Естественность

      Башка будто находилась в стеклянном шлеме, и все ощущения приглушались; отдалялись от него. На макушку давила натуга, и от шершавой, прилипшей к ней ткани ещё и переживался мерзкий зуд и даже тряска.       Веки слипались точно сухим клеем. Он понимал, где находился; что происходило. В любой момент мог окончательно пробудиться, и сам организм словно умолял быстрее сделать последний шаг. Раф никак не мог понять: подобное положение попросту являлось частью болезни или побочным эффектом чрезмерного сна?       Протяжная, противная возня нагнетала хуже головной боли.       Заснул.       Проснулся.       Заснул.       Опять в краю что-то не слезилось, но становилось едва сырым.       Всю ночь горбился и теперь мучился. Ворочался по кровати и никак не мог найти покой. Одеяло грело, да ещё и удерживало его, запутавшись в ногах. А онемевшие руки вообще не знал куда стоило деть. Привык же обнимать, а сейчас — имелась пустота.       И так душно было. Кожа горела. Хотел слезть с подушки: мокрой, но не настолько сильно, как вчера, когда пот казался липкой слюной.       Нос был забит, словно внутрь засунули целые салфетки.       Как же всё это ненавидел...       Да... было бы в сто раз лучше спать с кем-то в обнимку. И под словом «кем-то» имелся в виду возлюбленный, который ещё вчера ушёл спать в гостиную. Гамаки тому не нравились... комната оказалась сырой...       Чуял, как хмурился.       Казалось, что выветривалась не болячка, а мозг.       Открыл глаза.       Веки тут же набрали вес. Зачесались. Сил тереть, правда, не имелось. Пальцев не чувствовал.       Только и пялился, несчастный, на чёрный торшер, до сих пор горевший.       Блёклый свет доходил только до его кровати, и всё, что замечалось за ней, торчало в вечном мраке.       Перевёл взгляд на руки: одну, спрятанную под плоским чехлом с пухом; вторую, свисавшую с кровати. Колыхнул конечностями. Зажмурившись, кулаками — или не кулаками… он уже понятия не имел — упёрся в матрас и потянулся назад. Что-то где-то резко хрустнуло.       Ненавидел...       Медленно открывал глаза; шибче ощущал мерзкие веки и каждое их движение.       Там сверкнул синий цвет.       Он по́днял голову с подушки.       Моргнул.       Моргнул ещё раз.       Какого чёрта?       Сложив руки так, будто был прилежным учеником, на краю кровати, опустив на них голову, спрятав лицо, спал мастер меча. Тот спал здесь. Тот никуда не ушёл прошлым вечером — он был на сто процентов уверен, что этот болван — совсем не заботившийся о себе; какого; чёрта — никуда не уходил.       Почему Рафаэль не почувствовал давивший на матрас вес раньше?!       Колени слишком близко лежали к тому — он неторопливо, чтобы случайно не ударил и потому что по-другому не мог, выпрямил конечности.       Скрипел кроватью — придвинулся к краю.       И ноги того; их положение не выглядело уж здорово удобным: были согнуты, и одна лежала на другой. Точно пытался доползти до мебели, но под конец не хватило мощи. Или ума. Да — явно не хватало ума.       Какого он мечтал? Надо было срочно будить.       Он, тыльной стороной вкушая зуд, протянул к Леонардо еле согнутую ладонь. Плечо того прятали интересно лежавшие кончики маски. Невесомо задел кожу; взялся за ткань и откинул её назад.       И уже от этого действия тот не хмуро зажмурился. Колыхнул головой вверх.       Разлепил веки.       Долго, ни на чём не сосредоточившись, хлопал глазами.       Ещё больше наклонил голову набок и щекой упёрся в предплечье.       Перевёл на него едва открытый взор: томный и чуточку пустой. Сколько часов тот дремал?       У него потекли сопли.       — Доброе утро.       Банальная фраза гремела на всё окружение громче, чем нараставшая внутри черепа боль.       Но Раф, шмыгнув, точно отвечал, видя настолько слабые черты никак не соображавшего — тот вряд ли понимал, что торчал на полу;повиснув на матрасе — Лео, не мог сразу разразиться громом. Лишь моргал моргавшему собеседнику в ответ. Опустил кисть, но сам не опустился на подушку — вяло шевельнув панцирем, неудобно и в полулежащем положении сел на кровать. Не спускал с того бог знал какого надзора.       Сухим языком провёл по сухому нёбу — собрал себя в руку.       Сглотнул.       Проглотил ком.       Порезал этим комом глотку. Боль в горле вернулась, какое же это было счастье!       Лучше бы не сглатывал.       — Добр-рое…кхм, доброе, — произнёс мило и тепло, хотя на деле звучал так, будто ему подражал Майки: больно, уныло и глухо; кивнул в сторону того. — Как… на полу спалось?       В глазах слушателя сверкнуло недоумение. Тот, сделав паузу в вялых движениях, неспешно понурил сонный взгляд.       И отныне эта пауза распространилась на их голоса.       В подобные моменты держать нетерпение являлось весьма простой вещью.       — Ох, — и в качестве награды он услышал тихое, короткое бормотание.       — Ничего не хочешь мне… пояснить? — облокотившись на рамку кровати, скрестив руки, которые, спустя миг, хотели развалиться. — Почему ты здесь спишь? Чёр-рх-тпобер-ри-и, Лео, пол ж-же холодный, — и двинулся в сторону того, чтобы обратить хмурость на ноги. — Зад себе… отморозишь.       А тот, словно прилагал целую мощь, крепко закрыл глаза, резко понурившись:       — Всё нормально, — и звучал менее сонно, но более похмельно, что ли; испрямил позвоночник, если так вообще можно было высказывать о них, черепах, — Пол, на самом деле, тёплый.       — Интер-ресно почему...       На это мгновение возлюбленный действительно выглядел так, будто обычно сидел за столом, сложив предплечье на его поверхности. Подняв ладонь, коснулся повязки и потирал кончиком мизинца — так ведь можно было называть ту часть конечности; что за неразбериха имелась-то, а — потирал одно из сомкнувшихся век:       — Наверное, я...       Внезапно умолк. Сжато выдохнул. Тёр глаза ярче, и ему стало неприятнее наблюдать за вроде как естественным делом.       — Эй-э-эй, не три ты так сильно, — лицемерил.       — Хотел проверить тебя, — но тот продолжал как ни в чём не бывало, убрав кисть; таращился куда-то вдаль, — и... случайно... заснул здесь.       Кто мог догадаться, что Рафаэля ожидало настолько чудное утро?       — Ты что… не помнишь, как здесь оказался?       — Я хотел спать.       На такой... прямой, наверное, отклик он не мог подобрать ни возмущения, ни простых фраз, ни обрывистых слогов.       А мастер меча, лбом уткнувшись в предплечье, зазевал: зазвучал лишь вначале, потом просто долго выдыхал, а в конце вовсе высоко заскрипел голос. Заново выпрямив позвоночник шеи, тот показал сомкнутые веки и бестревожные черты:       — Так или иначе, — одну ступню согнувшейся ноги поставил на пол; наклонился и ладонью упёрся в простыню́, — это не особо важно.       Хмуро опустив надбровные дуги, низко поднялся — приземлился на край матраса. Бедром задел его укутанное толстым полотном колено. Сел ровно и так же ровно — не считая маски, один край из которой малость съехал вниз; и, не считая глубоковатые тени под глазами — взирал на него:       — Как ты себя чувствуешься сегодня? — быстро обвёл его взором; прищурился. — Ложись обратно.       И пододвинулся к нему, и слабо положил кисти на плечи. Нажал, и Рафаэль скользнул вниз, как по водяной горке, холодной от сырого пота ткани.       Хрипота, как рыбья косточка, застряла в горле, и в результате ничего из себя не выдавил. Глаза только выпучил.       — Ну? — а тот до сих пор ответа ожидал.       Да ещё и потянулся к нему рукой — оторвал полотенце. А оно было давно засохшим — и уже мерещилось вторым покровом — и от этого отрывалось неприятно, как намокший, а потом снова прилипший пластырь.       Кожа, освободившаяся от мелких ниток, задышала.       Пока на место тех самых ниток не легла тёплая ладонь.       Почти задевала глаза — ему пришлось скорчить верхнюю часть рожи:       — Точно, — говорил, как при смерти, — лучше... чем вчер-ра.       — И вправду, — и тот, более или менее избавившийся от эффекта плохого сна, смягчивший взгляд, убрал руку и кивнул, — лучше, чем вчера, но…       И собеседник встал.       А какая же неожиданность с ним только что приключилась! Резь в горле тут же пропала!       Она пропала — Раф так и скажет.       Потому что знал…       Тот подходил к тумбе, которую с прошлого дня он стал жутко ненавидеть:       — Мне кажется, что надо поработать с твоим горлом, — и приступил копаться среди красиво уложенных лекарств. — Ты звучишь так же плохо, как и вчера.       Лицо его продолжало морщиться — искажалось от привкуса будущего мучения: противно-сладкого, горького, травяного и вырывавшего острыми когтями горло.       И он откинулся на твёрдую подушку — в глазах на миг потемнело.       Тянул шею прочь от шелеста тонкого картона:       — Я в-ф... пор-рядке...       Слушатель прекратил копаться.       Было тихо.       Послышался смех:       — Это прозвучало не очень убедительно, Раф.       Рот растягивался — закрывался крепче.       Может... может...       — Р-разве... эту др-рянь не пьют после еды?       — Ничего страшного.       Он перевёл на Лео взор — тот уже стоял с ложкой в руках; повернувшись к нему:       — Она сладкая.       Тот уселся ближе к маленькой мебели осторожно, и кровать ничуть не заскрипела.       Рафаэль проиграл — бедно зажмурился.       — Раф, у тебя не получилось надавить мне на жалость уже вчера. Так что не рассчитывай, что сегодня ты внезапно получишь какие-то исключения.       Уже слышал, как открывалась страшная крышечка.       — К тому же, что в этом такого?       Рафаэль разомкнул глаза и увидел, как тот, уже давно налив мерзкий бальзам в огромную ложку, попробовал самый кончик лекарства. Посмотрел на него:       — В нём нет ничего противного.       — Это потому... что ты пр-ривык пить свои тр-равы, — тыкнул в того пальцем, — а я нет и не собираюсь.       Леонардо, явно сдерживая улыбку, хлопал веками:       — Ну, — не резко пожал плечами, — собираешься или нет, — и принялся протягивать смерть, — но пить это лекарство ты должен.       Ну уж нет — он не желал мниться.       Сильнее сложил руки на груди и отвернулся.       — Давай же, Раф. Ты не выздоровеешь, если не выпьешь его.       — Н-х-ет...       — Ра-ха-аф...       Вдруг прозвучал чересчур воздушный смех.       Он покосился на того.       Не большая, но широкая, тёплая улыбка; взор, в котором мерцала лёгкость; щёки, казавшиеся намного мягче от поднятых уголков губ, предстали перед ним.       Его плечи опустились.       В который раз.       Осенило.       — Ты же знаешь меня, — и говорил так... так, — я не оставлю тебя в покое, пока эта ложка не будет чистой.       Уже ничего не испытывал ни насморка, ни игл в глотке, ни онемения.       Просто стало жарко.       — Подожди, — тот, моргнув, отступился, — у тебя... опять поднялась температура?       Рафаэль сглотнул. Колика в горле была отстранённой.       Это... чертовски смущало. И хуже всего являлось тем, что отомстить не имелось возможности!       Нет-нет. Не мог этого допустить:       — Я-я, — потянулся к утвари, — сам...       — Сам? — тот протяжно удивился. — Раф, вчера ты хотел сделать то же самое, и ты разлил всё на одеяло.       — Всё... равно, — он насупился, — всё нужно было стирать.       Тот, как назло, чуть опустил — и притянул к себе, чтобы даже кончик ладони не достал до едва переливавшейся ручки — ложку. И ему тоже пришлось опустить руку. Или она сама упала на одеяло.       А вот возлюбленный вяло хмурился:       — Это весьма плохое оправдание, — вот тебе и был стратегом; вновь протягивал проклятое лекарство. — Во всяком случае, позволь это сделать мне.       А он в ответ помрачнел.       Враг уже выглядел обречённо:       — И ты говоришь, что это я упрямый?       Чем дальше приближался чёрный, блестевший овал, то больше казалась эта доза; тем противнее чуялся едкий — напоминавший лакрицу — запах.       — Дело... не в этом.       Движение руки тормозило. Почему-то.       — Не в этом?..       Рафаэль по́днял взор.       Леонардо перестал хмуриться. Нет, вместо этого, тот затуманился: опустил рот и плечи; и взор того стал грустным; и бледная усталость от плохого сна сильнее отображалась на чертах. И ничего не говорил. Совсем. Даже губы не разомкнул. И даже не смотрел на него, а попросту и малость понурил взор.       Обидел? Он того обидел? Нет-нет, это не входило в его планы.       Тот притворялся? Давил на жалость? Если да, то у мастера меча чертовски хорошо получалось.       Нет. Нет. Тот не мог притворяться. О чём он вообще думал?       Расстроил его! Вот дураком-то был!       Да и ещё тянул время — думал он, тупой, о правдоподобности!       И прямо сейчас тянул момент!       Сделай что-нибудь!       Вдавливал руку в матрас.       Скрипнул пружинами       Бросился вперёд — полетел на ложку.       Лео не шевельнулся.       Раф храпнул.       Зубами лязгнул по железке. Языком попробовал холод. Чуть не подавился.       Но высосал. Проглотил.       Мерзкая жидкость обожгла горло — заболела поплоше, чем тогда, когда он сглатывал слюну.       Поморщил нос.       Зазвенело в голове.       Он отодвинулся. Плюхнулся обратно, на кровать.       И вернулись сопли.       Пытался проглотить обратно углекислый газ, который успел пропитаться гадким привкусом бальзама, так ещё и с этим издал булькнувший звук носом, напомнив тому о ещё одной, менее ужасной проблеме.       А возлюбленный перестал грустить, но нынче взирал на него озадаченно, слегка нахмурив надбровные дуги.       Да, разумеется, он сотворил нечто чертовски тупое. И как же этот спектакль смотрелся со стороны? Напрасно задался таким вопросом...       — Хорошо тогда, — проговорил так, словно тот в чём-то заподозрил его, опустил чистую ложку.       Поднялся и уже не глядел в сторону Рафа. Продолжал едва заметно супиться, но совершенно спокойно направлялся к тумбе. Неужто задумался о чём-то?       — Почему-то твой жар опять поднялся, — да, задумался о его будущих мучениях; и теперь размышлял вслух, своим деловым тоном, — поэтому я хочу померить твою температуру.       Долго в приспособлениях для пытки не копался — спустя секунду, не обращаясь к нему, протянул ему электронный градусник.       Он в который раз скрестил руки. Косился на тонкий конец. Очевидно, сегодня тот мог удивиться, потому что с такими темпами его жар будет гаже вчерашней мглы. Раф двинулся — зубами несильно вцепился в прибор. И далее пялился в бессодержательный угол комнаты.       — И что-то нужно делать с твоим насморком, — тем временем тот чем-то шуршал. — Мне кажется, что старое лекарство тебе не помогает.       А Рафаэлю казалось, что мастер меча больше говорил с самим собой, чем с ним.       Раздался мерзкий писк у носа — он, тянувшись вниз, крепко зажмурился.       Пластмасса легко проехалась по зубам.       Градусника больше не имелось во рту, и визгливый рокот прекратился.       Мешкотно открывая один глаз раньше другого, едва гнув шею вбок, Раф покосился на ещё не заговорившего врача — тот, не шибко прищурившись, зорко всматривался, наверное, в страшное число. Нахмурился и чуть-чуть поджал рот, словно собирался протяжно цокнуть:       — Я поговорю с Эйприл на этот счёт, — и устремил чрезмерный интерес на него; точнее, не на него, а на то, что его окружало: местами сыроватую ткань. — А-а...       И тот протянул один слог, заторможенно и неровно поднимая кисть, и то стучал, то проводил по собственным губам.       Окончательно умолк — с открытым ртом всё пялился на кровать.       Впал в размышления. Надо было будить.       Он шевельнулся, чтобы застывшая картина перед глазами того вздрогнула. Прохрипел:       — А?..       Лео обратил на него округлившийся взор. Сомкнул веки и шустро покачал головой:       — Нет, — отмахнулся поднятой рукой и пальцами вцепился уже в подбородок. — Я просто пытаюсь расставить всё по порядку.       Понурился и задумчиво насупился. Старался, видимо, сосредоточить беглый взгляд на удобном предмете: монотонном, загромождённом и недвигавшемся.       А Рафаэль неторопливо двинулся прочь, чтобы не сбить того с толку.       Вскоре Леонардо качнул головой назад, щёлкнул явно затёкшими пальцами и вот на этот раз цокнул, правда, коротко:       — Значит, — нынче сжав ладонь в кулак, взглянул на него, — сейчас я принесу чистое бельё, потому что это, — выпрямил указательный палец, но указывал им ввысь, — почти насквозь промокло. Я даже отсюда вижу. Дальше... — на момент уставился вверх; быстро перевёл дух, — я принесу таз с тёплой водой, — снова щекотал своё лицо, — в ванну ты пойдёшь позже.       Ему надо было вставать с кровати, что ли? Когда здесь — даже в испачканной сыростью ткани — было так замечательно? Да голова не поднялась бы; ни за что: вместо мозга в черепе висел булыжник, и если этот булыжник тронется с места, даже если на миллиметр, то он сразу и хорошенько поцелуется с полом.       Раф открыл рот, но внутри носа — в самом конце — защекотало. Прищурился — глаза горели.       Наморщился — втягивал воздух рывками.       Чихнул.       Резво понурился.       Челюсть закрылась — чуть не прикусил себе язык.       — Да, — а тот ни с того ни с сего продолжил озвучивать план на весь день, — и насчёт этого…       И в который раз — следовало уже попросту привыкнуть — у тумбы что-то зашуршало. Несколько раз глухо стукнулось о дерево.       Он взглянул на возлюбленного, который пока не глядел на него, развернувшись вполоборота.       Тот полностью раскрутился — наклонился к нему:       — Держи, Раф, — и сделал ещё одну милость, подав наполовину пустую коробку из-под салфеток.       Не слишком страшно напрягая кожу лица, он лишь шмыгнул носом в ответ — этого было достаточно, чтобы тот понял его немую благодарность.       — Я сейчас вернусь.       Но он, неудобно потупившись, уже устремил внимание на чистый платочек, торчавший из щели.       Пока доносились шаги, пока щёлкнула дверь, пока затворки заскрипели.       Именно отныне, сжимая обычную вещицу из тонкого картона, Рафаэль действительно почувствовал то, насколько же хреново ослабло тело: будто держался за плотную бумагу только кончиками пальцев и их сгибами. Отсюда не мог правильно направлять всю мощь, которой и так было мало — отсюда едва не уронил коробочку.       Сколько раз за утро о себе давала знать одна мысль: «Как же я всё это ненавижу"? Много. Очень много.       Дело даже не касалось того, что он, такой брутальный и жёсткий, показывал ослабевший вид мастеру меча... Ладно, может, касалось, но самую малость. Потому что из этого вырастала, чёрт подери, совсем другая проблема.       Леонардо — а тот знал, что делал; был обязан же знать; как такое вообще можно было вытворять неосознанно — исполнял, значит, все эти симпатичные, лакомые, такие и сякие ухаживания; ещё со вчерашнего дня бархатно произносил всякие нежности. А он был скован болезнью: он стал вялым, несоображавшим, заразным, и Лео мигом бы отверг его, сказав: «Нет, ты болеешь. Потом». Почему смущался один Раф? Так не должно было происходить. Это же было дразнение. Было неосознанным? А всё равно считалось.       Это было нечестно, и всё тут.       — Раф?       Круглые глаза таращились на него.       Он встряхнулся.       Моргал.       Посмотрел на возлюбленного.       — Ты в порядке? — а тот, торчавший над кроватью, не до конца выпрямился. — Тебе что-нибудь дать?       — Не, — слабенько помотал головой; обрывисто и крепко жмурился, — всё нормально.       Ещё раз покосился на того и в руках заметил красиво сложенное, чистое бельё. Зная учесть, которая ожидала его, даже как-то жалко стало эту белую ткань...       А тот выдохнул и выдохнул весьма бодро:       — Хотя бы сейчас ты говоришь внятно, — улыбнулся.       Раф прикусил язык.       Только и цокнул губами.       Действительно, горло болело менее остро.       Но так или иначе, спустя где-то часик, а, может быть, и меньше, чудо быстро и незаметно испарилось бы. И тот опять будет впихивать в него дрянь, которая окрасом определённо приводила на ум свернувшуюся груду крови. Да... это было хорошее сравнение.       Что-то чуть слышно и воздушно шелохнуло по кромке кровати — это оказался комплект белья.       Ладонь легла на его плечо:       — Пора подниматься, Раф, — и тот пробормотал негромко, чтобы, наверное, голова не заболела от излишнего шума.       Он напряг плечи и локтями упёрся в бока.       Но отсюда голос прозвучал как полушёпот. Разумеется, кому бы это не понравилось? У мастера меча от природы — или той зелёной слизи — голос был мягким.       Однако в нынешнем положении это являлось грязным ходом.       Вторая кисть коснулась его груди — а вот это действие было ещё хуже предыдущего. А теперь первая рука переместилась на карапакс, и Леонардо приступил неторопливо поднимать его.       Кончики пальцев порой ощутимее давили на кожу; съезжали вниз.       И рука находилась близко к сердцу, и он сам осязал собственный пульс — быстрый.       Чёрт.       Горел желанием скрыть лицо.       Тыльные стороны ладоней уже кололо.       — Ты точно в порядке?       А Лео — тёплый, приятно пахнувший — смотрел на него так, словно выглядывал из угла: любопытно и простодушно.       — Я сам.       В комнате тут же стало тихо. Совсем.       Кровать не скрипела. Подушка, простыня́ не шуршали. Возлюбленный молчал.       Чересчур резко выговорил? Прозвучал грубо? Перешёл черту? Он уже тревожился.       Пальцы съезжали по пластрону — с каждой секундой он всё меньше ощущал прикосновение. И задевали его теперь одни кончики.       — Хорошо.       Леонардо отпустил его. Встал во весь рост.       И как бы уголки губ того кривились вверх, но Рафаэлю ни черта не казалось, что тот улыбался. Просто... был спокойным? Понимавшим?       Обиженным?       — Я со вчерашнего дня не убирал тот стул, — а собеседник как ни в чём не бывало кивнул вбок, — так что можешь садиться туда. Я сейчас принесу остальное.       Нет; нет, он переборщил.       А тот уже отвернулся и собирался выходить.       Он разинул рот. Поднялся.       В глазах потемнело.       Голова стала тяжелее — тянула его вниз.       Раф зажмурился. Будто его кружило, и вся микстура лезла наружу. К черепу прилип мозг.       Он пошатнулся назад.       Рукой врезался в стенку. Упёрся. Держался.       Понурился. Качал головой и медленно разлепил глаза. Пялился на пол.       Выпрямился — пялился вперёд.       Лео давно не находился в комнате.       И он лишь таращился на едва открытую дверь, за которой ярко горело освещение коридора. Хлопал веками. Кистью проводил по стене, пока вовсе не опустил предплечье.       Доигрался...       Ноги подкашивало.       Появилась жажда сесть — сильная.       Он будто прыгал по раскалённому углю — вяло добежал до стула.       Приземлился и развалился. Отставил прямые конечности как можно дальше. Руки свисали и противно качались. Рафаэль затылком стукнулся о каменную плоскость.       Так.       Так. Да, до сих пор считал, что возлюбленный смущал его, и что это было нечестно... но тут — и на этот раз — Раф явно переборщил. Даже если тот был искусен, умел хорошо скрывать любое отношение к любому поступку, он-то сам всё осознавал, и только от воспоминая того, как руки на мгновение замерли, как спокойно было произнесено слово, и как черты напротив смотрелись просто «никак», у него всё пережималось внутри, будто рёбра на́чали теснить.       И как бы здорово мастер меча ни мог не подавать виду, он уже кончиком макушки чуял, что тот уже надумал какой-то страшный бред и в чём-то себя загрыз. Никак не получалось избавиться от плохой привычки, да и Рафаэль с подобными выходками особо не помогал унять манию.       Чёрт, тот же старался ради него: случайно заснул на полу, подле кровати; калечил зрение из-за плохого освещения, когда читал паршивые инструкции; безусловно, портил собственные планы на утро.       Как там говорил учитель Сплинтер? «Кто чувствует стыд, тот чувствует долг» — раньше просто понимал пословицу, а теперь ещё и был душевно привязан к ней.       Следовало собраться с мыслями; следовало извиниться сразу, как тот войдёт в комнату.       А как он должен был объяснить причину резкого отказа?       — М-да-а, ты выглядишь ещё хуже, чем вчера, брат.       Раф сомкнул глаза — зажмурился. Выпрямил шею, которую когда-то успел наклонить вбок, и горбато уселся на стуле.       Посмотрел на Микеланджело:       — Я и чувствую себя хуже, чем вчера, — однако, тот никогда не поймёт его фразу.       Перевёл пустоту на руки, в которых неожиданный — хотя не имелось желания удивляться даже в уме — собеседник крепко и сердечно держал несколько нетолстых томиков в не очень мягком переплёте.       — А чего ты здесь сидишь?       — Лео жду, — кивнул на произведения. — А это зачем?       Раздался короткий и низковатый смех:       — Ну как же «зачем», — тот и плечами дёрнул, — для тебя, конечно! — и зашагал по комнате. — Болеть здорово, потому что ты тренировки пропускаешь, но нездорово, потому что тебе в кровати делать-то нечего. Я прав? — кривовато, качаясь из стороны в сторону, словно стопка весила немало, подходил к нему. — И с Лео не понежишься, не посюсюкаешься, — после этого зачесались кулаки, — так что твоё развлечение я взял на себя.       И тот, наконец, приклеился к земле и торчал сбоку от стула. Взгляд младшего упал на сборники комиксов, и тот рассматривал верхнюю обложку:       — Значи-и-и-ит, в одном томе будет что-то-о, — дёргал свободной кистью, — про гонки на мотоциклах в космической пустыне, — по́днял гору произведений и, наклонившись, разглядывал названия на корешках. — Потом будет про какие-то там-м-м бои! На арене! Или что-то типа этого, — на секунду взглянул на него, — я даже не знаю, зачем я это купил, — вновь продолжил возню. — Дальше будет про такой... э-э-э, преступный, уличный мир, значит. Как у нас, но без всяких там ниндзя-космо-магических штук, — закончил на писклявом тоне. — В конце какие-то сборники коротких выпусков. Андерграунд там и так далее. Месиво полное, короче.       Выпрямился — засветился яркой улыбкой:       — В общем, всё, как ты любишь!       Должен был радоваться, что протяжные объяснения закончились, однако Рафаэль потерял дар речи.       — И оставлю-ка я это-о, — пока тот оглядывался по сторонам, — оставлю-ю...       Подошёл к кровати, стоял у края.       Посмотрел на него:       — Сюда нельзя, да?       Раф покачал головой, и она тут же стала тяжелее — едва откинулся назад, на миг прикрыв веки.       Возобновил следить за суматохой.       А младший брат теперь топтался у тумбочки, на которой и так живого места не имелось. Тот поджал губы, кривил и отвернулся:       — Я ж не знаю, куда это всё деть, — бросился к рабочему столу Леонардо, где царил слишком яркий и красивый порядок, чтобы нарушать его; замер. — Не-не, — обернулся и уже тряс руками — я боюсь оставлять это здесь.       Всё вертелся и вертелся:       — А-а! — окончательно психанул. — Куда ж он вышел?       — За тазом.       Собеседник закрыл рот. Подбородком шевельнул назад:       — За тазом? — похлопал веками.       — А я-то вчера его сломал...       Тот подпрыгнул.       Они, оба, повернулись к выходу.       — Ох ты ж, господи, — мастер нунчаку опять дёрнулся, — а ты откуда взялся?       — Из комнаты Рафа, — Дон, пересёкши преддверье, кивнул прочь.       — Стой подожди, — слушатель нахмурился, — ты сломал наш таз?       — Ты был в моей комнате? — и он тоже нахумарился.       Мастер бо, которого при входе сразу обкидали вопросами, мимолётно взирал вдаль и отчуждённо щурился.       Видимо, расставил все мысли по порядку и принялся разгуливать по комнате:       — Я всё пытаюсь понять, почему в твоей комнате сыро, а в соседних — нет, — подпёр бока. — И понял! — добавил воодушевлённо; на момент утих и продолжил. — То есть, нашёл, — устремил сверкавший взор на него. — Оказалось, проблема с трубами: они протекали, — понурился. — Это-то исправим без проблем, но вот плесень там уже успела появиться, — выпрямил руки. — Я как раз хотел поговорить об этом с Лео, но ему был нужен таз, — повернулся к Майки, — да, я его сломал.       — Дон, — тот на секунду опешил, — он же металлический.       — А люди говорят, что науке не всё подвластно, — а собеседник лишь улыбнулся.       Стало тихо.       — Только не говорите ему, что это был я.       Наблюдая за этими, двумя, и слушая их разъяснения, оправдания и отсутствие — почти; но мастер нунчаку постоянно издевался над ним с Лео — насмешек, он чувствовал... благодарность.       — Кстати говоря, — Донни вдруг продолжил, — как твоё самочувствие, Раф?       Он посмотрел на того — тот чесал подбородок:       — Я, конечно, могу понять причину сырости, — на момент окаменел; помотал головой, — но я до сих пор не могу понять то, как ты умудрился заболеть под конец весны. Причём так сильно, — сам взглянул на него, — ты выглядишь очень неважно.       — Да, — но он был не против усмехнуться из-за своего физического и душевного отчаяния, — мне часто такое говорят.       Ему начинало казаться, что всё это время он стоял, и уже просто от этой мысли по ногам и плечам била вялая ломота, а по голове — кувалда.       Как-то горбиться возникло желание, и он сгорбился, вот только легче совершенно не стало. Было так протяжно, но не слишком ужасно, чтобы лезть на потолок, паршиво, а нывший в сердце Рафаэль попросту не знал как избавиться от мучения.       — Хотя, я очень даже был бы не против заболеть.       Он уставился на младшего брата, который, секунду глядя на кивавшего Микеланджело, поник:       — Не так сильно, конечно, но достаточно, чтобы меня не беспокоили и освободили от тренировки, — замечтался, не знавший ужасов болячек бедолага. — Я бы наконец-то поработал над своим делами...       — Да-да, — второй, младший брат возобновил шевелить головой, — и я тоже!       — А какие у тебя дела? — собеседник обернулся.       — Спать, конечно, — тот пожал плечами.       — Не сегодня.       Оба отвернулись к двери.       — Тренировка скоро начнётся, — мастер меча с кастрюлей в руках подоспел ближе; двинул головой вбок, — так что идите.       Пришёл, всё-таки.       Раф в каком-то глупом бреду обрадовался:       — Лео... — и даже выпрямился, потянулся к тому.       — А ты? — Донателло, благо, этого и не заметил.       — Я немного опоздаю. Учитель знает, так что вы начнёте без меня.       Но он опасался, что Майки его клик не пропустил мимо ушей.       — Звучит нечестно, — точно чем-то чавкал, мастер нунчаку, наклонив голову вбок, прищурился, — но ладно, — пожал плечами.       Донателло в последний раз перед выходом обернулся к нему:       — Выздоравливай, Раф.       И небыстро, явно дожидаясь Микеланджело, устремился к выходу.       А Микеланджело ещё и не спешил сматываться, когда стоило, — протягивал мастеру меча стопку мягких переплётов. Тот недоуменно моргал.       — Это для Рафа, — младший брат опять двинул комиксами, — чтобы не скучал.       — А-а, — тот закивал.       Отпустив одну ручку кастрюли, протянул согнутый локоть. Майки, сначала бодро и шустро дёрнувшись, но потом сразу остолбенев, по́днял кучу произведений выше предплечья Лео и будто примерялся, рассчитывал правильную посадку священных книжонок. Поставил, наконец, и возлюбленный придержал самую верхушку пальцами.       Мастер веселья и развлечений кивнул, очевидно, сто раз похвалил свой богатый ум и поднял взгляд на того:       — А то он уже соскучился по тебе, бедняга, — пару раз хлопнул по плечу. — Слышал? Тебя уже звал.       Леонардо обратил на него внимание.       — Ну, я пошёл, — покосился: ярко и ехидно. — Давай, Рафи. Не паникуй.       С этими словами — и тайным смыслом — ушёл.       И оба всё-таки остались торчать в спальне наедине. А Рафаэль ни черта не придумал: ни объяснения, ни фразы, ни действия.       Тем не менее пока что мастер меча не торопился разобраться с ним, а торопился разобраться с тонкими томами. Подошёл к рабочему столу, кромкой кастрюли звонковато задел краешек мебели и опустил книжки. И переливавшиеся обложки скользили вниз, по коже, и возникла на поверхности неровная, как лестница, стопочка.       Вот — перед ним растягивалось время. Однако непредсказуемость будущих поступков сковывала, и Раф лишь сглатывал сухие слюни.       Тот обернулся:       — Прости, что так долго, — выпрямился и чуть возвысил кастрюльку, — мы каким-то образом умудрились потерять таз, — подходил к нему, — поэтому пришлось взять это.       — Да ладно, — он потупился; требовалось откликаться мигом, — это я должен просить прощения...       — Что?       Видел ступни — Лео остановился подле.       Что-то зашумело:       — Почему ты так думаешь? — наклонился к нему.       — Ты ведь, — из горла вырывались отрывки, потому что стискивал челюсть, кривил губы, — тренировку... пропускаешь.       Раздался смех.       Он посмотрел вверх:       — Ох, Раф, — а тот на секунду вскинул голову, взирая на потолок, — тебе не нужно волноваться о таких мелочах, — ещё раз хохотнул и понурился, умиротворённо глядел на него. — Я выучил этот урок уже три недели назад, — наклонился ближе, — так что всё хорошо.       Кто бы сомневался?       Холодный металл задел ноги — Рафаэль не дёрнулся.       — Вот, — и тот, ещё не выпрямляясь, находясь близко, улыбался, — тряпка внутри; вода тёплая — качнулся. — Думаю, остальное ты сможешь сделать сам?       Он закрыл рот.       Ходил вокруг да около.       Опустил взор. Белая ткань, словно плавленая пластмасса, плавно шевелись в воде.       — Да...       — Отлично, — и возлюбленный уже отпрянул; отошёл. Воздухом чувствовал.       Взялся за неудобные ручки. Расслабил черты.       Встряхнулся — окинул взглядом:       — Слушай, Лео...       — Да? — собеседник тем временем маялся с грязной простынёй.       — Я хотел извиниться.       — Извиниться?       Тот взмахнул чистой тканью — он вовсе не успел запечатлеть выражение лица. Видел серый силуэт.       — За что?       — За то, что я, — прищурился, отвёл взор; вдохнул и опять взирал на слушателя, — так грубо отверг тебя.       Простыня́ перестала трепыхать.       Лео больше не колыхался.       Раф прозвучал чертовски тупо.       — Отверг меня? — из белья показалось озадаченное лицо. — Это когда ты сказал, что хотел подняться сам?       Кивнул.       И тот направил гаснувшее изумление на кровать. Ниже опускал руки, и теперь белые краешки волочились о пол и матрас. Смотрелся задумчиво, слегка хмуровато:       — Мне казалось, — медленно направлял отчуждение на подушки, — что это я должен был извиняться.       Он так широко разинул веки, что глазницы болели; стремились выпасть:       — Это ещё почему?       — Я подумал об этом, — собеседник положения не поменял; только более грустновато таращился вдаль, — и понял, что, наверное, — обратился к нему, — я чересчур сильно заботился о тебе.       Внутри язык дёргался: то отлипал от нёба, то проводил по зубам, то застревал в углекислом газе, а произнести ничего не мог. Хлопал глазами.       — Может быть, — тот потупился, — тебе показалось, что я считал, что ты был слишком слабым и беспомощным, чтобы что-либо делать, — возобновил дело, укладывал бельё на мебель. — Но на самом деле я просто хотел проявить свою привязанность, но, — горько улыбнулся, — вместо этого, переборщил со своим опекунством.       — Нет же!       Как пыл, как злость, как раздражение, как порыв, возмущение просто переполняло его.       Горлом хрипел — да и пусть!       Мастер меча уже перестал распрямлять простыню́ — руками нажимая на матрас, не поднимаясь, обескураженно посмотрел на него.       Продолжил:       — Не кх-дело в этом!..       На лице засияли мягкие черты:       — Раф, — тот улыбался, — вода остывает.       Он поджал рот — отворил кастрюлю; швырнул крышку на тумбочку; что-то там попадало. Нарыл тряпку — струя стрельнула по руке, ноге. Капли противно, одиноко стекали вниз.       — Дело не в том, что ты излишне заботился обо мне! — принялся натирать предплечье.       — Раф, не кричи. Горло будет болеть.       — Мне, наоборот, это нравится! — дёрнулся вперёд; скрёб пластрон. — Просто!..       Замер.       Притих.       Драил плечи.       Тёр и тёр — замедлялся. Остановился гнуть туловище — по коже прошёлся холод. Капли щекотали.       Возлюбленный вновь направил на него, молчаливого, внимание. Ждал.       Язык зудел — хотел дёрнуться.       Открывал рот:       — Ты...       «Вёл себя мило, а я ничего — вообще ничего — не мог сделать, потому что я, скотина, заболел и мог тебя заразить. Да и вообще я так ослаб; я так устал, что ничего хорошего и не придумал бы, но всё равно почему-то по сто раз кумекал об этом, дурак. А сам ты — тот ещё хитрюга — ничем не помогал, потому что продолжал вытворять всякие там очаровательные штуки, пока я тем временем просто хотел провалиться сквозь землю, да что за чёрт?» — да! Он бы смог объяснить собственный идиотизм! Конечно! Это было легко — раз плюнул!       — Хорошо.       На ладонь, которую он, как лишь сейчас почувствовал, опустил, легли пальцы.       Рафаэль разжал тряпку.       — Думаю, — и Леонардо тут же плавно выхватил её, — на сегодня хватит, — и легко кинул её в воду.       Но до сих пор ощущал, как мышцы — особенно у сгиба локтя — предплечий были напряжены.       Собеседник костяшками провёл по ключицам:       — Посмотри, — и он вдруг заметил, что у того с плеча свисало полотенце, — ты так сильно тёр себя, что у тебя немного покраснела кожа.       Кастрюля больше не охлаждала — убрал.       Шершавая ткань обвивалась вокруг.       Тот, несильно нажимая на полотенце, не вытворял ничего необычного, но он ведь не договорил фразу; не объяснился, в конце концов!       — Если ты действительно не против моей привязанности, — мастер меча ещё ниже наклонился к нему; блёкло сиял, — тогда позволь мне помочь тебе хоть на этот раз.       — Но я, — Рафа уже поднимали, но он не сопротивлялся и даже помогал, как мог; не в этом сейчас заключалось дело, — я же не сказал тебе...       — Всё нормально, — а тот всего-то покачал головой, — я уже всё понял.       Прозвучал смех.       Лео взирал вперёд:       — Я просто засмущал тебя.       А он, пялившись на того, просто замолчал.       — Должен признаться, — взглянул на него, — это весьма неестественно для тебя.       Где-то он уже это услышал.       Внезапно закружилась голова — понурился. Рафаэль — не без помощи уже убравшего полотенце с плеч возлюбленного, разумеется — довольно оперативненько уселся на кровать. Его даже уложили, а ткань под ногами, руками и затылком казалась идеальной, будто по ней прошёлся утюг: гладкой, чистой, воздушной и, главное, сухой.       Ветхий ветерок, как вчера, окутал его — тот ещё и успел поменять пододеяльник. Сколько же минут он размышлял о доводах?       Словно находился внутри пуха и проваливался — со всех сторон расплывалось тепло.       Леонардо сел у края и, ничего не говоря, задумчиво уставился на бельё.       И он сам уставился куда-то вдаль.       Мог же сказать — вполне мог.       — Ты сильно хочешь есть? — однако тот начал первым; простодушно глядел на него. — Я могу что-нибудь приготовить для тебя, если ты хочешь.       — Не, — он бы отмахнулся, но рука застряла под чехлом, — всё нормально. Просто иди на тренировку, — челюсть разомкнулась; во рту скопился воздух; зевнул. — А я-я пока, — мало поёрзал, — вздремну.       — Как скажешь.       Или нет — мог сделать. Вполне.       — Тебе видней, — пружины заскрежетали. — Тогда высыпайся.       — Стой.       Леонардо на миг оцепенел:       — Что такое? — снова приземлился и теперь взирал несколько подозрительно.       Он упирался локтями в матрас. Другим предплечьем двинул назад — кистью нажимал на матрас.       Лишь бы не помял простыню́.       Понурился.       — Раф? Тебе плохо?       Напряг живот, пальцы — выпрямлялся.       Налетел на Лео. Тот просто-напросто вздрогнул.       Он слегка вскинул подбородком — опускал веки и приоткрывал рот.       Прильнул к чему-то твёрдому.       Это не были губы.       — Подожди-подожди.       Точно стена надавила на него — сплющила рот. Рафаэль качнулся.       Разомкнул глаза. Сразу, напрягая морщины на лбу, насупился. Посмотрел на мастера меча — до сих пор был ошарашен:       — Ха-ха, что ты делаешь? — быстро прыснул, но на лице весёлой улыбки не имелось.       — Гх-офарю «спасипо», — еле внятно сказал из-за ладони.       Мощь, с которой толкал возлюбленный, исчезла, однако тот вовсе не торопился убирать руку:       — Не-хе-ет-нет, — покачал головой, — ты всё ещё болеешь.       Стиснув челюсть, он выдохнул низкий гам. Конечно.       — А в щёчку можно?       — Ложись спать, Раф.       На какой ответ ещё рассчитывал?       Взгляд уронил на неуставшие и неонемевшие пальцы. Моргнул. Ещё раз.       Лизнул.       Дёрнулись. Леонардо округлил глаза.       О-о, уже потихоньку вспыхивал румянец: не насыщенно-красный, а весьма мягкий, розоватый. А впрочем, любой был хорош. Тот ещё и губы распахнул; безуспешно и мило пытался что-то выговорить, а слышалось одно оборванное «что».       Кто бы находился в силах сдерживать ухмылку при таком виде? Точно не он. Даже как-то про собственное состояние подзабыл.       Лео опустил голову.       Опустил руку.       Вцепился в него — резво пихнул обратно.       Он ударился о подушку.       Зрение помрачило одеяло.       — Спи.       Донёсся топот; отдалялся.       Заскрипела дверь.       Щёлкнула.       Убежал всё-таки. Но вот образ-то — совершенно чистый — запечатлелся в памяти и красовался среди прочих, таких же пушистых моментов.       Вспоминая только взор, уже испытывал желание засмеяться — хрипло фыркнул.       Повернулся вбок. Расслабился.       Таращился на туманный свет за тёмным абажуром.       Как же интересно получалось: смущение являлось целым искусством, которое Рафаэль, как неожиданно оказалось, до конца не постиг. Возможно, отныне, пока страдал от болезни, у него возник шанс освоить новую технику. Что же, максимально воспользуется подарком судьбы.       А как же забавно было потом слушать Микеланджело, лихо барабанившего о том, как возлюбленный —весь красный —пришёл в тренировочный зал...