нему ходил и не приносил себя в жертву. Я хотел секса, ласки, удовольствия — я все это получал. В общем, некоторое время я ни о чем другом не думал, только о том, сколько раз и в какой позе я буду брать его. Выходило, что я когда-то увлекся состраданием к нему, а теперь мне был нужен от него секс, и только потому, что мне больше негде было его взять. Если бы я тогда задумался об этом, думаю, я стал бы себе противен. За всеми этими впечатлениями я едва заметил, что наступили зимние каникулы и студенты разъехались по домам. И Кейти уехала. Я только отметил краем глаза нарядные елки в Большом зале да удивился рождественским утром, когда среди прочих подарков откопал подарок Снейпа, книгу, конечно же, (что он еще мог подарить?) — очень хорошее пособие по ЗОТИ. У него, наверное, их тьма была, он же столько лет ждал эту должность. И если бы он мог сейчас колдовать, то вряд ли остался вести зелья. Так вот, а у меня не было для него подарка, в Хогсмиде все закрыто в праздники, никакой безделушки даже не купить, да и зачем ему безделушки? И я решил устроить ему, ну, вроде того… романтический вечер: быть ласковее, нежнее и, наверное, отдаться ему — давно была моя очередь. Смешно, знаю, но я считал наши встречи. Я взял его пять-десять-пятнадцать раз, а сам еще ни разу ничего для него не сделал. В общем, я весь день решался и решился. Захватил с собой вино и пришел к нему. Он хмыкнул, увидев меня с бутылкой. Мы посидели, поговорили, выпили, переместились, как обычно, в спальню. И когда в этот раз я приглашающе разлегся и прошептал ему изумленному: — Давайте вы в этот раз сверху, — он не кинулся на меня с воплями радости и не изнасиловал, как я, признаться, думал, а, продолжая меня гладить, сказал: — Вон оно что. Рождественский подарок? Ты бы видел себя сейчас, Гарри, ты не подарок, ты — жертва. А с жертвой я, извини, не могу. Изнасилование не самое мое любимое занятие. Его рука была уже на моем члене, и было так хорошо, что стало совсем не до разговоров, но слушать я мог: — Я все понимаю, Гарри. Ты, может быть, думаешь, что я рассчитываю на что-то особенное? Сначала ты хотел извиниться, потом посочувствовал, пожалел. А сейчас тебе просто не с кем больше, — своей горячей ладонью он вытворял такое с моим членом и яйцами, что я уже точно парил где-то в небесах. — Я прекрасно понимаю все, что сейчас происходит. Тебе нет нужды изображать взаимность. А теперь расслабься, не надо мне подарков. Все-таки минет в его исполнении, это было что-то потрясающее. * * * Ты понимаешь, да? Он все знал, не обольщался и не придумывал себе ничего. И согласился на это. Тем удивительнее, что однажды он мне все-таки признался. Это было уже в конце января. Давно начались занятия. И Кейти, как любая девушка, повела себя совершенно предсказуемо. Она заметила наверняка, что я отдалился и думаю о чем-то другом, не о ней. Не пытаюсь извиниться и вообще забыл, что она на меня обиделась тогда, еще до каникул. И она решила, что упустить Гарри Поттера из своей коллекции никак нельзя. Начала заигрывать, строить глазки, многозначительно улыбаться и обещать что-то каждым своим жестом и взглядом. Короче говоря, однажды она сама пришла ко мне по какому-то совершенно надуманному поводу, и мы переспали. Ничего особенного в ней не было. Но у нее была красивая грудь, мягкие губы, волосы такие блестящие. В общем, она была хороша лишь тем, что девушка, что симпатична и молода. И этим, конечно, сильно выигрывала у Снейпа. Я разрывался между ними. Я думал и не мог придумать, с кем мне остаться. С Кейти было все естественно и правильно. Но с ней я главный, я должен думать, действовать, угадывать, обеспечивать поцелуями, ласковыми словами, оргазмами. Снейпу я не должен был ничего, он сам мне все давал и ничего не просил взамен. С ним уже я сам получал поцелуи, нежности, оргазмы. Но остаться с немолодым, некрасивым и больным мужчиной, пусть он хоть сто раз повторит, что здоров? Выбрать его вместо золотоволосой длинноногой красотки? Ответ был очевиден. Нужно было только озвучить его профессору, но я тянул, боялся. Я никогда никому еще не отказывал, ни с кем не рвал, и просто не знал, как это сделать. Может быть, Снейп чувствовал мою тревогу и растерянность, а может, так сложились обстоятельства. Но в ту ночь я должен был патрулировать Хогвартс, и он, зная об этом, увязался со мной. Он, бывало, выходил со мной по ночам, когда ему не спалось, мы просто шли рядом и чаще всего просто молчали. Так было и в этот раз. Только сегодня нас занесло на Астрономическую башню, на которую мы вообще почти не заходили в ночные дежурства. Она открыта со всех сторон, зимой там нечего делать — холодно. Но мы поднялись зачем-то и остановились, завороженные снежной красотой. Мороз был тогда такой, что дух захватывало. Каждая веточка дерева была словно стеклянная, и замерзшее озеро блестело звездами. От тишины звенело в ушах. Я наколдовал согревающие чары, мы стояли и любовались. Я — озером и лесом, Снейп же смотрел только на квиддичное поле и, кажется, не видел ничего. Вдруг он скривился, переступил неловко и постарался незаметно провести ладонью там, где сердце. Я напрягся: — Что с вами, профессор? — Сердце болит. — От проклятья? — От любви. Вот так он мне все сказал. Глядя не на меня, а на квиддичные кольца на шестах. Что мне было ему ответить? Наверное, весь ужас от его признания у меня на лице был написан. Он посмотрел на меня все-таки, усмехнулся невесело и ушел. Только мантией мне по ногам мазнул. Я так и не смог ему после этого сказать, что не хочу с ним больше встречаться. А он больше никогда не говорил и не вспоминал об этом.