Сколько длится день?

       Немыслимо.        Цифры встроенных в настенную панель часов мерцали в полумраке комнаты, нагоняя обстановке призрачности; он и не заметил, как приглушенное освещение гасло совсем с наступлением вечера, погруженный в расчеты и невеселые мысли.        Отправленная Бонни схема маячила перед глазами. Казалось, что он увидит эти чертежи и цифры даже под закрытыми веками. За все время — пусть и не долгое, но для его способностей это количество было попросту расточительным — он так и не пришел к однозначному выводу, и сильнее всего во всей этой ситуации его выводил из себя тот факт, что он не знал, как сообщить об этом Алексе. Конечно, это можно было вывалить — прямо и без раздумий, не беспокоясь ни о сохранности главного империального экипажа, ни о своей шкуре, которая попадется затем под горячую руку не менее встревоженной этим известием монархине. Коста был уверен в ней; и все же от этой привычки продумывать все наперед, беспокоясь о вещах даже более несбыточных, чем его желание получить повышение (о котором он никогда и не помышлял), до конца избавиться так и не получилось.        В состоянии тревоги, но не стресса, он мог надумывать лишнего и казаться чересчур одержимым параноидальными мыслями. Себя он за это ненавидел, но Алекса убеждала его в том, что на самом деле, когда ситуация готовится принять решающий оборот, он принимал совершенно иной облик — воплощение рассудительности и холодного ума.        Коста вспоминает об этих словах, когда чувствует, что находится на грани, и через несколько афенов покидает комнату.        Он застает Алексу за столом. Вероятно, она была занята подготовкой новых планов по расширению дипломатической влиятельности — начавшей шуметь в верхних кругах Конфедерации темой, связанной с побегом двух особо значимых дипломатов из родного государства.        Она поглощена работой и даже не замечает, что он вошел. Коста намеренно, но не убавляя в вежливости, покашливает, и монархиня поднимает на него взгляд. Он чуть склоняет голову в приветственном жесте и подходит к столу, кладет планшет со схемами и отчетом, не тратясь на слова. Они оба утомлены для формальных разговоров и их положение вполне дозволяло не опускаться до их применения.        От своей работы Алекса отвлекалась сразу же, и с каждым проведенным так, с планшетом перед глазами, лин, ее лицо становилось все мрачнее. Она спрашивает: — Как далеко они успели улететь?        И ответ ее не радует.        Коста стоит перед ней фигурой с виду расслабленной, но она прекрасно знает, что он напряжен. Ее взгляд цепляется за хитросплетения линий и пугающие расчеты по бокам. Она немного хмурится, всего лишь на мгновение нарушая идеальную симметрию разглаженного лица, и откладывает планшет в сторону. Коста не нарушает тишину, чутко улавливая это состояние.        Мысли самого разного содержания лезли к нему в голову до этого, мешая размышлять здраво, но теперь, в ожидании ее ответа, он понял, что совершенно спокоен. Он примет любое из ее решений.        И она говорит, чтобы они продолжали движение.        Стекло за столом ловит ее отражение: силуэт, обратившийся к горам на северо-востоке. Ее плечи расправлены, а руки сложены за спиной, и спустя какое-то время она вновь говорит, предугадывая все неозвученные вопросы. — Нам нужно время, чтобы разобраться с этим и лучше оценить нашего неприятеля. Скорее всего, пойти на жертвы. Они малые по сравнению с тем, через что нам в ближайшем времени предстоит пройти ради защиты Империи. Я не видела такого вооружения со времен Красных Ночей.        Алекса ловит в отражении взгляд Коста и оборачивается к нему, чтобы увидеть, как напряжение сменяется задумчивостью. — Не жертвы войны, не в ходе боевых действий, Коста, — и добавляет через несколько лин, убеждая и себя саму. — Незаменимых нет.        Она снова садится за стол, повторяя уже застывшему в дверях грандмаршалу: — Пускай продолжают движение.

***

       Корабль погрузился в напряженную тишину, такую плотную, что можно было услышать, как бесконечный зев пустоты за бортом лениво царапает его клыками. На долгие кецо Игнос остался один на один со своими мыслями — привычный распорядок дня и расклад дел, который уже не воспринимался им как что-то неестественное, скорее основой его монотонного существования. Многие могли ему позавидовать: столько перспектив и возможностей, бесконечные полеты по галактике, высокое звание и доход, бесконечное наслаждение богатой жизнью, — а он, подумаешь, ведет себя так, как будто все это ничего не стоит. И он бы расстроил их всех, вовлек бы в сильнейший упадок настроения, вызванный завистью, если бы сказал: «Да, так и есть». Он не ощущал этот бурлящий поток жизни, не чувствовал себя живым. Все окружающее уже давно потеряло вкус чуть горчащей на корне языка неизвестности, тени адреналина, и краски далеких планет уже не интересовали его. Он чувствовал бесконечную усталость и не мог понять, почему каждый раз как будто просыпался в петле: все казалось ему призрачно знакомым, отдаленно близким, но неизменно лишенным самой жизни. И работа ритрера, в фантазиях остальных наполненная такой яркостью, не была для него более, чем рутинной.        Пальцы привычно сжимали штурвал без надобности этого делать, автопилот сам вел корабль по назначенному маршруту. Игнос безучастно смотрел перед собой: бесконечное пространство, разрезаемое множеством линий мажущихся в единую полосу звезд. Бонни больше не появлялась; он мог только слышать ее беспокойные шаги в глубине корабля. Понимал ли он ее волнение? Осознавал ли опасения, с которыми она так кропотливо пыталась разобраться в нависшей над ними проблеме? Мог, но не пытался этого сделать. Что-то внутри него скребло с отчаянной упрямостью, вынуждая пальцы то и дело сжиматься на ребристой поверхности штурвала, и со стороны могло показаться, что его одолевала тревога, но в сознании он не мог найти ничего, за что зацепился бы, призывая воспоминания. Все это казалось ему смутно знакомым. Возможно, он пытался обмануть самого себя, принуждая к мысли, что эта ситуация глубоко взволновала его. Страшнее было осознать, что он не чувствовал совершенно ничего, столкнувшись с подобной опасностью: неизвестные Конфедерации технологии, вызывающие непонятный трепет под ребрами, первозданный и необузданный страх, как у животного перед лицом смертельной угрозы, почти реальная перспектива в ближайшем будущем сгинуть под метким выстрелом эонного орудия. Он летел на неизвестные ему координаты, не зная, вернется ли оттуда и стоил ли риск всех затраченных усилий. Стал бы он посмертным героем своей Империи? Дискомфорт от чувства неведомости по-прежнему не всколыхнул в нем и капли душевного равновесия. Это бездушие пугало его самого, но даже значение слова «испуг» он понимал с трудом.        Замерший в безмолвии космос отвечал ему безжизненным мерцанием.        Безвременье, воцарившееся внутри кабины, всколыхнулось только благодаря Бонни: стоило ей зайти, как внутри Игноса щелкал переключатель. Окружающее и его звуки вернулись к нему. — Надеюсь, ты не стух тут без меня за это время, — она взглянула на него с широкой лукавой улыбкой. Тень беспокойства не оставила на ее лице никакого следа. — Я получила необходимые рекомендации от вышки. Как скоро мы достигнем пункта назначения?        Он не сразу отвел от нее пустой взгляд. — Уже.        На ее лице не успела отобразиться даже эмоция удивления, когда лин спустя приборная панель разразилась потрескиванием от поступившего сигнала. Пока Игнос отвечал на вопросы пограничного патруля, на нее снова легла тень глубокой задумчивости; она не отрывала глаз от яркого сигнального огонька.        Это новейшее оборудование одной из наиболее развитых Империй Фрэмтидлив, прошедшее небывалое количество проверок перед вылетом. Потрескивание приборной панели, указывающее на некую неисправность, она слышала впервые. Или у этого государства помимо немыслимого оснащения было еще и особенное поле вокруг систем, выводящее оборудование из строя?        Она отвлекалась, когда Игнос защелкал передатчиками. — Садимся. — Зачем? Мне казалось, груз доставят прямо на борт, как это обычно применяется в... ладно, я поняла.        С ее губ слетело ругательство; мрачный взгляд, беспокойно блуждавший по одноликому красноватому пейзажу за окном, наконец остановился в одной точке.        Это была пустынная планета, сплошь покрытая застывшими изваяниями глиняных волн терракотового цвета и камней; ветер поднимал в воздух клубы крупной грязно-красной пыли и песка, о борт дробью застучали сухие комья глины. Неуклюжие поселения слоились друг на друге, настраиваясь прямо по склонам высоких оврагов, и имели форму вытянутых приплюснутых шатров, по цвету почти сливающихся с окружающим ландшафтом. Порта здесь не было, поэтому приземляться приходилось прямо на иссушенное плато поодаль от жилищ местного населения; прямо на глазах сюда начали стекаться рабочие с непонятного вида лестницами и странная процессия в длинных красно-коричневых балахонах. Разумеется, они не пришли сюда пешком: их доставляли на машинах, отдаленно напоминающих распространенные в пределах Конфедерации критеры. Атмосфера пейзажа вокруг навевала уныние; это не было похоже на планету системы с поражающим воображение техническим оснащением и напоминало скорее примитивное поселение, чем развитую державу.        Как капитану, Игносу нужно было спуститься и поприветствовать принявших его существ и принять груз лично — и этикет, и закрепленные правила поведения во всех частях галактики. У Бонни, как у рядового члена экипажа, такой необходимости не было, поэтому она осталась на корабле молчаливой тенью, проводив Игноса совсем не воодушевленным взглядом.        Стоило люку открыться, а трапу — спуститься к твердой поверхности, как в легкие сразу забился душный воздух. Он горчил на языке и вызывал нестерпимое желание откашляться, и яркая красная звезда на небе должна была бы слепить глаза, но кроме палящего зноя Игнос не ощутил ничего. Галактианты остановились на почтительном от него расстоянии, но с их стороны ничего не последовало, и Игнос приветствовал их первым: — Эон направляет ваш путь. Вас приветствует ритрер Империи Фрэмтидлив, Игнос Хэйт, меня направили к вам для получения груза и доставки его по координатам BR'003-R3.        Он не уверен, как вести себя с этим народом, и использует тривиальную официальную структуру донесения цели визита и приветствия. Он говорит о себе основную информацию, несмотря на то, что уже предоставлял ее пограничному патрулю, чтобы избежать возможного волнения — по характеру переговоров эта раса отличалась крайней вспыльчивостью. Ему отвечает единоголосый сиплый хор, корябающий слух хриплым акцентом диалекта мондиала: — Эон един с тобой, Игнос Хэйт.        Это заунывное, механическое приветствие напомнило ему песни служения из храмов Правителей на родной планете: одинаково религиозно и однотипно тоскливо. Он ждет дальнейших изъяснений и замечает, что деятельность копошащихся у борта рабочих подозрительно напоминает ему процедуру замеров корабля. Группу присутствующих галактиантов в причудливых робах перед ним окружали подобия охраны: роботы неизвестной ему модели. Молчание между ними несколько затянулось, но Игнос нисколько не удивляется и не вздрагивает, когда тишину снова нарушает голос — на этот раз говорит только один галактиант. — Невежливо приветствовать в одиночестве, когда на корабле есть еще, — его голос скрипучий, и нескладное предложение оставляет внутри осадок. Рядом с этими существами почти что подсознательно становилось неуютно находиться рядом, и, будь Игнос наделен иным складом характера, по его позвоночнику непременно пробежал бы холодок.        Но он был как нельзя спокоен, и не прошло и афена, как он уже вызывал Бонни. Она сошла с корабля упрямо, и в ее движениях не было заметно ничего, что выдавало бы ее беспокойство и волнение. Она останавливается в шаге позади от Игноса и чуть склоняет голову в знак приветствия. Он знает, что она хотела бы спросить, но оба не произнесли ни слова. Вскоре снова раздался режущий слух голос: — Ваша цель — доставить объект. Мы будем рады приветствовать вас в числе Содружеств после того, как вы закончите. Это большая честь.        Даже для Игноса резкий вопрос Бонни прозвучал неожиданно, но этого следовало ожидать: она не была дипломатом и не обучалась этому, а потому не обладала большой проницательностью и умением грамотно выстраивать диалог с неизвестными расами. Ее работа заключалась в механике и ее вторым домом были внутренности корабля, не больше и не меньше. — Позвольте уточнить, что это за «объект». Оснащение нашего корабля может не подойти многим видам груза, поэтому о таких вещах принято оповещать заранее.        Теперь тишина между ними стала напряженной настолько, что Игнос мог услышать, как на дальнем конце плато зашумели двигатели. Они не видели галактиантов перед собой: их внешность скрывали большие, бесформенные робы, и капюшоны на их головах почти что свисали на грудь. Единственная характеристика, которая могла быть к ним применена — высокие. Они были очень высокого роста, и несмотря на то, что раса Игноса и Бонни — флигенде — так же отличалась довольно массивными размерами, эти существа были выше них как минимум на несколько фидов.        Голос галактианта, отвечавшего им, сохранял неизменную механичность, даже бессознательность, как будто кто-то другой, неживой отвечал им через физическую оболочку. — Религиозное подношение.        Расспрашивать еще было бессмысленно — Бонни поняла это, утомившись такой длинной и пугающей паузой, но не успела принять никакого решения: галактианты расступились, давая пространство очередной процессии. Мимо них очень медленно прошествовали точно такие же робы, держа между собой вытянутый ящик, покрытый незнакомыми символами. Достаточно широкий и высокий он напоминал гроб — и даже если это правда был он, вряд ли кто-то из них удивился бы такому открытию.        Внутренности начинало почти что невыносимо распирать, словно что-то щекотало изнутри, царапало и вынуждало поскорее покинуть это место. Вероятно, виной этому был воздух — пыльный, он душным сгустком забивался в легкие, вызывая чувство удушающей сонливости.        Объект погрузили на корабль и уже через кецо «Хардбакет» был далеко от системы с красной звездой. Но пусть планета с несуразными поселениями и вызывающими опасение религиозными служителями осталась за бортом, чувство облегчения все никак не хотело возвращаться к экипажу. Они почти не разговаривали друг с другом; Бонни отказалась держать «гроб» в грузовом отсеке без присмотра и, как только они отлетели достаточно далеко, перетащила его на капитанский мостик. Теперь пространство разделяли трое: капитан, старпом и вероятный труп. Она пытливо смотрела на ящик долгое время, будто силясь узнать, что внутри, больше не прикасаясь к нему, и Игнос не прерывал ее занятие, сосредоточившись на дороге — в этот раз он не стал включать автопилот.        Когда из ящика раздался скрежет, совершенно точно похожий на стук, никого из них рядом не оказалось.