Сколько длится день?

       Сложно дышать, когда легкие сковывает болью — она каменно твердая, холодная, давит изнутри, крадет из горла вдох, словно просит тебя остановиться. Ты не слушаешь ее и движешься дальше, вперед, чтобы поскорее оставить позади то, что дышит гибелью. Пока ты бежишь, тебя не нагонит ни враг, ни болезнь, ничто, желающее тебе смерти, т в о е й смерти. Пока ты бежишь, тебя наполняет свобода. Она проникает внутрь с каждым болезненным вдохом, и существо твое наполняется силой — вдохновенным источником жизни, дающим возможность бежать дальше.        Когда ты осознаешь смысл своего существования, жить не становится легче, но с плеч словно спадает невыносимо тяжелый груз. Перед тобой открываются все дороги — нет ничего невозможного для того, чей путь обозначен целью. Достигнутой или только маячащей на далеком горизонте, событийном, незримом или вполне осязаемом — в тот момент, когда ты п о н и м а е ш ь ради чего движешься вперед, твой бег не становится быстрее, но и на лижущую пятки опасность ты больше не оглядываешься.        Ты живешь в этой гонке с рождения. Вперед, за тем, что покажет тебе дорогу. Вперед, чтобы познать себя и прочь от того, что там, позади, оставлено. Вперед, постигая окружающее и прочь от того, что гонится за тобой. Без оглядки. И ты бежишь, бежишь, бежишь...

***

       Тут стоит привычный гвалт, от которого у любого туриста заложит уши. Чего скрывать: он и сам впал в ступор, оказавшись здесь впервые — нескончаемый поток разношерстного народа и незатихающий даже ночью шум и крик сбивали с толку; здесь не задерживались надолго, прилетали только чтобы сбыть или купить товар, своими глазами взглянуть на пышные праздники звездостояний и в спешке покинуть — Кох, планета с наибольшим по диаметру межгалактическим рынком, была местом крайне привлекательным для искателей, но привлекала она ровно столько же, сколько и отталкивала. Кишащий муравейник, где невозможно продохнуть, так, что даже атмосфера была искусственной, болезненно-зеленой для пролетавших мимо кораблей; беспорядки и высокий уровень преступности, обусловленный такими громадными размерами рынка, не позволяли дать ей хорошую для постоянного проживания оценку. Тем не менее, те, кто здесь задерживался, все же находились: например, тот замерший меж стен нагроможденных друг на друга домов силуэт. Маленькая тень среди яркого разнообразия оживленной улицы, держащаяся стороны.        Пуньпафа занесло сюда не желание: два года в бешеной гонке за кусок на завтрак, чтобы потом не мучиться от скручивающей пустоты в желудке вряд ли назовешь желанным существованием. Он не мог отсюда выбраться: бороться было не в его характере; занесенный сюда однажды незавидной судьбой, он смирился с новым темпом жизни. Да и с кем он бы улетел? Свои способности он мог перечислить по пальцам и ни в чем из этого он не являлся мастером. Так, всего лишь что-то, выходящее за планку «среднего». Механиком на борту корабля он бы не прижился — были работники и получше, а его навыки в карманных кражах...        Вспомнив о минувших утомительных кецо бесцельного шныряния по рынку и порту, Пуньпаф со вздохом хлопал себя по пустым карманам. Совершенно неудачный день.        Лая и Лия медленно ползли к горизонту — темнее не становилось, а толпа не уменьшалась; здесь, в общем-то, было затруднительно понять, когда наступает ночь, поэтому верным спутником надежды не превратиться в ходячий труп становились часы: только так будешь ложиться спать и вставать вовремя. Пуньпаф не терял надежды — может, удастся выловить хоть что-то, и выглядывал за стену переулка: воровато, сутулясь, как будто становясь еще меньше, чем был, а затем вливался в общий гудящий поток.        Через три кецо он выбивался из сил. Их не остается даже на поиски причины своей неудачи — нет, конечно, она каждый день плавала прямо на виду, но особое, с привкусом мазохизма удовольствие он получал, находя новые. Что-то вроде хобби на бессонный вечер, проведенной в компании с самим собой и в объятиях подушки.        От стен исходит прохлада — он вновь нырнул в пустынный узкий переулок, спасаясь от живого кишащего потока за его пределами, и переводит дыхание. На землю уже опустились душные сумерки: свет от неоновых билбордов со всех сторон начинал слепить глаза, количество дронов над улицами увеличилось; в монотонном шуме вечерней Кох резким взрывом раздавался надрывный крик. Снаружи переулка засуетились, и Пуньпаф, особо не борясь с любопытством, выглянул наружу. В конце улицы толпа ощутимо поредела, и даже с такого расстояния он мог разглядеть черную аудиторскую форму: несколько фигур, очерченные резким контрастом с остальной толпой, не то по цвету, не то по тому, как вокруг них стремительно освобождалось пространство. Но долго он их не рассматривал — все равно ничего не понял бы, да и разницы никакой, наверняка поймали очередного нарушителя «спокойствия» или кого-нибудь в розыске, поэтому спустя несколько афенов он вновь прятался в тени. Очевидно, что переулки не были сколько-нибудь безопасным местом здесь и всегда кишели иным сбродом, но сейчас тут было совсем пусто. Пуньпафа это не смутило: вероятно, измотанность в самом деле брала свое.        Ноги сковывало усталостью; он не присел ни единого раза с самого утра, проведя целый день в спешке: заглянуть туда, сюда, пробежаться в потоке до порта и обратно, а затем оббежать по новому кругу и все это ради того, чтобы завтра было что поесть. Пуньпаф обессиленно приваливается к стене и закрывает глаза, не бормоча под нос никаких проклятий, но его мысли окутаны только одним — ничтожество. Какое же он ничтожество. Ни монда за весь день; как его вообще Шивер терпит, он же чистой воды нахлебник. Ему не хочется думать о том, как он придет домой и посмотрит на него без гроша выручки, но мысли об этом упрямо лезут в голову.        На мгновение его прошибает холодным предчувствием. На плечо опускается рука. Не с силой, даже осторожно, но для совсем неожидавшего такого жеста в пустом переулке Пуньпафа это становится спусковым крючком: он в ужасе распахивает глаза, отшатываясь и уже готовясь бежать, и мажет взглядом по противнику — вокруг царит полумрак, разбавленный, но не освещаемый проникающим сюда цветным светом от рекламных щитов, и высокая черная фигура рядом вселяет иррациональный страх. Сердце заходится галопом и стучит где-то в горле, пока Пуньпаф, пытаясь перебороть слабость в ногах, тупо смотрит на существо перед ним. В голове проносятся картинки самого разного содержания, но мотив остается одним: правосудие все-таки настигло его и вот, аудитор уже готовится взять его под арест. Но минует мгновение и для наконец привыкших к темноте глаз открывается новая деталь: зеленый цвет. В снаряжении аудиторов и прочих служителей Конфедерации не встречалось подобного элемента; по крайней мере, за свой век Пуньпаф еще ни разу не видел зеленого цвета на их форме. И вместе с этим осознанием к нему приходил и разум, не сбитый с толку неожиданностью и испугом.        Шивер напротив, кажется, тоже не понимал, что происходит, но по его неизменному шлему эмоции не считаешь. Пуньпаф громко выдыхал воздух, сковавший легкие, и, вконец теряя силы, приваливался к товарищу. — Я спутал тебя с другим, — бормочет, оправдываясь за глупый спектакль, и украдкой смотрит на выход из переулка, но там не появляется никого нового.        Шивер качает головой, как бы говоря, что все в порядке, и одной рукой придерживает Пуньпафа, чтобы не свалился — такое с ним случалось постоянно. Тот не стремится отодвинуться: наконец за долгое время он почувствовал спокойствие, и усталость накатила на него, словно ощутив, что пропало его волнение. В мыслях эта сцена встречи с Шивером выглядела иначе — ранее Пуньпаф уже представил, как заходит домой и говорит ему все, что думает: и как отвратительно он себя чувствует, что сидит на шее, и какой он бесконечный неудачник, что каждый раз возвращается домой с пустыми руками. Возможно, он преувеличивал масштабы, но ему было легче сходу признавать свои ошибки, чем мучиться от неопределенности: удачна ли эта вылазка даже с десятью заполученными адлами или он откровенно плохой вор, раз ему удалось своровать так мало? Теперь же, стоя рядом с ним, он чувствовал неожиданное умиротворение и даже стыд за свою сегодняшнюю пустую вылазку не беспокоил его так сильно. Он поднимает на Шивера взгляд, чуть задирая голову, и мешающуюся с внешним шумом тишину переулка вновь разрезает его тихий голос: — У меня совсем пусто. Надеюсь, твои дела куда лучше.        Шивер смотрит на него — как это можно понять по шлему, направленному в его сторону, — и несколько лин находится без движения, только затем вновь качая головой: чуть медленнее и словно более уклончиво, как в неуверенности. Расчерчивающее полумрак тусклое зеленое свечение диодов на его перчатках скользит чуть выше головы Пуньпафа, когда Шивер показывает руками некий жест, примерно трактующийся как «негусто, но сойдет». Пуньпаф сокрушенно вздыхает — что ж, делать нечего. Он уже отстраняется от товарища, чтобы покидать это место, но Шивер останавливает его, чуть сжимая плечо, и Пуньпаф оборачивается. Вопросов он не задает: Шивер уже роется в своей куртке, очевидно собираясь что-то достать, и недолгие лин погодя протягивает Пуньпафу что-то небольшое. Его удивление читается по лицу, но предмет он принимает без тени колебания — в нем немного веса и он неощутимо холодит руки; Пуньпаф разглядывает его, пока с не меньшим удивлением не понимает: — Свиток?        Чаще всего информацию хранили на электронных серверах — так было меньше проблем с размещением и доступ осуществлялся с любой точки, планеты и звездной системы, стоило лишь отправить запрос, но вместе с тем и возможностей для нежелательной утечки появлялась целая уйма. По этой причине в каждом местном империальном центре, связанном с хранением различного рода информации, всегда имелась физическая «библиотека» — именно там хранились подобные свитки. В них была запечатлена наиболее ценная информация, велась перепись и дублировались документы с электронных носителей. Таким свиткам была не страшна утечка (не считая, конечно, кражи и незаконного распространения экземпляра), а в случае подрывов и прочих бедствий они не уничтожались благодаря своему устройству, поэтому восстановление важных источников не занимало много времени. Были и другие разновидности свитков: их использовали для передачи информации из рук в руки в одностороннем порядке с последующим самоуничтожением после прочтения. Скорее всего, в руках у Пуньпафа был именно такой — а иначе откуда Шивер мог достать какой-то государственный документ и зачем?        Он вертит вещицу в руках и нащупывает две половинки, которые прокручивает — раздается щелчок и появляется возможность раздвинуть их в стороны. Как только он разъединяет половинки в верном положении, между ними начинает материализовываться тонкий пергамент, а на нем, вспыхивая золотым цветом, буква за буквой — целые предложения.

«Nastro afo'iche, Пуньпаф! Надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и на свободе, а не за решеткой местной тюряги. Твоя жизнь в твоих руках, не забывай об этом, и скоро у тебя выдастся шанс все изменить. Не упускай возможность и побольше шатайся по улице, я верю в тебя! Ты сильнее и способнее, чем думаешь. Верь в себя тоже, это важно. Внутри будет небольшой подарок, воспользуйся им. Удачи!

твой друг

P. S. скоро увидимся!»

       Как только закончила проявляться последняя строчка, в одной из зажатых в ладонях половин раздается новый щелчок и изнутри что-то вываливается; Пуньпаф рефлекторно ловит предмет, но не успевает рассмотреть его как следует, когда пергамент на глазах начинает загораться, расходясь трещинами, и уже через мгновения между пальцев сыпется мельчайшая пыль. Он отбрасывает теперь уже ненужные половинки свитка в темноту переулка и берет не исчезнувший предмет обеими руками. В голове роится слишком много мыслей, они наваливаются друг на друга, сминаются в один большой шуршащий ком, и в конце концов Пуньпаф беспомощно опускает руки. Кто отправитель? О чем в письме шла речь? Откуда он знает его имя и родной язык? Ожерелье из ладони он не выпускает — тот самый «подарок»; оно покрыто плотным и пушистым слоем шелковистой светлой шерсти, что-то вроде мехового воротничка, и, сталкиваясь между собой, тихо стучат подвешенные на него миниатюрные рожки — точь-в-точь как его собственные. В конце концов, уже на закате этого длинного бесконечного дня он оказался измотан настолько, что в нем не остается сил даже на удивление. От кого это письмо и воротник?.. Он слишком устал, чтобы пытаться разобраться во всем прямо сейчас.        Шивер все это время стоит рядом — терпеливо и неизменно безмолвно — и смотрит на Пуньпафа, как бы спрашивая, что в его руках и что было в свитке. Тот в свою очередь даже не поворачивается в его сторону; сутулится, словно эта наполнившая его усталость свалилась на плечи вполне осязаемым грузом, и безучастно перебирает между пальцев мех. — Письмо от кого-то. И подарок, — он говорит вяло и очень тихо, и Шивер приближается к нему, словно готовясь вновь подхватить, если задумает падать, или так, будто понял его состояние и стремился поддержать. Пуньпаф, в любом случае, даже не обратил внимания и после тяжелого вздоха все-таки поднимал глаза. — Пойдем домой?        Ночь прошла без сновидений.

***

       Яркий свет Лаи и Лии упрямо пробивается через наваленный на окне хлам, растекаясь кривыми лучами по комнате, и Пуньпаф проводит какое-то время, разглядывая пляшущие в воздухе пылинки. Чувство изматывающей усталости никуда не ушло: за все эти кецо ему так и не удалось поспать; он бесконечно ворочался, стремясь отогнать пугающие образы из темноты, вздрагивая от каждого звука с улицы. Сейчас, садясь на кровати, он твердо решил для себя, что сегодня ему удастся поймать несколько кошельков. В конце концов, он вовсе не так безнадежен.        На блеклой кухне уже сидел Шивер — занятый своим КПК, он кивнул, когда Пуньпаф вошел, и поднял голову, словно бы окидывая критичным взглядом. Он как никто лучше понимал и чувствовал его состояние, и Пуньпафу это всегда казалось слишком откровенным — у него никогда не было близких друзей, а привыкнуть к тому, что кто-то понимает тебя, было довольно сложно. Он вымученно улыбался и приветствовал коротким «доброе утро», направляясь к холодильнику с непокидающей надеждой, что там найдется хоть что-то съестное. Из-за вторых суток, проведенных без крошки во рту, он, кажется, чувствовал скорее моральное, чем физическое истощение. Подобная жизнь тяготила, сколько времени так ни проведи — два года или все десять.        Но в недрах холодильной камеры нашлись разве что задубевший кусок синтетического сыра и баночка «Болекто» — отвратительного на вкус пойла, одного из вариантов того массово производимого множества напитков, призванных «восполнить необходимый запас питательных веществ и микроэлементов в организме всего за один глоток» и громко называемых «полноценной заменой традиционной пище». Пуньпафа же с ног до головы накрывал рвотный рефлекс при одном только воспоминании вкуса этого чудо-напитка. Он решительно захлопывал дверцу и со вздохом прислонялся к столешнице.        Скоро Шивер уходил — они всегда разминались по разному времени, Пуньпаф уходил последним, запирая дверь и проверяя окрестности; обычно только он контактировал с их «соседями» — другими обитателями трущоб, где они и жили. Отсюда до центрального порта и рынка было добираться двадцать афенов в лучшем случае, если не попадешь на крючок внимания подозрительных личностей или очередного залетевшего дрона — тогда приходилось петлять, чтобы потеряться из виду, и приходить к рынку с не самого лучшего входа.        На улице пасмурно; легкий туман понемногу рассеивается только когда Пуньпаф приближается к арочной площади — одному из главных входов на рынок. Тут пространство освещено уже лучше: привычные яркие вывески, рекламные щиты и прожекторы вкупе с моросью и прячущимися под капюшоны галактиантами создавали атмосферу некого таинства. Как только Пуньпаф ныряет в бурлящий поток, со всех сторон окутываемый нескончаемым шумом, невидимая тень над ним исчезает.        Сегодня удача благоволила ему — отхватив уже второй кошелек и еще ни единого раза не попав под подозрение, Пуньпаф уверенно разрезал ряды толпы, юркий и незаметный благодаря своему росту и стремлению не выделяться. Через какое-то время он останавливался у стены: передохнуть и проверить уже собственные карманы, действительно ли все протекает так удачно, как ему казалось.        Морось постепенно превращалась в крепкие капли. Очертания рынка терялись в серой пелене, сливались в размытый пейзаж вместе с копошащимся народом, и Пуньпаф задирал вверх голову, силясь разглядеть меж нагроможденных крыш кусочек холодного неба. За долгие дни его настроение наконец немного поднялось: он насчитал не такую плохую выручку, чтобы теперь позволить себе купить что-нибудь пожевать. Как раз вместе с этой мыслью откуда-то издалека приплыл аппетитный запах чего-то съестного, и, учуяв его, Пуньпаф в тот же момент отрывался от влажной каменной стены.        Что-то вкусное, определенно что-то вкусное; окрыленный своей удачей и скорейшей перспективой набить пустой живот он мчался вперед, минуя лавочки и ловко огибая прохожих. С каждым лин он все больше чувствовал, как извечная тягучая меланхолия покидала его — в самом деле, перед тобой открывается такой удивительный мир, полный удовольствия, когда тебе есть, чем за это платить. Через несколько афенов перед глазами как будто даже замаячил нужный прилавок и Пуньпаф вытягивал шею, силясь разглядеть что же там продается, но внезапно его с ног сбивала словно из воздуха выросшая тень. Поначалу он отшатывается от силы удара, но затем быстро соображает, что к чему, и наоборот наваливается на проходимца, в общей суматохе и спешке обшаривая его одежду. И — вот удача! — очередной увесистый кошелек. — Простите! — Пуньпаф отступает на несколько шагов, ловко пряча добычу, и лучезарно улыбается, пытаясь заглянуть в глаза прохожего — для этого ему приходится сильно задрать голову, даже сильнее, чем когда он смотрел на Шивера. И, получив ответный взгляд, на мгновение терялся.        Обычно, обманутые его невинной внешностью и улыбкой, прохожие теряли бдительность и, получив извинения, стремились как можно скорее вернуться к тому, от чего их отвлекли. Но замерший галактиант напротив и не думал спускать с него цепкого, ледяного взгляда, и Пуньпаф замешкался: не то потому, что на него смотрело сразу четыре глаза, не то потому, что его против воли сковал непривычный, совсем не к месту нахлынувший ужас, и он сам не мог понять, в чем дело. Пауза затянулась, и он, натянуто рассмеявшись, попытался отойти, но руку пронзало болью — незнакомец крепко хватал его за локоть. Пуньпафа с головой накрыла паника.        За это короткое время они уже успели привлечь к себе внимание: толпа по бокам немного рассосалась и оба оказались прямо на мушке у нескольких аудиторов, патрулирующих эту часть рынка. Незнакомца, это, кажется, совсем не смущало, а вот Пуньпаф, к которому вернулись чувства, судорожно думал, что можно было сделать. К логическому завершению он так и не пришел: из рукава куртки с громким стуком падал тот самый украденный кошелек. Незнакомец безошибочно схватил его за нужную руку. Опешив буквально на лин, Пуньпаф резко вырывался — железная хватка спала — и бросался в обратную сторону. Позади что-то пришло в движение: раздались чьи-то громкие голоса и все обостренные инстинкты словно обжигало неприятным предчувствием.        Хлынул дождь; Пуньпаф, моментально промокнув до нитки, невольно ускорялся. Опять бежать.