Сколько длится день?

       В это промозглое утро ветер с Унэрфорша не принес запах нового дня. В воздухе стоял привкус горечи, легкой, почти неуловимой тоски; на горизонте чернел надвигающийся шторм. Лучшей погоды для взлета не придумаешь, особенно, когда покидаешь родную землю на долгие месяцы и в сердце щемит желание остаться тут еще на чуть-чуть — вот только погода совсем не благоволит этой ранней тоске по дому, злобно скалится и ударяет градом. И дом, бесконечно близкий, остается за бортом и панелями энергопитания.        На смену дому земному приходит другой — этот дом уходит во все стороны многочисленными скоплениями звезд и пугающим зевом черноты, в который постоянно боишься сорваться и пропасть без следа. Но уже спустя бесчисленно проведенное так время начинаешь бояться совсем другого. Ни один пилот не мог оставаться наедине с этой тишиной. Ее глушили: разговорами, потрескивающим радиоволнами приемником, музыкой из динамиков под потолком. Поэтому была так распространена бессонница — тебе становилось просто страшно засыпать в тишине.        Бонни заставляла его включать музыку. Заставляла говорить и занимала долгими беседами — все ради того, чтобы не слышать эту пугающую тишину, и сама, смеясь, говорила, что он странный — нет этой привычки включать что-то на фон во время полета. Он в этом натянутом смехе всегда мог различить какую-то тень. Явное беспокойство. Но все тесты на мозговую активность и умственную деятельность он всегда проходил блестяще, никаких отклонений, не давая повода беспокоиться открыто.        В этот раз Бонни припозднилась — ее появление в кабине пилота окатило его шквалом информации только через тридцать шесть афенов*. Она вваливалась в своей привычной незажатой манере, сразу ставя на приборную панель перед ним какую-то тарелку и плюхалась в соседнее кресло. — Налетай! Наверняка не ел ничего с момента взлета. — Я не успел проголодаться, — его голос, в контрасте со звонким и ярким голосом Бонни, звучал на порядок тише, приглушеннее и прохладнее. Он не отводит взгляд от пустоты за лобовым стеклом. — Игнос! — она восклицает, выражая свое негодование, но следующую фразу говорит уже тише, более заговорщицки: — Я знаю, что ты и с утра ничего не ел. Не прикидывайся. Давай, давай.        Она берет тарелку и уже сама протягивает ему, намеренно мешая держать штурвал (в этом сейчас и не было необходимости, на пути не встречалось ничего, что следовало обогнуть, но это была очередная закостенелая привычка многих пилотов — постоянно держать что-то в руках), и ему ничего не оставалось, кроме как поддаться ей. Бонни победно опускала и вновь отодвигала тарелку, когда он взял оттуда сэндвич. На языке надолго задержался вкус пережаренной курицы.        Бонни заводит диалог с бортовым журналом и потом просит включить «что-нибудь поэнергичнее». Игнос к тому моменту уже отключается от восприятия окружающего внутри корабля и снова уходит в свои мысли.        Ритмичное мерцание далеких звезд навевало спокойствие, но не сонливость. В сознании время текло медленно, но по возвращении в реальность вдруг оказывалось, что прошло уже несколько кецо — это не раздражало его, но фразы, что он слишком рассеянный, надоедали и действовали на нервы. Теперь вот так, наедине с безграничной пустотой и крупицами погибшего, но все еще мерцающего, ему предстояло провести несколько месяцев, пока он не выполнит скопившиеся обязательства по торговым контрактам и нескольким новозаключенным союзам.        Возможно, Бонни обращалась к нему. Спрашивала о чем-то или начинала разговор, но, привыкшая к тому, что Игнос куда больше времени проводит в себе, нежели внутри корабля, не стремилась его растормошить. Она, конечно, пыталась: делала много попыток, когда они только познакомились, старалась вывести его из этого состояния и всячески занимала, но с каждым проведенным вместе годом все больше убеждалась, что в этом нет никакого смысла. Спокойствие в размеренной обстановке и полный уход в себя были неотъемлемой частью самого Игноса, и с этим оставалось только смириться. В других ситуациях, требующих предельной концентрации, внимания, дискуссиях, торгах, сделках — да и, в общем, во всем, что требовалось от доверенного лица Империи, ритрера и по совместительству капитана, он проявлял себя как эксперт, недюжинный профессионал и самый настоящий знаток своего дела, проявляющий активное участие. Бонни всем сердцем любила, когда он «просыпался». Это был именно тот Игнос, которого она встретила впервые. Но в остальное время ей приходилось мириться с его второй — или, пожалуй, основной — личностью, наблюдать за его ничего не выражающим лицом и только предполагать, о чем он думал прямо сейчас.        От общей, но привычной задумчивости отвлекал только звук сигнала на приборной панели — он заморгал красноватым огоньком. Бонни сразу убавляла музыку, оглядываясь на Игноса и на приборную панель с несдерживаемым любопытством. И он выныривал из тягучей мути, отвечая на сигнал. — Судно HB-0764F, империя Фрэмтидлив, ритрер Игнос Хэйт на связи.        На той стороне звучат только неразборчивые помехи. Он прибавляет ползунок, повторяя: — Судно HB-0764F на связи, говорите.        Помехи усиливаются и звучат громче, но в них по-прежнему ничего не разобрать, и как только Игнос движет ползунком вверх до упора, сигнал прерывается. На смену помехам приходит монотонное тихое гудение.        В кабине повисает хрупкая, напряженная тишина. Капитан и старпом переглядываются без определения во взглядах, и Игнос первым разрезает натянутую нить: — Поблизости нет никаких обитаемых звездных систем или других объектов. Если это сигнал бедствия, то его источник может находиться за множество парсеков от нас.        Он уже сосредоточенно пробегает глазами по интерактивной карте маршрута перед собой, опережая вопрос Бонни: — А отследить, откуда он? — Нет данных. Система не может найти источник, это значит, что он либо уничтожен, либо его не существует.        Бонни хмурится, между ее бровей пролегает глубокая складка. Она в задумчивости кусает губы, неопределенно смотря в черноту за стеклом.        Да, такие сигналы мало кого могут оставить равнодушным. Они не были редким явлением: иногда приходилось отвечать на безмолвный сигнал и слушать только помехи, либо монотонный треск и гудок вместо ответа. Такие сигналы было принято считать отголоском уже сгинувшего экипажа — сигнал бедствия, отправленный множество световых лет назад, дошедший до корабля только сейчас. Могла пройти не одна тысяча лет, а потому источник таких сигналов, как правило, уже навеки терялся в пространстве, рассыпался в космическую пыль. И, пусть такие сигналы и были изредка навещающим гостем, к которому рано или поздно привыкнешь, но неизменно оставляли внутри холодный ком, неприятное чувство. Ты словно отвечал на звонок с того света.        Игнос крепче сжимает пальцы на штурвале, он не нахмурен, но так же задумчив — не находясь внутри себя. Штурвала он касается как раз вовремя — корабль сильно встряхивает и он отклоняется от маршрута, бортовой журнал громко сообщает, что они находятся в поясе разрушенных комет. — Какой еще пояс, на карте ничего не было! — Бонни уже быстро щелкает по приборной панели со своей стороны, видно, что она встревожена. — Да и разве кометы в поясах не разбросаны на большом расстоянии друг от друга, чтобы в них не врезаться? — Да, кометы в поясе находятся на неравных отрезках кзун* в отношении друг друга, но сейчас корабль находится в поясе разрушенных комет — он возникает, когда большой космический объект влетает в границу пояса и разрушает все кометы в нем. Теперь этот пояс состоит не из комет, а из их кусков, и их количество слишком большое на такой отрезок пространства, из-за чего увеличилась плотность содержания опасных объектов.        Бонни громко фыркает на ответ бортового журнала, включая необходимое оснащение. О борт дробью бьются небольшие куски, и Игнос ловко обходит особо большие, чтобы не врезаться в них лбом. Бонни поворачивается к нему как раз в тот момент, когда на его сосредоточенном лице особенно читалась задумчивость. Он задает вопрос тихо, кажется даже, что для себя самого: — Но ведь на карте и правда ничего не было на несколько парсеков. Как он мог появиться из неоткуда?        Корабль снова встряхивает, на этот раз слабее, благодаря включенному щиту, и этот звук удара аккомпанирует с новым воскликом Бонни: — К Эону эту карту, делай прыжок, пока мы не превратились в дырявую железку!        Она выставляет нужные параметры и ждет, пока впереди появится более-менее свободное пространство, чтобы проскочить, и они вдвоем мыслят почти одинаково — даже взглядом следят по одной траектории, почти облегченно выдыхая, когда судно вырывается в просторную область, незахламленную кусками комет всех форм и размеров и густыми облаками пыли от осколков. Бонни тянет ползунок на панели одновременно с Игносом — «Хардбакет» стремительно вырывается из опасного кольца одним быстрым движением, как ловкий и грациозный зверь в прыжке.        В этот лин*, мгновение перед стремительной гонкой, повисшее в глубине холодного космоса, лин, когда все вокруг замедляется и ты замечаешь каждую крошечную деталь — в этот лин он увидел неровный, ромбовидный осколок на самой границе свечения далеких звезд. Он мерно плыл совсем рядом, появившись внезапно, и почти преградил дорогу, но они успели проскочить в последний момент, не задев его.        Бонни окликнула, когда они уже были далеко. — Растормошились, да? — и взглянула на него. Его лицо почему-то напугало ее — показалось слишком отдаленным. — Что случилось?        Игнос перевел на нее взгляд и в этот же лин как будто сбросил это напряжение. — Ничего. Ты знаешь, я... не очень люблю прыжки.        Это все еще был отголосок «того» Игноса, разговорчивого и немного более активного, того Игноса, появления которого Бонни всегда сильно ждала. Она широко улыбнулась ему и кивнула с очередной шуткой: — Да-да, я помню время, когда ты был недотрогой. Любой прыжок — и ты на грани обморока. Приятно, что теперь мне не приходится тебя откачивать, но наверное, я даже скучаю.        Игнос уже смотрит вперед, качая головой на такое нелестное упоминание его прошлых бед, и кусает второй сэндвич. А эта курица, все же, не так плоха на вкус.

***

       Новый сигнал тревожит приборную панель нескоро: прошло несколько кецо* с тех пор, как они минули пояс разрушенных комет. Остальная часть полета протекала тихо и без происшествий, так что теперь Бонни отвлекалась от игры в приставку — заглядывала в сторону сигнала несколько безучастно, без большого интереса, словно догадываясь, кто это и зачем вызывают.        Заученная и давно отложенная на подкорке сознания фраза холодит рот притоком фильтрованного воздуха. — Судно HB-0764F, Империя Фрэмтидлив, ритрер Игнос Хэйт на связи, говорите.        В этот раз помехи длятся недолго, лишь те мгновения, пока идет настройка сигнала, и по кабине разливается хрипящий, кривой диалект мондиала*. — Вас нет в нашей системе. Неверный идентификатор. Нарушение границы. Опознание не завершено. Запрос на ликвидацию.        Возмущенный вопрос прислушивающейся к разговору Бонни тонет в абсолютном спокойствии и холоде голоса Игноса. — Какую еще ликвидацию? — Отменить. Говорит доверенное лицо Империи Фрэмтидлив, код Империи 0764F. Мы в пределах Единой Конфедерации UFS-50, нарушения границ не было. Запрос на переговоры.        На той стороне повисает потрескивающая тишина. Через несколько лин вновь раздается хриплый однотонный голос, неподдающийся распознанию. — Идентификатор верный. Запрос одобрен. Нарушение границ рассматривается. Опознание завершено. Идентификатор не принадлежит к числу содружеств. Запрос на ликвидацию.        Бонни вскидывает брови, не понимая, с кем им приходится вести диалог, но в то же мгновение вдруг подбирается и безмолвно тычет в сенсорную прямоугольную область на панели: двигатели и важные комплектующие корабля взяли на прицел.        Игнос сосредоточенно смотрит на ее пальцы и панель. — Отменить. Запрос: как войти в число содружеств?        Бортовой журнал уже выстроил схему защитной системы у государства, на которое им не посчастливилось наткнуться. С их маленьким кораблем и большой маневренностью все равно не получилось бы избежать прямой атаки — а система наводилась и атаковала автоматически, если идентификатор судна не принадлежал к числу так называемых «содружеств». Игнос понятия не имел, что это за новообразовавшееся содружество, но, судя по характеру ведения переговоров, оно явно было оппозиционером Единой Конфедерации. Другого выхода из данной ситуации, кроме как примкнуть к нему, у них не оставалось — иначе не прошло бы и нескольких лин, как их корабль превратился бы в сгусток сияющего взрывом ничего. Конечно, если бы система заметила эту защитную установку раньше, им удалось бы избежать столкновения. Они успешно покидали опасные зоны, кишащие пиратами, и другие враждебно настроенные звездные системы, но только сейчас Игнос видел настолько поражающую мощью и размахом защитную систему — от такого прицела не сбежать. А чтобы и не получилось, она пользовалась маскировкой, изменением примыкающих волн, мешающих системам корабля ее заметить — таких он тоже никогда раньше не видел.        Тишина, последовавшая после этого вопроса, тянулась дольше предыдущей. Игнос дышал размеренно, не поддаваясь панике, и считал лин. Наконец, динамик разразился трескучим: — Запрос одобрен. Высылаю координаты. Доставить объект. Конец связи.        Треск прерывается монотонным шумом помех в отдалении, а затем смолкает и он, но выдыхать было слишком рано — Игнос не сводит взгляда с панели, ожидая, когда прицел спадет. Как только гаснет настораживающий символ, он сразу же выворачивает штурвал и на отказ поднимает один из ползунков управления. Бонни приходит в себя только через несколько афенов. — Что это было? Что за задание ты взял? Почему теперь нельзя просто улететь? — Они держали очень долгие паузы, — Игнос по-прежнему выглядит сосредоточенным, лицо, как и все тело, напряжено. — Забили наш корабль в систему. Если просто улететь — скоро пришлют хвост, от которого мы вряд ли отобьемся. С их технологиями это более, чем возможно. Я еще не видел таких.        Больше Бонни не выглядит так уверенно. — Как так? Наш корабль оснащен слишком хорошо, чтобы нам угрожали всякие дикари. Как он может тогда считаться доверенным кораблем Империи? — Эти технологии. Они что-то напоминают. Посмотри схему бортового журнала. Я не уверен- — Какого... какого! — Бонни прерывает его громким вскриком, в котором мешается и восхищение, и удивление, и негодование. — Это запрещено! Это должно быть запрещено! Такие системы непозволительны в Конфедерации. Мы для них как закуска! Я передам сигнал Империи.        Бонни вдруг копошится, соскакивает с кресла и несется прочь из кабины. Вокруг Игноса сразу начинает сгущаться тишина.        Он напряженно смотрит в чернеющую даль, на быстро проносящиеся мимо сгустки света, растягивающиеся в длинные хвосты от скорости. Он не успел договорить.

«Я не уверен, что не могу вспомнить»