Естественность

      До чего же голова поганая болела-то... Будто он постоянно напрягал лоб, на котором кожа могла порваться в любой момент; будто его череп — и только череп — держали в тисках: ни слабо, ни сильно и совсем никак не отпускали; будто мозг зудел от онемения. Так противно было. Жмурясь, он всё больше вдавливал лицо в плотную ткань подушки — уже виски начинали болеть.       Словно вчера кричал на кого-то пару часов подряд, а по прошествии времени, тупо решив усмирить ярость, прогулялся по верхнему миру; созерцая страшно прохладную погоду; чавкая мятной жвачкой — горло трещало. Адамово яблоко словно стало острым: от каждого, мелкого сглатывания и вздоха кромсало по глотке. Он уже еле дышал — лишь бы не приходилось терпеть непроизвольную резь.       Насморк ещё смог вынести, но вот вялость — мерзкая окостенелость, разливавшаяся по всем конечностям; не позволявшая даже сжимать пальцы в кулак, а только чувствовать отголосок натуги — являлась последней каплей. Однако что можно было сделать со злостью, когда он вовсе не мог сдвинуться с распроклятого гамака? Только и качался на полотне, грозясь разорвать толстые верёвки. И голова от этого звенела только сильнее.       Одеяло было таким тонким, таким малюсеньким — стужа в воздухе убивала: он дрожал, как чёртов осиновый лист. Кое-как сжимал тонкое покрывало, чуть ли не рвал бесполезную вещь. Как же злило-то. Тупая простуда — что бы это ни было.       Легче было избавить себя от мучений.       Раздался противный скрип.       Сначала так скрытно проносился противный треск, приближаясь к нему. Нарастал вдобавок, пробирал до острой мигрени, будто это был страшно громкий крик.       Свет — яркий, как луч прожектора; едкий, как насыщенный, жёлтый цвет — ударил в закрытые глаза. Белок внутри резало. Как бы ни жмурился, ничуть не спасало.       Убьёт того, кто соизволил отобрать у него последнюю долю покоя.       Таинственная тень соизволила сберечь от противного озарения.       — Раф? — нет, владельцу мягкого голоса на этот раз повезло.       Тот заметил, очевидно. И уже спешил к нему, почти неслышно шагая по комнате.       Или он испытывал мечтательный бред. Нет, конечно не испытывал, дурень: речь же шла о его возлюбленном. Но всё равно отвернулся:       — Чегхо тьб-бе? — прохрипел, укутывая себя скудным платочком. — Й сплю.       — Почему ты...       Вдруг прекратил речь.       Мерещилось или он почувствовал слабый порыв от движения?       — Что с тобой?       Ладонь невесомо коснулась его плеча, однако этого хватало, чтобы невольно дёрнуться.       Пальцы тут же оторвались от холодной кожи:       — Ты весь дрожишь.       Будто он не знал...       Даже не находил сил съязвить — всего лишь напрасно прочистил горло.       Совсем нетвёрдые, а мягкие костяшки дотронулись до его лба. Пальцы были тёплыми: не остудили его, но хотя бы избавили от протяжной мигрени. Пока ничего не пульсировало, он перестал сжимать веки.       — Раф, — тон прозвучал ниже привычного, — у тебя жар.       — Агха… я уж-же понял.       Тот неторопливо, немного проведя кончиками пальцев по лицу, отпустил его — это было последние движение, которое он ощутил. А тот нынче молчал.       Ну вот, сейчас должно было нача́ться отчитывание:       — И поэтому ты ушёл из моей комнаты?       Он промолчал.       — Раф, ты должен был разбудить меня.       — Ты с-спал сли-ишком сладко... вот-т и не раз-збудил.       — Это не оправдание. Если бы ты разбудил меня, мы могли бы избежать осложнений. Смотри: ты всё это время спал во влажной комнате, — с этим... этим тонким одеялом — и теперь ты почти не можешь говорить.       Взаправду, Лео был маленько разозлён. Если он бы ещё раз вякнул, тот моментально умыл бы хорошими доводами. Да и не то чтобы он отрицал свой проскок... Но хотя бы на одного, больного члена семьи было меньше, и отрицать эту действительность являлось занятием весьма сложным.       — Ты даже двигаться не можешь.       — Подумаеш-шь, — однако язык, падла, не хотел мирно покоиться за зубами.       Тем не менее, что ещё хлеще удивило в этой тяжкой обстановке, — Леонардо не продолжил тираду вслед за язвительностью. Тот опять молчал, и это молчание давило на него сильнее, чем недавнее, не очень заслуженное им осуждение. Ещё не открывал рта.       Или, может, ушёл?       Нет, подобного бреда не могло случиться — уж очень настырным тот был. Наверное, устремил на него досадный, прищуренный взор, который он не чувствовал подохшим, шестым чувством.       Он наконец слышал выдох: тихий и долгий, явно обречённый.       Услышал шаг:       — Раф.       Услышал твёрдый голос. Что нежданный собеседник вновь хотел наговорить? Эти ещё не сказанные замечания начинали действовать на нервы.       Он развернулся:       — Ч-и-его оп?..       Увидел серьёзное лицо, мигом пропавшее из поля зрения. Оно двинулось вперёд.       Кисть — такая мягкая, как никем не тронутая подушка — коснулась щеки. Кончиками пальцев невесомо прочертила короткую линию по коже. Двигалась дальше. Шелестела у самого уха. Зашла за его затылок.       Вторая рука пролезла сквозь одеяло — задела бок.       Тот прижался к нему: лицом уткнувшись в голое плечо, несильно сжимая туловище.       Он уставился на потолок.       Видел всё такой же монотонный цвет.       Дышал и задыхался.       Предплечья поднялись не очень высоко — выше уже не могли подняться. Он бессильно убрал онемевшие руки вниз, на края гамака.       Тонкое одеяло уже не ощущалось, но он знал — оно точно никуда не пропало.       Вместо ткани чувствовал тягучее тепло: так согревало; согревало лучше любых пледов. Грудь того медленно вздымалась, тёрлась об него. Словно струёй, пыл разливался по телу, но не доходил до ледяных пяток.       Приглушённый стук сердца внизу был ровным, спокойным. Но был смутным: Рафаэль постоянно терял ритм.       В глазах закололо. Едкий свет дал о себе знать — он быстро зажмурился.       Пальцы гладили по макушке.       Злился ли на него возлюбленный?       Но кто мог знать? Тот не двигался.       К чему соизволил показывать такую милость? Какую цель вдруг поставил перед собой? Ведь момент назад ругал за отсутствие хорошего мышления, из-за которого сейчас изнывал от тяжёлой простуды.       А он-то болел.       Точно — Раф же сейчас хворал! Был ходячей — ну, или при смерти валявшейся — бациллой!       Он качнул головой. Остальное тело лишь дёрнулось:       — Лео, — не очень отчётливое кряхтение вырвалось из искромсанного горла, — тхы что делаехшь, болван?       В ответ получил раздражавшее безмолвие. Вдобавок тот до сих пор не подавал признаков жизни. Заснул, что ли?       Он вяло стукнул в бок:       — Слехзай.       И снова ничего не раздалось! Этот гад только и принялся ни с того ни с сего проводить пальцами по туловищу — явно задел край панциря, потому как он более не чувствовал странных прикосновений.       Кисть на затылке опускалась ниже. Что тот вытворял?       Может, стоило, ущипнуть? Но он был излишне слабым — лишь пару раз хлопнул по тому же месту:       — Слезай, говор-рь...       Горло пронзила игла — наморщился.       Открыв рот, не издал кашля, который, мерещилось, мог спасти его от удушья, а попросту испустил низкий рокот. И даже после таких кропотливых стараний не получил исполнение просьбы!       Уже не ощущал ладоней на коже — либо возлюбленный каким-то образом залез под карапакс, либо Рафаэль окончательно онемел.       Короткий, резкий выдох охладил плечо.       Мелькнула внезапная сила, давившая на середину панциря. Он гнулся, как пластмассовая палка. Чувствовал часть руки: напряжённую, твёрдую, задевавшую пояс.       Тонкое одеяло съезжало вниз по телу. Упало, вроде.       Голова не касалась гамака. Руки болтались в воздухе, дотрагивались до панциря лидера. Ноги более не свисали с плотной ткани.       В живот кололо что-то острое.       Леонардо по́днял его. Закинул себе на плечо. Он висел на том, будто дряхлая кукла.       До боли во лбу округлились глаза. С хрустом в глотке вбирал холодных воздух через широко распахнутые, сухие губы:       — Лхео...       — Ты не будешь спать здесь, — раздалась серая речь; дыхание теперь ошпарило кожу бедра. — В твоей комнате слишком влажно.       А он только поднял руки, и густая кровь уже прилила к голове: скапливаясь у самого кончика макушки, как жидкость в бокале. Ещё не отмершие извилины стали тяжелее, а поток гадкой жидкости унёс за собой какие-то там восклицания и ругань. Из сосудов в конечностях всё уже было высосано, и пальцы окончательно разжались.       Он, гнув шею, встряхнул головой вверх, и вся накопившаяся фигня прилипла ко лбу, как будто он сам только что оторвал нывший лоб от сырого, липкого пола.       Веки были как неродные: неудобные, зудевшие и чесавшиеся. Чем больше держал их открытыми, тем сильнее болела верхняя часть лица.       — Идём.       Сопротивляться уже не имелось смысла, да и мастер меча действительно прибывал не в лучшем настроении — Раф, выдохнув через нос, попросту закрыл глаза. Из горла выстрелил кашель, давивший на лёгкие.       И вслед за молчанием, чью обстановку нельзя было определить, почувствовал порыв — возникло движение. Снизу услышал тихие, шумом напоминавшие касание пальцев по гладкому дереву шаги. Его не трясло: ходьба была медленная, аккуратная.       Она словно не имела времени.       Малость громкий, но раздавшийся рядом — бесспорно у двери — скрип сразу протяжно оглушил.       Яркость почти не доходила до его опущенной головы, и, к счастью, глаза в третий раз не пострадали.       Второе тресканье двери прозвучало чересчур быстро... или, наверное, Рафаэль просто за неизвестное время успел потеряться в черни.       Такое далёкое, лишь доходившее до кончика заложенного носа благовонье ударило в лицо. Это пахли остатки новых свечей, которые тот очень захотел испробовать вчера — должна была быть лаванда, если не изменяла память. Сладкий аромат цветов неназойливо щекотал кожу, и мускулы едва ощущались.       Тепло, прибывавшее после маленького пламени, резало по пяткам, по самым пальцам: там, где был их сгиб. Он дёрнулся — по плечам пробежалась дрожь.       И в который раз мокрый воздух вырывался из груди. Как бы ни заразил.       Начало нового действия било по голове, как бита по голому черепу. Оставалось несколько шагов; несколько секунд; мгновений.       Он шатался из стороны в сторону, но отключавшийся мозг ни на что не отзывался.       Тот опускал медленно.       Кончики ног задели что-то мягкое — задели матрас.       Острое плечо не врезалось в живот — он выдохнул. Туловище двинули назад — он уже сидел бы на кровати. Если бы мог. Если бы хотел.       Спина — или панцирь — напрягалась; что-то внутри точно сжималось. По плечам ударила нудная ломота. Куда бы дел руки. Куда бы дел затылок.       Так аккуратно его уложили: без слов. Тот несомненно злился.       Затылком дотронулся до холодной ткани — не вздрогнул. Наконец-то голова коснулся пуха. Мягкость окутала шею, самую последнюю косточку позвоночника, который не прятал проклятый карапакс. Проваливался глубже — подушка тёрлась чуть ли не о самые щёки.       Тёплые пальцы задевали бока; неторопливо проводили по коже. Лео отпустил его.       Слышался шелест: тяжёлый и долгий.       Лёгкий, чуть прохладный порыв прошёлся по всему телу, как низкая волна: медленно, тягуче, задевая каждую клеточку кожи, вызывая мурашки.       Плотное, толстое, стуженое одеяло легло на него. Так ощутимо касалось плеч; уняло ломоту в ногах; мягко давило на руки, онемевшие пальцы.       Он чуял запах, убивавший наповал, несравнимый с любыми благовонными свечами и маслами. Это был запах, которым пропиталась каждая ниточка пододеяльника; который он чувствовал даже с забитым простудой носом.       Тепло заторможено вспыхнуло между тканью и потрёпанным телом. И силы пропадали: уже вряд ли мог поднимать веки, будто их насильно сомкнул клей. Всё больше наклонял голову набок, и щека утыкалась в ещё ледяную подушку. Вздохнул без хрипоты, слава богу.       Как же хотелось спать       Матрас заскрипел рядом: натягивался, и сам он, пробужденный мимолётным головокружением, вяло качнулся.       Вес наклонялся к нему. Озарение сбоку, окрашивавшее мрак за прикрытыми веками в ясный цвет, отча́сти пропало.       Тыльная сторона ладони коснулась лба.       Этот неугомонный Леонардо опять проверял его температуру. Молчал. Совсем не двигал рукой и лишь невесомо касался, еле нажимая. Грел.       Но было так мало.       Рафаэль колыхнул головой вверх. Ощутил приятное шуршание: кисть коротко провела по коже, словно шёлк.       Послышалось цоканье — тот убрал руку.       Правда злился?       Жмурясь так сильно, чтобы чувствовал напряжение кожи висками, он разлепил глаза. Окружение тут же расплылось. Крепко моргал.       Хмурое выражение лица, лишь на одну половину которого хорошо падало озарение, предстало перед ним.       С приглушённым треском пружин возлюбленный выпрямился:       — Я позову отца.       Смысла возражать не было, смысла открывать пасть тоже не имелось.       Он только чувствовал, как матрас вновь стал ровным; слышал, как быстрые шаги отдалялись от него, как его негромко окликнули:       — Лежи здесь и никуда не уходи.       Забавный был приказ: слишком сильно не ощущал мышцы и кости в собственных конечностях, чтобы он бросился вон из комнаты.       Неужели матрас постоянно скрипел настолько слышно? Или это являлось последствием болезни?       Лишь малость сжался, чтобы каждая складка одеяла задевала кожу; чтобы стало теплее.       Могло ли случиться такое, что тот пропустил начало тренировки из-за него?       Лоб то сжимался, то расслаблялся, словно Раф чему-то удивлялся.       А ведь своим дыханием заражал комнату лидера.       Интересно стало: какое сейчас было время?       Во рту появился противный привкус.       Стоило отвернуться от света.       Где тот собирался спать?       Отличная была идея.       Стоило поспать.       Дремал.       Плыл непонятно где, плечами не чувствовал мягкую поверхность. Застрял на месте; не был окутан бредовым сном. Он просто слышал ходьбу, довольно далёкую: тяжёлые пятки наступали на твёрдую гладь; стук отдавался не по кровати, а только по башке. Слышал щебетание: два шипевших от небольшой истошности шума. Неясный набор слогов щекотал слух. При́был резкий, но заглушённый лязг, прозвучавший чрезмерно близко. Чувствовал стучавшие щелчки. Давили, мешали, отвлекали, раздражали, чморили голову.       Более тёмное, чем раньше озарение за сомкнутыми веками ещё горело: то ослепляло, то скрывалось за неровной линией. Надвигалось.       Доносился свист, мокрый удар — лилась скромная струя воды. Горло пересохло, шершавый язык царапал нёбо; ужасный привкус, словно гниль, ощущался в начале глотки. Жажда мучила его.       Внутри, пробиваясь сквозь череп, нарастало неприятное ощущение: ломота в каждой извилине мозга, прилипшего к черепу. Веки зудели.       Последняя капля с высоким шумом ударилась об жидкость.       Рафаэль открыл глаза.       Ткань подушки — или лишь то место, на котором он отлежал голову точно несколько часов или даже один день — была до нитки мокрая. Качнувшись самую малость, ощутил, как плечам и шее было до ужаса жарко и влажно.       Ничего не плыло, только веки прибавили вес — однако, это являлось хорошим началом.       Свет и вправду был тусклым, и, очевидно, всему виной прибывал цвет нового, явно поставленного во время его дрыханья, чёрного абажура. Это был чёрный абажур, настольная лампа которого торчала на забитой какими-то лекарствами тумбе рядом. Это была забитая какими-то лекарствами тумба, рядом с которой стоял мастер меча.       Стоял, мучая в руках вытянутую коробочку.       А Раф лежал на боку. Таращился на того.       И тот, с шире распахнутыми глазами шевельнув головой вверх, развернулся к нему:       — А-а, — коротко и тихо протянул, качнувшись назад, — я разбудил тебя? — виновато нахмурился. — Прости.       — Н-нет, — на момент колыхнулся голос; губы засохли, — я сам проснулся.       Звучал без кряхтений, однако теперь заложенный нос напомнил о себе: он говорил больно нелепо. Тем не менее Лео вовсе пропустил приглушённый соплями тон мимо ушей:       — Ты что-то хочешь? — спросил довольно мягко. — Хочешь воды?       — М-х-м, — пробубнил.       Тот развернулся к мебели и чем-то стукнул — он увидел стакан: прозрачный, на половину пустой, не испачканный маленькими каплями снаружи. Чуть наклонившись, тот протянул руку. Он мимолётно задел тёплые пальцы и коснулся такого же тёплого стекла.       — Она тёплая, — тот зачем-то пробормотал и раскрутился прочь.       Он просто не мог оставить ненужный комментарий без ненужного ответа:       — Спас-сибо.       Свободной рукой упёрся в чуть твёрдый матрас. Тягучая боль в костях выдавила из него сдавленный выдох: чересчур громкий звук. Вблизи сразу зашуршала бумага:       — Тебе нужна помощь?       Это был четвёртый вопрос, прозвучавший после нескольких минут смутного пробуждения. Ему становилось стыдно: то ли от жалкого бессилия, то ли от смущения.       Так или иначе, жар на лице ощущался гораздо ярче.       — Нет, — как бы страстно ни желал звучать грубо, прозвучал смешно, — я сам.       — М-м, — только и услышал мелкий отклик.       Облокотившись на невысокую, деревянную спинку кровати, расслабив бедную руку на непушистой подушке, выше поднял сосуд. Открыл губы, — обветренные дрёмой углы резали друг друга — сделал скромный вдох. Прильнул к стакану.       И пока вода резала по глотке, как наждачная бумага, смывая за собой часть противного привкуса, отгоняя оставшуюся в голове сонливость, он едва открытыми глазами косился на Леонардо. Наклонившегося к блёклому озарению, прищурившегося, приблизившего к себе какую-то бумажку с мелким текстом, тем самым портившего зрение — тот выглядел спокойно, как обычно. Должно быть, перестал обижаться.       Тем не менее возлюбленный являлся таким интересным существом, что порой даже ему было сложно определить: мог ли тот прятать какое-то чувство сейчас или нет.       Закончилась — Рафаэль оторвался от стекла. Опустив сосуд на живот, держал на том тайное внимание:       — Ты-ы, — запнулся; сглотнул, — ещё злишься на меня?       Опустив руки, занятые текстом, лидер посмотрел на него. Хлопал веками.       Отвернулся:       — Нет, — промолвил с выдохом, — я не злился на тебя, — помотал головой. — Просто, — немного грустно насупился, — я был... расстроен...       Был расстроен? Раф не успел что-либо сказать — тот вдруг встал во весь рост.       Листок валялся на столе.       — Мы ведь... возлюбленные, — раскрутился к нему, — верно?       Губы то распахивались, то захлопывались.       Кивнул — это было всё, что он смог сделать.       — Так... — а собеседник слабо улыбнулся, — разве это не естественно иметь желание позаботиться о том, кого ты любишь?       А он, проглотивший язык лицемер, созерцавший милость, ощущал, как в новую секунду заторможено поднималась грудь; как опустошались лёгкие; как ни одной умной мысли, оправдания не возникало в макушке. Было из-за улыбки. Точно было из-за улыбки.       — Ну-у, — только и потупился, — да.       — Поэтому, — тот сделал паузу, — когда ты ничего не сказал мне, у меня было такое чувство, будто меня оставили позади.       Раф втянул голову в плечи, отворачивался в другую сторону. Смущение, стыд, вина — чего только не проснулось в больном во всех смыслах сознании.       — Я понимаю, что тебе не хотелось показывать свою слабость, однако и ты должен понимать, что я бы никогда не издевался над тобой из-за болезни, — а тот продолжал вежливо отчитывать его. — Я только хочу позаботиться о тебе, так что не оставляй меня позади.       Порой Лео неосознанно тараторил настолько смущавшие вещи...       — Хорошо?       А ему, как по-доброму отруганному ребёнку, сжимая свободный кулак, хмуря надбровные дуги, расслабляя челюсть, приходилось еле слышно пролепетать:       — Хорошо...       Тому повезло, что сегодня он соизволил заболеть.       — Ну что? Будем пить лекарство?       А ему не повезло заболеть.