Увидимся во сне

Пролог. Дураки

Troye Sivan — Fools

I am tired of this place, I hope people change

I need time to replace what I gave away

And my hopes, they are high, I must keep them small

Though I try to resist I still want it all

Апрель 2012, Пусан

Чимин почувствовал, как руки друга упираются ему в грудь, и отстранился. Возвращая сознание из путешествия в четвёртое измерение, он моргал, пытаясь прояснить картинку. В голове у него было совершенно пусто, ни одной мысли, кроме, пожалуй, губ Чонгука. То ли от сигаретного дыма вокруг, то ли от нахлынувших чувств, глаза застилал туман. Даже через его дымку Чимин ясно видел лицо лучшего друга с плотно сжатыми губами, который в привычной для себя манере ритмично моргал, как в любой стрессовой ситуации, но не отводил взгляда от виновника произошедшего мгновение назад. Несмотря на то что секунду назад они были как никогда близко к друг другу, сейчас Чонгук рывком отскочил метра на два от него, насколько позволял доисторический бордовый диван в глубине какой-то прокуренной квартирки на седьмом этаже спального района Пусана. Никто из них не предполагал, что эти проклятые два метра могут превратиться в бездну через несколько мгновений. Глаза Чона, красные то ли от алкоголя, то ли от ярости всматривались куда-то глубоко сквозь янтарные радужки Чимина, и, возможно, пытались найти на паковой сетчатке ответы на все возникшие внезапно вопросы. Прошло две секунды или два часа, Чимин не засекал, прежде чем друг его, сотрясая оставленную другими гостями комнату, обратился к нему, не добавляя уважительного обращения: — Чимин?! — Что? — наверное, строить дурака из себя ему хотелось сейчас не так, как спать и не отвечать ни за какие свои поступки. — Что это было сейчас? — недоумевал Чон, будто бы не видел ничего сам. — Это? Ты не знаешь, как это называется, Гук? – войдя в несвойственную ему роль отца, начал было хохмить сонный Пак, но дрёма покинула его мгновенно, и он вжался в спинку дивана, как только Чонгук вскочил с просиженной ямки и встал напротив старшего. — Не называй меня так, понял? — Чонгук шумно выпускал воздух из ноздрей и кусал щёку с внутренней стороны, пока за стенкой так не в тему приглушённо качал какой-то пацанский рэп. — Зачем ты это сделал? — кричал отчего-то старшеклассник, хотя находились они в тихой комнате на расстоянии вытянутой руки. — В смысле, зачем поцеловал тебя? — продолжал отшучиваться Чимин, внутренне начиная догадываться, какую кашу он заварил. — Ну захотелось просто.Что с того? Я же по-дружески, — договорив предложение до конца, Пак, похоже, уже осознал всю тяжесть своего положения, и расслабленный мозг его начинал оценивать возможные исходы события. — По-дружески?! — голос его сорвался на высокую ноту. Чонгук наконец отвёл взгляд от собеседника, и в комнате повисло молчание. Глаза его забегали, он приоткрыл рот и упёр язык в нёбо, будто бы раздумывая о чём-то пару секунд. Чимин молчал. Он не знал, что сказать. Градус спиртного в сочетании с внезапной невероятной привлекательностью друга решили всё за Пака в этот весенний вечер на тусовке у местной подъездной «интеллигенции». Просто ему внезапно показалось, будто бы это до смерти необходимо — поцеловать Чонгука. Просто перед глазами поплыло, воздух резко из комнаты испарился, вот он и припал к увлечённому игрой в x-bох другу, как к баллону с кислородом. И что такого? Это же не делает его голубым или что-то типа этого, правда? Может быть это он вообще по приколу… Правда ведь? — Прости… — Чон сделал какую-то непонятную паузу в предложении, во время которой всё ещё одурманенный мозг Чимина судорожно начал придумывать, как бы получше сказать: «Ой, да ничего страшного» или «С кем не бывает, братан?». Но прежде, чем Пак успел озвучить свои мысли, Чонгук уже тише, и потупя глаза в пол, сказал как-то чересчур траурно: «Прости, хён. Я не могу дружить с геем». Последнее слово, так беспечно брошенное Чоном, будто окурок в пепельницу, (не)легонько укололо старшего куда-то между рёбер. Тряхнув чёлкой и в последний раз взглянув в сторону вжавшегося молча в диван Чимина, Чон обогнул диван, взял в руки куртку и направился к двери. Там он остановился и стоял спиной к Чимину ещё около минуты, взвешивая ситуацию, вроде, и пытаясь что-то сказать, а вроде и ожидая каких-то действий со стороны Пака. Старший молчал и лишь кусал сухие губы где-то в полумраке в углу комнаты. Он безэмоционально смотрел на своего младшего товарища из-под тяжёлых век и всё не мог собрать мысли в кучку. «Ой, вот потеря-то. Куда он от меня уйдёт-то? Сам послезавтра в школе подсядет в столовой и попросит разменять сотку. И снова друзья до гроба…» — размышлял в полусне Чимин, ведя мысленный диалог сам с собой. А Чонгук всё стоял спиной к старшекласснику и тяжело дышал, стараясь гонять воздух как можно тише, не выдавая своего мандража.

Only fools fall for you, only fools

Only fools do what I do, only fools fall

«Какой же ты всё-таки непонятный и красивый, Чон Чонгук…» — пронеслась в голове Пака мысль (а может и вырвалась вслух, он не может этого вспомнить), перед тем, как он бросил последний взгляд в сторону донсэна и окончательно уснул, расплывшись по дивану. Чонгук не оглянулся. Спустя энное количество времени, зажмурившись, он толкнул скрипучую дверь от себя, щёлкая ручкой. Однообразный бит за стенкой сменился на сладкий юношеский голос, выводивший какую-то очень модную в то время, чересчур плаксивую песенку.

But everything is shattering and it's my mistake

***

Август 2017, Пусан

«Ну вот, а говорили, что климат тут уже не тот» — в обыкновенной для себя манере мысленно беседовал сам с собой Чимин, перегибаясь через руль и упираясь головой в лобовое стекло своего новенького «соляриса», чтобы получше рассмотреть чуть подёрнутое перистыми облаками, но прозрачное и глубокое, такое родное небо, по которому он так соскучился. Чимин вернулся из Сеула около месяца назад, и даже гуляя всё свободное время по городу, вглядываясь в его черты часы напролёт в бесконечно длящиеся летние вечера, он всё никак не мог надышаться его воздухом, вернуться сюда разумом полностью, оторвать от Сеула сросшиеся с ним за пять лет частицы чиминовой души. Столица другая. Нет, не плохая, вроде, и не такая уж и гнилая, как обычно говорят о таких городах — каменных джунглях — в книгах. Просто Сеул другой. Там небо цвета бетона, вечно ветер дует со всех сторон, всему живому вечно мало места, а потому люди забираются всё выше и выше, запираясь в своих стеклянных башнях и сидя друг у друга на головах. Там люди счастливы по-другому. Нельзя сказать, что Пак полюбил этот город, но свыкся с ним и позволил ему поглотить себя. Столица показала только-только вылетевшему из отеческого гнезда в сторону взрослой жизни первокурснику все её, как положительные, так и отрицательные стороны: проблемы с деньгами, жильём и сном, алкоголь, отношения на одну ночь, и тут же расширяющийся каждый день круг друзей, свобода выбора — как жить, что есть, с кем общаться, с кем спать. Чимин изменился, он знает об этом. Но одно осталось неизменно в нём: вся эта разгульная, преимущественно ночная жизнь, конечно, развлекала его, помогала справляться с растущей каждый день нагрузкой от учёбы в медицинском, но не давала удовлетворения. По ночам ему снился пыльный двор отчего дома и скрипящие качели под окнами, профиль держащего геймпад на полу в его комнате друга. Но на самом-то деле душа его рвалась не в Пусан, а туда, в прошлое, в детство, когда границы мира обозначались от школьного забора и цветочного магазинчика на углу до гранитной набережной и берега моря, когда все проблемы исчезали на утро, стоит только поспать. Но несмотря на то что доступа к машине времени у Чимина нет, он считал, что ситуацию можно исправить, вернувшись в Пусан. И душа его рвалась туда, и, когда наконец университет предложил выбрать для стажировки любой регион страны, Пак с гулко стучащим сердцем, почти не попрощавшись ни с кем из тех нескольких людей, с кем успел только-только перейти границу «знакомый — друг», впопыхах собрал вещи и запрыгнул в самолёт на рейс до родного города. С того момента, как новоиспеченный выпускник покинул родную гавань, ничего не изменилось в этом самом климате Пусана, на самой окраине которого он родился, ходил в школу, заводил и терял друзей. Всё так же три летних месяца город терроризировала жара, от которой асфальт трескался под ногами и железные части скамеек в парках обжигали локти. Всё так же люди заполняли улицы микрорайона лишь к вечеру, когда опустятся приятные прохладные сумерки, чтобы посидеть в открытых кафешках, погулять по остывающей морской пене босиком на пляже. Днём же, избегая жгучего солнца и слепящего вездесущего света, рабочий народ ютился в кондиционированных офисах, в душных лавках и магазинах на первых этажах жилых зданий, в квартирах со всеми окнами нараспашку. И только освобождённые наконец из-под гнёта каждодневной учёбы школьники с первого летнего дня высыпали на улицу чаще взрослого населения Пусана. А всё потому, что от почти круглогодичного сидения в четырёх стенах по 5 часов в день устаёт не только пятая точка, но и мозги. Школьников всех возрастов можно было видеть на городском пляже, на футбольных полях во дворах, под навесами летних компьютерных клубов. Детям не очень-то интересно, будет ли их кожа аристократично белой, коей её стараются сделать все выросшие хоть на чуть-чуть из этого возраста азиаты, вот они и носятся в одних шортах, залезая по вечерам на стенку от жжения на обгоревших плечах. Пак был одним из таких подростков. Был когда-то. Время так быстро летит. Но всё здесь оставалось точно таким же, как и пять лет назад, в то лето, когда Чимин покинул родной город и улетел покорять столицу. И только пробок стало, кажется, в три раза больше, хотя, может это потому ему так кажется, что он и машину-то раньше не водил. С этими мыслями Чимин выезжал наконец на забитый перекрёсток. Из магнитофона полилась какая-то древняя плаксивая песня из чиминовой юности, бешено популярная в то время и такая же бессмысленная, как и все современные поп-хиты. Слова были смутно знакомыми. Люди текли нескончаемым потоком, как большая разноцветная конвейерная лента. Пак лениво переводил взгляд с мигающих цифр таймера светофора на пешеходов. «Вот чудак. Шубу, блин, бы ещё напялил» — взгляд его зацепился за последнего на дороге, отстающего от толпы прохожего. Он действительно был одет не по погоде: тёмно-синяя толстовка с капюшоном, закрывающим глаза, свисала на чёрные джинсы без намёка на модные разрезы на коленях. «В такую-то жару! Точно больной» — не отставал от незнакомца Чимин. «Вон как шатается. Пьяный наверное… Давай уже быстрее!» — мысленно негодовал водитель хёндая, так спешивший спрятаться в прохладную квартиру. Он, сжав руль, следил взглядом за пьяницей, пока тот доковылял, наконец, до середины дороги, в то время как таймер агрессивно мигал красным. Руки молодого мужчины, как определил Пак, растягивали и без того огромные карманы толстовки, упираясь в их нижние края изнутри. Ноги он передвигал как-то по-детски, маленькими шажками, как призрак. Голова у него была как-то неестественно вытянута вперёд и наклонена слегка вниз, но Чимин по-прежнему не мог видеть лица незнакомца. Дальше всё происходило будто в замедленной съёмке: незнакомец дошёл до поребрика, споткнулся и распластался по проезжей части, пока время перехода улицы кончилось и для машин загорелся зелёный свет. Человек лежал на животе, лицом уткнувшись в асфальт и шаря рукой вокруг себя. Под аккомпанемент гудков возмущённых водителей позади, сердобольный Пак незамедлительно покинул автомобиль и направился в сторону лежащего человека, чтобы убедиться, что тому не нужна его или медицинская помощь, в последний момент щёлкнув по кнопке «аварийки». Пока машины газовали и объезжали авто Чимина по среднему ряду, он уже присел на корточки возле ползающего на животе парня. Кажется, он искал что-то, что выронил при падении. Чимин наконец задал дежурный вопрос: «Могу ли я вам чем-то помочь?». Незнакомец пробормотал: «Очки. Помогите мне. Не могу найти мои очки», и сел на колени, продолжая пригибать голову к земле и щупать асфальт. Пак глазами забегал по асфальту вокруг них двоих, через три секунды обнаружив, кажется, предмет поиска. Он держал в руке чёрные солнечные очки в то время, как мозг его судорожно обрабатывал полученную глазами информацию. Понадобилось наклониться к земле, чтобы увидеть лицо незнакомца. Чёрная, топорщившаяся из-под капюшона чёлка, острый подбородок и скулы, поросшие редкой, всё ещё юношеской щетиной, и широко распахнутые тёмные глаза. Паззл сложился, когда парень, среагировав на тихое чиминово «эй», как-то дёргано развернулся на голос, уставясь лицом в асфальт. Даже на оживлённом перекрёстке Чимин, казалось, слышал тяжёлое дыхание напротив и видел вздымающиеся плечи. — Чонгук — почти по слогам произнёс он имя, которое не называл вот уже 5 лет. Парень неуверенно поднял трясущуюся голову на зов. А у Чимина внутри всё сжалось. Сначала от осознания того, что это он. Его Чонгук. Его друг. Лучший? Бывший? Ему было всё равно, как его назвать. Он даже и не подумал об их дурацком детском разрыве сначала. Сцены из душной тёмной комнатки на сомнительной вечеринке, которые резали ночами по сердцу Чимина первый год после переезда в Сеул, не перебили его ностальгической эйфории. — Это ты, Куки, — утвердительно прохрипел Пак, уверенно приблизился к старому другу и крепко обнял его, по-отечески положив руку на волосы. Тот в свою очередь бездействовал секунд семь-восемь, а после неуверенно и, кажется, смущённо поднял руки по спине Пака и легко положил на неё дрожащие ладони. Чимин жмурился от радости, как кот. Какая удача встретить его сразу после возвращения в родной город! Наверняка детские обиды и пустяковые ссоры забыты… У них ещё столько всего впереди: можно заехать к родителям поздороваться, зайти выпить куда-нибудь и съесть по куску пиццы, а потом поехать в пакову квартиру и играть в приставку всю ночь, вспоминая детство и обсуждая счастливый случай их воссоединения… Чимину казалось, что вот оно, он нашёл эту частичку прошлого, детства, за которую можно уцепиться и на время спрятаться там от жизни и всех этих проблем и обязанностей. — Чимин-хён… — робко признал старого друга задрожавший Чонгук, уткнувшись в плечо Пака. Слышать это обращение было так непривычно. Чимин наконец отстранился от парня, перестав мучить того в своих объятьях. Где-то далеко, в подсознании вновь заныло выжженное Чонгуком на подкорке годы назад «гей». Старший скорее хотел взглянуть на возмужавшее лицо донсэна, он отодвинулся подальше, чтобы лучше обзор иметь и уставился прямо ему в глаза. Глаза. Только сейчас осознание с головой накрыло Чимина, сбило его с ног и протащило десять метров по асфальту. Взгляд Чона был устремлён куда-то выше левого плеча Пака. Абсолютно прозрачный, стеклянный и пустой. Он часто и неровно моргал, стараясь закрыть своей тёмной теперь, без намёка на краску, чёлкой обзор старшему. Он молчал, и лицо его не выражало ни одной эмоции, хотя мгновение назад старшему казалось, что он сейчас разревётся. А Чимин растерялся. Он не знал, как говорить, что говорить, и просто открывал и закрывал рот, как рыба. С губ его слетело какое-то жалкое и бесполезное «твои глаза…», а потом «ты не видишь» больше с утвердительной интонацией, чем с вопросительной. Былой позитивный настрой его как-то сразу улетучился, а с неба посыпались обломки выстроенных только что планов, пробивая дыры в черепе. Чонгук ещё сильнее растянул карманы толстовки изнутри, уставился куда-то в область колен хёна и выпалил холодно, колюче, но с плохо скрываемой горечью: — Да, Чимин. Слепой я. Теперь. К чёрту формальность, снова. Чонгук неуклюже махнул рукой в сторону опешившего Чимина, хватая того за предплечье и отдирая от чужой ладони очки, будто бы ему не отдают. Он громко выдохнул через нос, надел очки, потрогав пальцами стёкла и убедившись, что они не разбились, и встал, наконец, на ноги. Пак растерянно последовал его примеру. Ещё с минуту они тупо переминались с ноги на ногу и молчали, стоя как-то больно далеко друг от друга для дружеского диалога. Когда Чимину наконец пришло в голову, что для начала хорошо бы убрать свои туши с проезжей части, он как-то неумело (оттого, что не знал, как надо вести слепого) вытянул Чонгука за толстовку на тротуар и уверенно повёл в сторону своей машины. С того момента, как он осознал (пока ещё не до конца), что его друг не видит, он почему-то начал чувствовать какую-то тяжесть в плечах и в языке. Язык заплетался, а от плаксивости своего же голоса Паку становилось тошно. Он боялся. Боялся Чонгука. Слепого Чонгука. Боялся сказать что-то не то. Боялся обидеть чем-то и без того обиженного жизнью. — Э-э-эм… Тут вот моя машина… Садись. Аккуратно, головой не ударься, — заведя руку за голову, неуверенно тараторил Чимин. Ничего, кроме смятения, бесполезного сочувствия и скорбной жалости, он не чувствовал. Не знал, зачем сажает безвольно ведомого Чонгука в автомобиль. Не знал, куда они едут. Не знал, как начать разговор. А вообще, есть ли какой-то смысл в этом — развивать отношения с калекой? Лишнюю мороку на свою голову вешать только. Может ещё не поздно высадить его и сказать, что он обознался? — Чёрт! — вслух ругнулся Пак и сжал кулаки на руле, заскрипел зубами, и кажется даже волосы на голове тут же настроились враждебно к своему хозяину. Чимин еле удержался от того, чтобы не дать себе со всей силы по лицу за такие мысли. Как же извратил его душу этот чёртов Сеул! Нет, всё же отвратительный город! Всё это время Чон молчал. И сначала это прямо-таки выбесило Чимина. Как будто всё так и должно быть! Как будто они никогда не ссорились и не разрывали общение на пять грёбанных лет, и Пак будто бы не нашёл младшего, ослепшего, почти под колёсами своего хёндая, ползающего по дороге в их родном городе! Ему вообще что ли не интересно, куда его везут? Вы только посмотрите на него. Он ещё и в окно уставился! Ха, здорово. Как тебе вид, Чонгук? Конечно, через мгновение, Пак вспомнил, в каком состоянии его друг и снова мысленно корил себя за такие безнравственные мысли. А пассажир молчал. Но кусал внутреннюю сторону губы. Только Чимин этого не видел. Справившись с недоумением по поводу резко изменившегося и похолодевшего в автомобиле младшего, мгновение назад выглядевшего крайне потерянным и запуганным, он решился всё же хоть как-то завязать диалог, поскольку тишина в машине становилась невыносимой: — А где твоя трость? — не удалось Чимину скрыть дрожь в голосе. Мысленно он зафейспалмил от произнесённой только что глупости. Это, конечно, именно то, с чего следовало начать. Десять очков Гриффиндору! — Я оставил её где-то, — Чонгук продолжал равнодушно «пялиться» в окно и показывал всем своим видом, что не желает поддерживать диалог. — Ну, а это нормально вообще — без неё на улицу? Ты ведь мог покалечиться… — взорвался на секунду Пак, но тут же потушил огонёк в пятой точке и смягчил тон. — Где ты мог её оставить? — На курсах, наверное, — искусно проигнорировал упрёки хёна Чон. — Что ещё за курсы? Чонгук тихо вздохнул и повернул голову прямо. Теперь сбоку Чимину были видны хлопающие ресницы друга. — Для слепых. Подготовительные курсы. — К чему они готовят? Младший немного помолчал, но выдавил из себя ответ: — К будущей жизни, наверное. Я не знаю. Но там много таких, как я. Мы приходим туда, садимся в круг, как сектанты, и выполняем дурацкие упражнения на доверие. Иногда нам в руки суют всякие бесполезные предметы и ставят нас за столы. Кофе учат варить. Или станции на радио переключать… — опередив вопросы старшего, Чонгук опять погрузился в безмолвие, натянув ворот толстовки до носа, и прибавил, — Но, знаешь, меня совсем не привлекают эти бессмысленные попытки научиться имитировать нормальную жизнь». Для Чимина сейчас было немного непривычно услышать развёрнутую и последовательную, нормальную речь от Чона. За десять минут он успел перекинуться с ним парой слов, но по отсутствию особых эмоций, безразличию к встрече со старым другом, абсолютному нежеланию поддержать диалог даже ради приличия, Пак уже успел осознать масштаб проблемы. Чонгук не просто получил физическое увечье (Чимин решил для себя, что выяснит причины его слепоты позже), оно его сломало. Убило в нём того Чонгука, каким он узнал его, с каким разделял все подростковые печали и радости на протяжении двух лет, каким запомнил его. Сейчас место улыбчивого подростка-хулигана занял холодный, молчаливый, апатичный молодой мужчина с дрожащими руками в самом расцвете своей молодости, потерявший её безвозвратно. В голове Чимина было как-то пусто и не нашлось, что ответить на экзистенциальные размышления Чонгука, поэтому он поспешил удержать скользкую нить диалога. — И-и-и… Ты возвращался с этих курсов? Чонгук лениво кивнул. — И сейчас… ты шёл домой? — Да. Отвези меня, пожалуйста, домой, — отчеканил Чонгук и начал диктовать адрес, но был беспечно перебит старшим. — Перестань, даже спустя столько лет я найду дорогу в твой дом с закрытыми глазами, — Чон мельком обречённо усмехнулся на такой непреднамеренный каламбур. — Ты же не против, если я заеду поздороваться? Я так давно не видел твоих родителей и мою малышку Енсон-и-и-и… — Нет. Чимин даже сцепление забыл выжать от неожиданности. — Что? — Я против. — Да ладно, что ты ломаешься? — начал оправдываться Пак. — Я всего лишь хочу немного окунуться в детство, мы ведь часто бывали у тебя. Ты думаешь, это я ради тебя? Неа! Ну разве тебе не хочется провести с хёном время? — как-то наигранно смеясь и растягивая слова, будто пытаясь вызвать у друга ностальгическое настроение и отвлечь, Чимин воспринял «нет» исключительно как формальность и сейчас уже уверенно двигался в сторону нужной улицы. — Останови машину, — холодно и тихо, но оглушающе для Пака прозвучали слова младшего. Чимин мгновенно свернул на обочину, ударив по скрипучим тормозам. Снова повисла тишина. Пак громко дышал и водил пальцами по бровям. Он не спрашивал ничего, ему ясно было, о чём будет говорить Чонгук. — Послушай… — он начал скорее устало, чем раздражённо, прикрыл глаза и стал тереть переносицу, — это сложно. Просто… не надо. Не стоит пытаться помочь мне, ладно? Мне не нужна твоя жалость. — Я же хочу, как лучше… — Да откуда ты знаешь, как будет лучше для меня? — закричал Чон, ударил кулаком по обивке двери и инстинктивно развернулся к старшему. Он тяжело дышал. А Пак смотрел на блики на очках, прикрывающих глаза друга, и боялся его всё больше. — Не надо лезть в мою жизнь, — Чонгук приблизился к Чимину и говорил уже тише и как-то обречённей, разделяя предложения на слова. — Я не нужен тебе… таким, — он указывал руками на своё лицо. — Живи нормальной жизнью, ты не обязан теперь, встретив меня, нянчиться со мной до конца моей жизни. Мы, конечно, друзья и всё такое… Но наши дорожки… Они разошлись. Давно. Может быть, будь я здоров, мы бы попробовали начать всё сначала, но… Чимин видел теперь яснее то, что происходит в голове у донсэна. Он ненавидит и презирает самого себя. И, похоже, не намерен вернуться к обычной жизни или хотя бы попытаться. Как же Чимину стоит поступить? — Всё сказал? Вываливайся из машины. Мы приехали. Чонгук издал рык, выражавший, кажется, вселенское негодование, но захлопал по двери машины в поисках кнопки открытия. — Мудак, — Чимин усмехнулся в ответ на детское оскорбление, пока подводил бунтующего младшего к подъезду собственного дома. — Эй, куда это ты меня привёл? — Чон поводил носком кед по бетонной площадке у входа в парадную, потом подошёл в плотную к стене и начал щупать шершавую штукатурку. — Что? Как ты догадался, что мы не к тебе домой приехали? — Чимин искал ключи в поясной сумке. — Ну, вообще-то, обычно я прохожу ровно три поребрика начиная от проезжей части, и асфальт у нас перед домом с ямками, а дом обделан плиткой. — Ох, — Пак на самом деле был впечатлён и зааплодировал мысленно, решив, что это может показаться чересчур ироничным. — Это мой дом. Зайдём, выпьем и поговорим, — он положил руку на плечо Чонгука, — тебе это точно не помешает. Тот обречённо вздохнул, продолжил бормотать проклятия на душу хёна, и без энтузиазма прошагал внутрь подъезда, держась за чиминову рубашку сзади.

***

RM & Wale — Change

Oh, tell me that dark could never win the light

Oh, tell me that wrong could never win the right

Baby, tell me that we gon' someday stop the fight

And tell me that every, everything gon' be alright

Февраль 2010, Пусан

— Четыре часа работы в консультационном пункте за ваше остроумие, господин Пак! «Господи, только не занятия с этими тупыми бездельниками» — негодовал мысленно Чимин, стоя после окончания уроков у двери класса дополнительных занятий, переминаясь с ноги на ногу. Его отношения с преподавателями всегда были какими-то непрозрачными. Благодаря его блестящим результатам на олимпиадах по огромному количеству предметов и возможности учителей получить премию и похвалу на педсовете, весь персонал школы от гардеробщицы до директора как-то наигранно ободряюще твердили каждый раз при встрече с ним: «ах, вот он наш молодец-олимпиадник!», «вундеркинд!», «будущее Кореи», а предметники игнорировали ошибки и недочёты работ Пака по предметам, в коих он не был силён, и рисовали в журнале, по его собственному мнению, незаслуженные отметки «отлично», приговаривая: «ну и что, он же наш труженик, все ошибаются, а ему идеальный аттестат нужен». Чимин видел, как вчерашние друзья-одноклассники со временем отворачиваются от «любимчика», а к восьмому классу он вовсе остался совершенно один. Только виду, что его это как-то волнует, он не подавал. Каждый день, надевая маску тотального безразличия и невозможного высокомерия, он убеждал таким образом самого себя в том, что друзья ему и не нужны в общем-то. А что? Зато от учёбы не отвлекает никто. Но наказали его за другое. Сегодня на уроке обществознания, выходя к доске для демонстрации бывшей домашним заданием презентации, Чимин подленько улыбался и уже предвкушал красные от негодования глаза учителя, когда он начнёт свой доклад, состоящий из двух предложений. На экране высветилось яркое «как избежать изнасилования», а затем открылся слайд, текст на котором показался Паку при подготовке верхом остроумия. Под цифрой один вверху экрана было написано: «Не насиловать», внизу скромное «Презентацию подготовил ученик класса 9-4 Пак Чимин», а в углу композицию завершала благодарность за внимание. До безобразия гордый собой, он стоял около своего творения с опущенной головой, слушая одобрительное гоготанье парней и аплодисменты женской части класса. Опешивший учитель платочком промакивал пот на лбу. — По-вашему, это смешно? — По-моему, это справедливо.

Oh tell me who's stupid, baby, is it me or them?

Just tell me who's insane, baby, is it me or them?

И сейчас, оттягивая момент начала собственного дополнительного урока по английскому для отстающих, он почти ненавидел себя за утреннюю выходку, поскольку сейчас он мог бы уже давно быть дома, а не мучить себя и бедных восьмиклассников объяснением употребления future perfect по сотому кругу. — Грёбанный консервативный старпёр! — крик чиминовой души, выражающий вселенского размера желание идти против системы и такого же масштаба осознание собственного бессилия, разлетелся по пустой рекреации. Он расслабил удавку галстука, сжал свою раздражающе маленькую ладонь в кулак и впечатал его в стену.

Oh, fuck the school

All we got is mad teachers and some visible classes

Divided spaces, and forever-lastin' stresses

Кто-то из опаздывающих двоечников торопливо проскользнул мимо Чимина в класс. Отдёрнув лацканы пиджака и подправив выбившиеся чёрные пряди, учитель-на-час успокоительно вздохнул и решительно толкнул дверь помещения для внеклассных занятий, гордо прошагав к преподавательскому столу. Он представился и начал занятие несколько пренебрежительно, так, будто бы был не на год — на два старше сидящих за партами, а реально бы общался с детьми. С первых секунд урока Паку хотелось задавить начавших уже было переговариваться и пинать стулья хулиганов своим авторитетом, и в тишине быстренько окончить сорок пять минут каторги. И кое-как он справлялся с ними. — Итак, кто повторит, как строится вопросительное предложение в прошедшем продолженном времени? — Пак расплылся по столу, лениво оглядывая класс. — Эй, парень! Чимин заметил его только под конец занятия. На предпоследней парте у окна сидел, кажется, восьмиклассник в маленьких накладных наушниках с душкой. Его тонированные волосы на солнце отливали бордовым, и он опасно раскачивался на стуле в такт музыке с беспечно прикрытыми глазами. У Чимина даже веко задёргалось. Он крикнул снова, но парень только открыл один глаз и издал странный звук, похожий на «пф». Потом встал с места, не снимая наушников, аккуратно отодвинув стул, и встал почти с армейской выправкой и беспечным взглядом в надувшего губы старшеклассника-надзирателя где-то у доски. Даже так было видно, насколько этот мальчик выше и мощнее Пака. Чимин немного замялся и повторил свой вопрос, понадеявшись, что адресат его слышит. Наконец мальчик прервал молчание, начав громогласно и ритмично декламировать на иностранном языке: — Давай, скажи мне, что темнота никогда не победит свет. О, скажи, что «ложное» никогда не поборет «верное». Детка, скажи мне, что однажды мы прекратим сражаться И скажи, что всё наладится. Класс умирал от восторга на партах. Кто-то с крайнего ряда начал битбоксить. —Ох, скажи мне, кто тут глуп, детка, я или они? Просто скажи мне, детка, кто сумасшедший, я или они? — он так живо и заискивающе смотрел на выпавшего в осадок Пака, так жестикулировал и так забавно выговаривал английские слова песни, что Чимин как-то оттаял и сразу как-то перестал злиться, ожидая, что ещё он может выкинуть. — К чёрту школу! Всё, что мы имеем — это озлобленные учителя и пара очевидных уроков, замкнутые пространства и бесконечная нервотрёпка… Под звонок класс взрывается аплодисментами, а рэпер, театрально гордый собой, кланяется зрителям. Вышедший из прострации уже в крайне хорошем расположении духа Чимин успевает только крикнуть, что все хорошо постарались, прежде чем класс опустел. Чимин устало опустился на стул и расхохотался, снова и снова прокручивая в голове по-рэперски размахивающего руками мальчика без школьной формы. «Ну, по английскому четвёрочку-то заслужил…» — Как тебе моё произношение? — весело прозвучало откуда-то из дверного проёма. Пак поднял голову и увидел любителя хип-хопа, прислонившегося к дверному косяку со скрещенными на груди руками. Наушники весели у него на шее. — Вообще-то я старше тебя, парень. Хоть чуточку уважения бы проявил… Восьмиклассник тряхнул бордовой чёлкой, коротко хохотнул и, проигнорировав замечание старшего, повторил вопрос с такой же интонацией: — Так что скажешь по поводу моего произношения? Чимин поднял голову к потолку. — Ну, надо бы поработать над кое-какими… — Ты будешь заниматься со мной? — Что? Младший наконец подошёл ближе и опёрся на стол двумя руками. — Ну, я хочу подтянуть произношение, да и в целом по грамматике пройтись бы было не плохо заново… — он сменил тон на менее требовательный. — Я знаю, что у тебя высокий уровень. Ты не мог бы позаниматься со мной после школы какое-то время? Чимин смотрел на мальчика снизу вверх и чесал шею. Тот шмыгал носом и стучал по столу пальцами, ожидая ответа. Почему-то Паку казалось, что этот ребёнок заплачет, если он скажет «нет». Но если он согласится? Будет же меньше времени на учёбу… С другой стороны — Чимин так устал от недостатка общения, что он цеплялся как за соломинку за любого желающего контактировать с ним человека. Хотя этот, вроде, выглядит не шибко умным… К тому же они разного возраста… — Что за трек ты читал? — А, это? «Change» от RМ и Wale. Недавно вышла, я сразу её на диск записал… Так ты согласен? Чимин только сейчас заметил очертания громоздкого CD-плеера в кармане джинсового комбинезона его нового знакомого и шнур, тянущийся от гарнитуры и ныряющий в карман. Кто так вообще сейчас музыку слушает? — Ладно. Хорошо. Я согласен, — Пак ожидал весёлых прыжков и восторженных хлопков в ладоши, но вместо этого младший только благодарно кивал. — Начнём с начала следующей недели, после уроков, в этом кабинете, — старший наконец встал со стула и протянул руку для знакомства. — Меня зовут Чимин, кстати… Пак Чимин, — он решил добавить себе солидности. Мальчик, на целую голову выше своего старшего товарища, двумя руками схватился за маленькую ручку его нового учителя, затряс её и поклонился. — Спасибо, Чимин-хён. Кажется, Чимина так вообще в первый раз в жизни назвали. Приятное ощущение. Бордовая макушка быстро мелькнула перед его глазами и уже высовывалась из-за двери класса. — Ну, я пошёл, — парень по-кроличьи улыбался и показывал ладонь, прощаясь. — Стой! Как тебя зовут-то? — Чимин крикнул громко, потому что вихрастая голова уже скрылась за дверным косяком. Ему казалось, нет, Пак боялся, что новый знакомый его уже убежал далеко, имя его так и останется неизвестным, и, что ещё хуже, может быть они больше и не встретятся. Ну что за парень — даже представиться забыл… Из пустого коридора донёсся звонкий голос восьмиклассника: — Чон Чонгук!

***

Август 2017, Пусан

Чиминовы окна выходили на восток, так что картинного вида на заходящее солнце не было. Да и ни к чему он был сейчас в этой просторной по метражу и визуально квартирке со стенами, наскоро выкрашенными в серый и голубой цвет. Гость закатом всё равно насладиться никак не сможет, а глаза хозяина были упёрты в гостя, сидящего напротив на высоком стуле за обеденным столом. Чимин думал о том, что Чонгук обязательно бы любопытно крутил головой, осматривая и оценивая жилище друга, если бы не его состояние. Слепота. Можно ли по-ханжески называть это состоянием, когда это самая настоящая болезнь, которая съедает человека изнутри? Чимин видел это. Он жадно всматривался в такие знакомые, но такие чужие теперь черты Чонгука. Капюшон младшего сполз с головы и взору старшего открылись удлинённые, чуть секущиеся чёрные волосы, а в памяти Пака тускло мелькнули картинки со смеющимся младшим, треплющим собственные тонированные бордовые, а позже цвета молочного шоколада волосы. Болезненно белый цвет лица, а всегда бывший таким смуглым, резко контрастировал с чёрными солнечными очками с царапиной на правом стёклышке. Скулы его обострились и покрылись чёрными волосками, хотя лицо друга всегда было по-детски круглым и идеально гладким, что несколько смущала «того» Чона. Того. Потому что сейчас перед Паком сидел совершенно иной человек. Чимину на минуту показалось, что он прямо-таки может видеть эту огромную, ростом под потолок, мутно-чёрную фигуру, отдалённо напоминающую человека, позади младшего. Её длинные, липкие руки-плети обвивали шею Чонгука, душили его, а безобразная лысая масляная голова наклонилась к его уху, нашёптывая что-то, иногда высовывая мерзкий алый язык и проводя им по ушной раковине парня. Младший вцепился руками в столешницу до побеления костяшек и надсадно дышал, а капельки пота катились по его скулам и подбородку, оставаясь пятном на толстовке. Пак тряхнул головой, прогоняя видение. Взглянув ещё раз на скучающе подпершего рукой голову друга, который надуто жевал конфетки из вазочки на столе, убирая фантики в карман, Чимин направился к кухонному шкафу с твёрдой целью развязать язык партизану. Чон вздрогнул от резкого звука удара чего-то стеклянного об стол. Вдобавок к бутылке виски, так же громко поставил Чимин на стол два стакана, пододвинув и вложив один в руку Чонгука. Он погладил грани стакана и понял, кажется, намерения хёна, тут же отставив от себя фужер: — Нет, мне кажется, это лишнее, — Чимин уже наполнял его и свой стаканы. — Так. Никаких возражений. Ты должен расслабиться. Первые глотки они сделали в тишине и не чокаясь, после чего Паку стало несколько не по себе. Через секунду младший сам приподнял свой стакан над столом, и Пак звонко дотронулся до него своим. Оба осушили фужеры до конца. — Ну, и? Я полагаю, ты меня сюда не просто выпить в тишине позвал, — Чимин мысленно благодарил друга за то, что тот первый разрушил эту гнетущую тишину и начал разговор. Он вновь наполнил стаканы и прочистил горло. — Так как это случилось?

Февраль 2017, Пусан

«Осторожно, двери закрываются». Чонгук облегчённо выдохнул, успев заскочить в закрывающиеся двери вагона метро. Он поправил лямку сумки, упёрся лбом в окошко на дверях и стал всматриваться в темноту тоннеля, выдыхая горячий воздух на стекло. Сердце Чона всё никак не могло успокоиться, то ли в томительном ожидании, то ли после забега вниз по эскалатору. Он взглянул на часы. «Успеваю» — успокоил себя Чонгук и чуть сжал в руках розу белого цвета, шурша упаковочной плёнкой. Господи, неужели в его жизни наконец что-то изменится? Может хоть сейчас появится этот проклятый лучик света, близкий человек? Интересно, с какого это момента он стал таким депрессивным? Может, когда остался один? Когда это произошло? Вроде всегда был душой компании, и в колледже, и на плавании. Ну нет же, у него же есть Юнги-хён. Вот, чем не близкий человек? Но сейчас-то они редко видятся. Он то в Сеуле, то Швеции, то в Мексике. Хён много тренируется, потому что в сборной страны, вот и разъезжает большую часть года по соревнованиям да по сборам. Чонгук сам поначалу скептически отнёсся к предложению физрука вступить в клуб плавания политехнического колледжа, в который Чон поступил через какое-то время после выпуска из школы. Сходил на пару занятий, вроде загорелся. С тех пор ни одной вечерней тренировки не пропускал и, казалось, теперь жить не может без воды. Там он с Юнги и познакомился. В спортзал Чонгук итак начал ходить ещё в конце девятого класса, так что с «физикой» проблем у него не было. Со временем, после десятков выступлений на студенческих кубках города, физическая подготовка и тело парня начали превосходить оные параметры сверстников, и в сочетании с природным талантом и усердной практикой, по словам тренера, уровень Чонгука приблизился к уровню сборной команды города, а теперь Чон и вовсе стоит на пороге вхождения в состав сборной страны и, в будущем, блестящей карьеры пловца с прилагающимися к ней всемирной славой и крупными деньгами, возможно. Единственным, что отвлекало Чонгука от тренировок (нет, не от учёбы, конечно, он в этот мир явно не для неё пришёл), была работа. Семья его по-прежнему оставалась бедной, как и в период обучения Гука в школе. И он по-прежнему подрабатывал в их семейной закусочной, когда-то после тренировки, допоздна надраивая полы и отчищая жвачки из-под столов, когда-то в перерыве между парами и тренировкой, помогая сестре обслуживать посетителей. Денег по-прежнему больше не становилось. И это тяготило парня. По заглушающемуся шуму и замедлению состава Чонгук определил, что поезд приближается к станции. Люди вокруг стали вставать с сидений. Поезд вынырнул из тьмы тоннеля, на мгновение ослепляя пассажиров светом станции. «И мы свет увидим скоро» — пронеслось в голове Чона и уголки губ его дёрнулись от пафоса собственной мысли. Всё, что он почувствовал в первую секунду — удар. Будто кто-то со всей силы толкнул его сзади в ещё не успевшие открыться двери вагона. В одно мгновение парня припечатало головой, а потом и всем телом в металлическую перемычку между двух дверных окошек, после чего он, оглушённый громким хлопком, инстинктивно хватаясь за разрывающуюся от звона голову, упал на колени, а на затылок и спину ему посыпались осколки разбитого окна. Только сейчас Чонгук смог приоткрыть глаза, увидеть дым и учуять запах гари, и вместе с этим ощутить острую нарастающую боль, режущую кинжалом по коже головы и вниз вдоль позвоночника до самой поясницы. Не помнит он, была ли это его кровь на мечущихся руках, полу и стеклянных осколках или чья-то ещё. Не помнит он, кричал ли тогда от боли или страха, и кричал ли вообще, или молча без сил вывалился из тёмного вагона на платформу, когда покорёженные двери открылись через несколько секунд. Не помнит, выпустил ли он из рук цветок в момент удара или только тогда, когда голову его заполнили беготня, крики, плач и стоны со всех сторон, когда, не видя ничего вокруг от сгущающегося тумана перед глазами и ощущая контраст холодного бетона платформы и тёплой тёмной жидкости, которая пропитала насквозь его джинсовую куртку, он устал бороться с желанием закрыть глаза и, возможно, навсегда избавиться от этой сжигающей боли и оглушающего звона в свинцовой голове, он погрузился во тьму. «Срочные новости: сегодня в 14:33 в Пусане произошёл взрыв в вагоне метро, прибывающем на станцию Чонпо. По предварительным данным пострадало около 100 человек, 16 из которых — погибли на месте, остальные — госпитализированы в критическом и тяжёлом состоянии. Предполагаемая причина взрыва — теракт».

***

Август 2017, Пусан

— Подожди, когда тебя откачали, ты впал в кому? — язык Чимина заплетался то ли от третьего стакана виски, то ли от навалившейся разом информации, и адекватно выстраивать длинные предложения было тяжело. Рука его ерошила собственные волосы. Он прекрасно помнит тот день, когда услышал в послеобеденных новостях, что в его родном, мирном по обыкновению, городе было объявлено чрезвычайное положение и одновременно траур по причине страшного теракта. Слава Богу, сам Чимин тогда находился в Сеуле, а родители его в связи с соответствующим статусом видели метро только на картинках, по его мнению, и предпочитали личный транспорт. Тогда он, искренне обеспокоенный, уже было собрался обзванивать знакомых и друзей из Пусана и убедиться, что всё в порядке, но, вспомнив, что ни с кем из родного города он контакта не поддерживает, лишь горько усмехнулся. Тогда Паку даже мысль в голову не лезла о Чонгуке. Прошло так много времени, и воспоминания о тысячи счастливых деньках его детства, проведённых в компании улыбчивого сорванца, сначала так терзающие его своей эфемерностью и невозвратимостью, начинали медленно таять и превращаться в маленькие полароидные снимки на дальней стене чиминового сознания, куда он, теперь взрослый вроде бы, редко заглядывает. И даже боль от их неприятного и совсем неправильного «прощания» стала притупляться, и в конце концов он даже смог смеясь рассказать об этом случае паре друзей за кружкой пива (упуская, конечно, некоторые пикантные подробности). Сейчас же он с трудом игнорировал жжение в глотке, вызванное крепким напитком или его внутренними переживаниями, он не знал. — Да, провалялся я больше месяца. До конца апреля, по-моему… — очки Чонгука уже лежали рядом с его локтем, а он сам, явно хуже переносивший алкоголь, чем Чимин, опустил лоб на сложенные в замок руки и, заикаясь, бормотал ответы на допрос хёна из-за широких рукавов толстовки, не давая возможности собеседнику рассматривать его лицо. Любопытство Пака боролось с его же желанием скорее закончить этот больной разговор, но пока находилось на лидирующих позициях. — Что ты почувствовал, когда очнулся? Чон усмехнулся горько. — Ничего. Темно, пусто и холодно. И страшно, — он немного помолчал, Чимин терпеливо и понимающе ждал, и Чонгук продолжил ещё тише и как-то слишком легко: — Когда я очнулся, какое-то время мою голову занимала только одна мысль — пить. У меня высохли губы до корок, но при попытке утолить жажду самому я столкнул с тумбочки или уронил нечаянно уже три стакана к тому времени, и уборщица ругалась на меня. Я боялся расстроить ещё кого-то. Поэтому лежал молча и отдирал корки от губ зубами. Прокусывал их до крови. Мне нравилось это занятие, потому что делать было больше нечего. Пару раз к вечеру крови набегало так много, что, кажется, она стекала мне на шею и пачкала грудь и постельное бельё. Я слышал вздохи врача и всхлипы матери. Поняв, что так я приношу ещё больше расстройства людям, я перестал это делать. Мне и так хватало маминых рыданий по ночам, когда она оставалась до утра и сидела у моей койки на коленях, трогая меня за руку. Я делал вид, что сплю. Но так-то я целыми днями валялся, спать не хотелось совсем. Чонгук затих, так и не отняв рук от лица. Он спокойно дышал через рот, будто бы на него напал приступ насморка. Пак понимал, что причиняет, возможно, только больше боли Чонгуку (и самому себе) каждым новым вопросом с одной стороны, но проясняет всё для себя с другой. Дальние уголки его сознания также надеялись, что таким образом это поможет другу разложить всё для себя по полочкам и переосмыслить всё случившееся. — Так каков диагноз? — Чимин обводил пальцем край стакана и не спешил наливать новый, в то время как Чон, услышав вопрос, жестом попросил наполнить его фужер. Старший усмехнулся, но выполнил его просьбу. Теперь к живому участию Чимина подключился и его профессиональный интерес. — Я… не знаю точно, на самом деле. Мне не особо были интересны причины, когда последствия оказались… такими. Но, помимо мелких осколочных травм позвоночника и ожогов, я слышал от врача вроде про кору или долю что-то, — голос младшего звучал равнодушно, будто бы он говорил не о себе, а о каких-то третьих лицах, чьи истории не волнуют его совсем. В голове Чимина побежали строки и целые страницы из миллионов прочитанных глав справочников и гектаров исписанных конспектами страниц, и примерная клиническая картина травмы Чонгука начала постепенно вырисовываться перед глазами Пака. Точно он знать не мог, но соотнеся обстоятельства получения травмы и состояние Чона — полностью здоровые на вид глаза, но отсутствие зрения — Чимин был почти уверен, что знает причину. Когда разговор исчерпал себя, дело шло уже к полуночи. На улице стемнело несколько часов назад, а искусственное освещение было проигнорировано обитателями квартиры — просторная студия была погружена во мрак. И только на лице полусонного Чонгука, прикрывшего глаза и развалившись на собственных руках по другую сторону стола от Чимина, лежала широкая полоса холодного белого света, который фонарь за окном лил всегда прямо в паково окно, если тот не удосуживался опустить штору. Из всех осветительных приборов в доме Пак использовал только большую голубую лампу на письменном столе, сначала ярко-жёлтый круг света которой охватывал весь стол, несколько полок книжного шкафа под потолок и слишком массивное для хозяина кресло на колёсиках, а бледные уже его блики долетали и до кровати, и до двух тумбочек возле неё, в которых парень хранил свой скромный гардероб, игнорируя большой шкаф у входной двери. Ресницы Чонгука дрожали в холодном свете, будто бы он мог чувствовать его лучи на своём лице. Вот оно, его прошлое, сидит прямо напротив него, в полусне причмокивая губами. А ведь Чимин мог бы так и не встретиться с ним, выехав на перекрёсток чуть раньше. Город-то большой. Не узнал бы он, возможно, никогда и о трагедии Чонгука. Может быть, вспомнил бы о нём ещё пару-тройку раз за свою жизнь, как о яркой картинке из детства, представил бы, как и где он сейчас живёт, женился ли, кем работает. Но не стал бы искать с ним встречи. Слишком уж прочно он вбил себе в голову тогда, что быть навязчивым — ниже его достоинства. Сам Чимин, конечно, не знал, как всё бы изменилось, если бы ему хватило сил заткнуть свою гордость себе в зад, подойти и поговорить. И он просто наблюдал со стороны. Как Чонгук вскоре обзавёлся парой новых друзей и даже, по слухам, симпатичной подружкой, и после этого всегда был чем-то занят в свободное от уроков время. Сердце Чимина сжималось каждый раз при виде того, как Чон так же ослепительно ярко улыбался своим новым друзьям, рассказывал им анекдоты, услышанные от Пака, и прогуливал биологию, сидя с новой компанией на их с хёном когда-то любимом месте. Ни разу Чимин не наблюдал его в школе в одиночестве, задумчиво глядящим в окно во двор на перемене или грустно ковырявшимся палочками в школьном обеде. Зато это настигло Пака. Какое-то время он действительно слепо верил в то, что в один прекрасный день младший весело плюхнется за столик напротив него, откусит его бутерброд и протянет шершавую ладонь для их фирменного рукопожатия. Но дни шли, а Чимин устал ждать. И снова оказался совсем один. Чонгук ведь был его единственным другом. И он не смог, вот так вот, сразу же заменить его кем-то, как это сделал младший. Получается, сделал вывод Чимин, их дружба значила с самого начала так много только для него одного.К тому же, выходит, что он сам всё испортил? От этого становилось только больнее. Единственное, в чём Чимин тогда мог утопить своё горе — это учёба. Тут он резко вспомнил, что как бы выпускается, и с головой погрузился в подготовку к экзаменам, забыв обо всём. Позже, преподаватель Чимина предложил тому попробовать свои силы в последней школьной олимпиаде по биохимии. С лёгкостью дойдя до финального этапа, он получил самый высокий балл, обойдя старшеклассников всей страны. В награду получил квоту на поступление в крупнейший медицинский институт страны, расположенный в Сеуле. И впервые в жизни он покинул Пусан. Смотрел Чимин на младшего, смотрел, и понял только, что сам слишком устал, чтобы думать о их прошлом. Сейчас Чонгук здесь, рядом с ним, в его квартире, холодный, колючий, слепой и такой уязвимый. И слишком не в состоянии чтобы куда-то сейчас ехать. Чимин утром подумает, что будет делать дальше. — У тебя, что, с-с-с-стен в квартире нет, хён? — заикаясь, чуть разборчиво пробормотал младший, пока Чимин стаскивал его тушку с высокого стула и почти что тащил по направлению к кровати. Пак стал потихоньку привыкать к чонгуковой «наблюдательности», если так можно выразиться. Он коротко хохотнул, пыхтя скорее автоматически, чем от натуги. Чонгук был лёгким, как пушинка. Мысленно поставив себе галочку, что Чонгук теперь зовёт его хёном, только когда пьян или очень растерян, он ответил в пустоту: — Что-то вроде этого. Усадив спящего на ходу Чонгука на постель, он снял с него кеды, расстегнул и кинул на стул толстовку, стянул протёртые джинсы, брякнув пряжкой ремня по паркету. Оставшийся в одной большой белой футболке, Чон казался ещё более маленьким и слабым, что было неестественно для «прежнего» Чонгука, Чонгука-десятиклассника, статного высокого атлета с красивым рельефным телом. (Возможно, немного развесёлое воображение Пака несколько приукрашивало тогдашнюю действительность, но, по крайней мере, рядом с низеньким, пожизненно освобождённым от физры по неизвестным причинам хёном с маленькими ладонями и узкими плечами, он действительно раньше представал каким-то греческим богом в глазах старшего.Обитатель Олимпа со смеющимися маленькими глазами и кроличьей улыбкой).Перед тем, как затолкать зябко потирающего во сне ногу о ногу младшего под одеяло, Чимин быстро оглядел бледные предплечья с сетью вен, тощие бёдра, икры и щиколотки, подумав о двух вещах. Кажется, проблема серьезнее, чем он подозревал. И всё-таки надо было накормить его. Когда Чимин одобрительно кивнул головой, будто довольный своей работой, и развернулся, чтобы пойти спать, откуда-то из-под одеяла донеслось протестующее бормотание. — Эй, отвези меня домой, сейчас же. — Sorry, — Чимин развёл в темноте руками. — Не планировал я до такой степени напиваться, но так, похоже, было нужно. Я, конечно, опасный парень, но не настолько, чтобы вести тачку сейчас, да ещё и с пассажирами. Чонгук высунул голову из-под одеяла и сел в постели, не открывая глаз. — Утром отвезу. Спокойной ночи! — Чимин приблизился и толкнул младшего в лоб. Тот упал, натянул одеяло на голову, агрессивно выдохнул и затих. Чимин постелил себе на диване, разделся и лёг. Часы показывали 2:04, а он всё переворачивался с боку на бок и теребил край тонкого одеяла. Алкоголь весь выветрился, и спать не хотелось совсем. Мысли роились в голове и цеплялись за берег сознания, не давая уставшему мозгу Пака отплыть, наконец, в царство Морфея и получить заслуженный отдых, покачиваясь на волнах и вслушиваясь в тишину теперь уже не пустой квартиры, к какой Чимин привык. Он встал, прошаркал в темноте к столу и щёлкнул кнопкой лампы, сощурившись от вспышки с непривычки. Он сначала отвернул её так, чтобы свет не мешал Чонгуку, но потом, усмехнувшись, поймал себя на мысли, что ему-то всё равно теперь. Не без помощи табуретки, проклиная свои несчастные метр с семидесятью сантиметрами роста, кое-как дотянувшись до верхней полки стеллажа, он достал толстенный справочник, бухнул им по столу и стал рыться в предметном указателе. «Черепно-мозговые травмы»… «Повреждения коры больших полушарий и проводящих путей»… Есть. Вот оно. Находясь в прострации, Чимин читал уже почти вслух, шёпотом: «…значительное травматическое повреждение зрительного центра затылочной доли коры больших полушарий с полным или частичным нарушением иннервации зрительного анализатора вызывает полную или частичную потерю зрения…». На улице стояла мёртвая тишина. Чимин, потирая лицо ладонями, присел на широкий подоконник и стал всматриваться прямо в лампочку внутри уличного фонаря, добровольно испытывая дискомфорт, какой испытывают дети, пытаясь высмотреть на солнце пятна, будто бы хотел выжечь и себе глаза тоже, только бы прогнать из головы колючие слова, пару минут назад прочтённые в книге. «На сегодняшний день при данном виде травм способа восстановить зрение нет». Значит ли это, что отныне Чонгук останется таким навсегда? А что ещё это может значить? Чимин смотрел сквозь вымытое несколько дней назад стекло, теперь наконец не видя ничего за ним, и лишь медленно мотал головой. Нет. Не может быть такого. Потому что теперь, думает Чимин, наблюдая за тем, как Чонгук будет увядать с каждым днём, он в конечном итоге, кажется, умрёт вместе с ним. На ещё тёплом, не успевшем отдохнуть от дневного зноя и остыть, асфальте стали проявляться редкие тёмно-серые крупные пятнышки, а через пару мгновений вниз по улице тихо побежали ручейки. Дождь усиливался, и от будто бы почувствовавшей облегчение нагретой земли заклубился едва уловимый пар. Летящие с ветром капли шумно разбивались об оконное стекло, стекали струйками вниз и, срываясь с карниза, достигали земли. Чимин почувствовал тяжесть на веках и вернулся в холодную постель. Он обязательно найдёт выход.

***

Май 2012, Пусан

Всё решено. У Чимина уже взят билет на самолёт до Сеула на следующей неделе и вещи распиханы по коробкам с маркерными подписями. И да, именно в этот момент Чимин впервые засомневался. А так ли это ему надо — сжигать все мосты, обрывать все провода и сбегать в другой город. Справится ли он? Да, это необходимо, чтобы исполнить свою мечту (или начать жить заново). Да, он справится, потому что достаточно взрослый (или потому что другого выхода просто нет). И всё же прохладным майским вечером ноги сами несут его восемь пролётов вверх по знакомой лестнице одного из типовых домов спального района города. Уже на самом верху, пролезая сквозь разогнутые в стороны прутья решётки, Чимин на секунду замирает, вцепляясь руками в железо. Надоело. Надоело метаться из стороны в сторону. Он порвёт билет и разберёт коробки, если за поворотом он увидит шапку василькового цвета и услышит тёплое: «Хён! Наконец-то. Пиво уже чуть холодное». Он всё бросит и останется в Пусане, если только Чонгук ничего не забыл, если только для Чонгука он всё ещё имеет значение, если только Чонгук всё ещё помнит их место и, кто знает, случайно окажется здесь, улыбающийся и выцарапывающий на древесине новое послание для потомков. С полным осознанием хрупкости надежд, которые он тут сейчас, застрявший в решётке, настроил себе, он оказался на крыше и нетвёрдыми шагами направился к их месту. Здесь, наверху, порывы ветра ощущались сильнее, и Чимин запахнул по сильнее джинсовую куртку. Чуда не случилось. Импровизированный «диван» — металлический каркас от старой парковой скамейки с прибитыми к нему несколькими потёртыми деками отживших своё скейтбордов — был пуст. Пак подошёл к самому бордюру и сел на их скамью. «Это определённо к лучшему» — думал он, проводя рукой по шершавой поверхности доски и выцарапанной на ней надписью: «JK & JM». С трудом предотвратив накативший приступ грусти по ушедшим дням, Чимин достал из кармана брюк перочинный нож и оставил под их инициалами маленькую аккуратную надпись: «Это моя ошибка». Он больше ни на что не надеялся. Всё решено. У Чимина уже взят билет на самолёт до Сеула на следующей неделе и вещи распиханы по коробкам с маркерными подписями. И только нагретая паковой пятой точкой доска остывала в лучах заходящего солнца, бережно и незаметно храня на себе кривовато нацарапанную с несколькими орфографическими ошибками строчку на иностранном языке, никем незамеченную и теперь уже навсегда потерявшую своего адресата.

***

Август 2017, Пусан

Чимин ни разу не прикасался к клавишам потёртого чёрного фортепиано у кровати с отсутствующей по непонятным причинам крышкой, которое оставила в квартире жена его сеульского профессора, бывшая жена и бывшая музыкантша. Перед самым возвращением Чимина в Пусан профессор Ким, преподававший общую хирургию у Пака и с которым они успели хорошо сдружиться, узнав о решении студента уехать для продолжения учёбы и стажировки домой, в родной город, за кружкой пива безвозмездно предложил ему свою пустующую квартиру-студию в Пусане, в которой жил со своей женой до тех пор, пока они не развелись и не разъехались по разным уголкам Кореи. Чимин мялся сначала, неудобно как-то, но вспомнив о том, что окончательно порвал отношения с родителями и совершенно не желает даже на первое время поселиться в их доме, он согласился и на следующий день получил ключи и адрес с условием, что он будет оплачивать свет и воду. Резкий и оглушительный, неблагозвучный фортепианный аккорд надорвал плёнку чиминова сна, но поскольку тот обладал великолепным даром убеждения, он, привыкший уже к жизни в одиночестве, убедил сам себя, что звуки музыки ему снятся, возможно, из-за недостатка духовной пищи, и обратно провалился в сон, укрывая голову одеялом и игнорируя звуки падающих на пол предметов на заднем плане. Через энное количество времени окончательно проснуться Пака заставила не менее жуткая ситуация. Почувствовав на собственной лодыжке хватку не по-человечески холодной руки, он резко сел в кровати, разомкнув один глаз. В предрассветном свечении с улицы Чимин ясно увидел огромную белую футболку и в ней Чонгука, стоящего на голых коленях у дивана. Он дрожал и склонялся к полу, прикрывая лицо одной рукой и хлопая свободной по постельному белью и запутавшихся в нём ногах. Когда картинка окончательно прогрузилась в глазах онемевшего Пака, к ней добавился звук. Чон поминутно всхлипывал и звал его: «Хён!» осипшим ото сна голосом и так жалобно, что Чимин на секунду уверовал в то, что уже успел жениться и завести ребёнка. По позвоночнику пробежал отрезвляющий холодок и Пак наконец хрипло ответил: — Да, да, что случилось? — активно моргая, он инстинктивно приблизился и положил ладонь на вздымающееся плечо Чона. — Ох… Мне надо, в общем, в туалет и, знаешь, я не смог… отыскать… — младший задышал реже и глубже, но пальцами оттягивать вниз кончик чёлки не перестал.  — Конечно, пошли. Извини, что не показал. Чимин протёр глаза, подскочил, поднял Чонгука с пола за плечи и зашаркал в сторону прихожей, придерживая младшего за локоть. Познакомив его с расположением фурнитуры в ванной путём передвижения его рук по окружающим предметам сантехники, он вышел, прикрыл дверь и облокотился спиной о стену рядом. В голове со сна была пустота. Только картинка с видом дрожащего и беспомощного Чонгука на коленях возле его постели, борющегося со своей гордостью и вытягивающего из себя мольбу о помощи у старшего, никак не хочет стираться с обратной стороны век. У Чимина сохнет в горле. Он съехал по стене и сел на корточки, неосознанно уткнув холодные руки между коленей. Из тёмного угла комнаты мелькали зелёным цифры 05:12. Когда Чонгук вышел из уборной, в комнату стали пробиваться бледные проснувшиеся лучи восходящего солнца. Пытаясь заснуть снова и разглядывая уже посветлевший потолок, Чимин впервые за долгий прошедший день вспомнил о том, в каких обстоятельствах они в последний раз говорили друг с другом, как друзья, и как распрощались. Пожелтевшая киноплёнка упала с верхней полки одного из стеллажей чиминова сознания и побежала перед глазами старшего. Он внезапно вспомнил всё, о чём так долго и тяжело пытался забыть на протяжении всех этих лет и, в конце концов, забыл. Он вспомнил трепетание чужих ресниц на собственных разгорячённых щеках, вспомнил свои пальцы на чужих крепких предплечьях и тёплые, потрескавшиеся губы на своих. Пускай это был всего лишь миг, но весь он целиком и полностью был наполнен Чонгуком. А ещё Чимин вспомнил и тяжёлое дыхание друга, и его быстро моргающие глаза, и повышенный тон, и вздувшиеся вены на шее. Его пробивающие дыру в лёгких последние слова и хлопок дверью. И то, как его Чонгук больше не вернулся.

***

Проснувшись, Чимин был удивлён, увидев спину уже успевшего одеться самостоятельно Чонгука за обеденным столом, подперевшего кулаком голову и выжидающе стучащего пальцами по столу. Извинившись за пустоту в холодильнике, Чимин предложил позавтракать парой протеиновых батончиков и кофе. Он говорил весело и непринуждённо, но Чонгук вернулся к своей вчерашней дневной модели поведения и упрямо молчал, отвечая на будничные вопросы Пака о количестве молока в кофе и вкусе батончика односложно. Дожёвывая скудный завтрак в тишине, Чонгук вдруг обратился к старшему: — Кровать. Почему ты не постелил мне на диване вчера? Или ты обычно спишь там? — А, да нет, просто не сообразил как-то на ночь глядя… Давай, поехали, мама твоя, наверное, волнуется. Чонгук шарит по карманам толстовки, выуживает связку ключей и ищет пальцами скважину торопливо, молча, о помощи не просит. Чимин терпеливо ждёт. Дверь открывается, в проёме мгновенно появляется невысокая женская фигура в кухонном фартуке. — Чонгук-и… Дурак, как ты меня напугал! Уставшее лицо озаряет облегчение и надежда. Смуглые сухие руки обвивают шею переминающегося с ноги на ногу младшего, потом мать оставляет на его щеке сухой поцелуй, и только теперь взгляд госпожи Чон встречается с чиминовым. Смотрит внимательно несколько секунд, вспоминает в молодом мужчине мальчишку-одноклассника своего сына, часто прохлаждающегося в их доме раньше. Улыбка сходит с лица, женщина отходит на шаг назад от сына и здоровается холодно, но всё ещё прилично-вежливо: — Здравствуй, Чимин. Старший мешкает, тут же кланяется ниже, чем требует того ситуация, в недоумении откашливается и приветствует женщину. Они входят внутрь, и, проходя через маленький коридор в кухню, Чимин ловит лёгкое чувство ностальгии — квартирка с того времени, как он был тут в последний раз, ничуть не изменилась. К дверному косяку одной из закрытых комнат была приставлена белая трость. Госпожа Чон поставила чайник и присела за обеденный стол рядом с Чогуком, молча упёршим руки в колени. — Ну, бандит, — женщина гладила сына по плечам и волосам. — Трость-то ты забыл на курсах. Твой учитель заезжал вчера, оставил нам её, и предупредил, что ты можешь погулять денёк-другой, сказал не звонить в полицию и не беспокоиться. Госпожа Чон говорила ласково, вкрадчиво, отчитывала его, словно ребёнка, а Чонгук по-детски насупился. Чимин снова ощутил эффект дежавю. — Где же тебя носило? Пак убедился в том, что Чонгук не станет отвечать на вопрос, и тогда вмешался: — Всё в порядке, он ночевал у меня. Мы столкнулись вчера на перекрёстке Андже и Рёкутан. Заболтались, решили вот посидеть, повеселиться, вспомнить детство, а время не рассчитали, — пересказал их вчерашние приключения в собственной интерпретации Чимин и слегка натужно рассмеялся. Чонгук только успел цокнуть языком, госпожа Чон никак ещё не отреагировала, а на кухню из ближней комнаты вышла девочка в домашней одежде лет четырнадцати. Чимин встал. Она подошла к столу, кинула взгляд на гостя, а через секунду её глаза расширились до размера линз её очков: — Оппа! — сестра Чонгука кинулась на шею к Паку. — Чимин-оппа! Давно не виделись! Я так скуча-а-а-ла. — Привет, Енсон-и. Давненько. Чимин, смеясь, оторвал от себя девочку, потрепал её по голове и сел обратно за стол. Только сейчас будто бы Енсон заметила брата, приблизилась к нему со спины, положила подбородок на его голову и по-взрослому вздохнула, проговорив укоризненно: — Ну что ж ты так мать пугаешь? И меня… Дурак! — она легко стукнула его по лбу. — Иди, Чонгук, прими душ, не воняй на всю квартиру. Чонгук кивнул и собрался, вроде бы, выйти из-за стола, но Чимин вдруг забеспокоился: — А где господин Чон? Он сменил место работы? Сколько себя помню, раньше по воскресениям у него был выходной. Повисла пауза; госпожа Чон отошла к окну и отвернулась, перекинув через плечо вафельное полотенце. У Чимина холодок пробежал по спине — ему тут, кроме Енсон, никто не рад. — Папа уехал в Сеул, — ожил вдруг Чонгук, не придавая фразе никакой эмоциональной окраски. В ту же секунду он поднялся из-за стола и развернулся в сторону коридора, показывая, что не желает продолжать разговор об этом. — Мы с Чимином тебя в комнате подождём, окей? — девочка оперативно захватила одной рукой горсть крекеров, другой тронула Чимина за плечо, кивнув головой в сторону комнаты брата. Побелённая дверь уже не скрипела, как раньше (значит, у младшего таки дошли руки смазать её). Чимин прошёл на несколько шагов внутрь; глаза привыкали к полумраку несколько секунд. Комната казалась несколько теснее, а в остальном — почти полное соответствие воспоминаниям Пака. Стены были оклеены теми же обоями, имитирующими несколько гипертрофированно и «комиксово» кирпичную кладку, в то время такие фото-обои пользовались завидной популярностью, почему-то, особенно у подростков. И без того небольшая комната, как и всегда, была обставлена мебелью скудно: имелся объёмный (и всегда полупустой) шкаф, простой письменный стол с двумя узкими вертикальными стеллажами под потолок по бокам, стереотипное чёрное офисное кресло на колёсиках с протёртым от времени сидением, полуторная кровать у стены (непривычно аккуратно застеленная) и длинная тумба под телевизор с ящиками для всякой электроники, сопровождающей домашний кинотеатр. Правда телевизора там никогда не стояло (маленький, кубической формы такой был один на всю семью и всегда почётно занимал своё место на кухне), на тумбе располагалась гордость семьи Чон — массивный многоканальный музыкальный центр от sony с кучей рычажков, экранчиков, разъёмов, с проигрывателями для пластинок, кассет и компакт-дисков. По бокам стояли тяжёлые динамики с боковинами из тёмного дерева. Сколько часов было проведено тут, на голубом ковролине чонгуковой комнаты, в неторопливом перебирании собранной совместно коллекции mp3-дисков, прослушивании по сотому разу любимых композиций и попытках научиться играть на одолженной «на неделю» гитаре, подбирая мелодию на слух. В комнате было слишком темно для полудня. Енсон недовольно буркнула под нос что-то, быстро пересекла комнату и дёрнула вверх непрозрачную ролл-штору на окне над столом; пылинки в воздухе засветились. Она осталась стоять у окна и, глядя пустыми глазами куда-то в фасад соседнего дома, задумчиво произнесла: — Чонгук-а всегда штору опускает перед сном, по привычке. Чтоб свет«не мешал». А утром… утром забывает поднимать. Разницы-то ему никакой. Чимин не знал, что ответить. Он молча опустился на кровать хозяина комнаты и сосредоточился на деталях. Пять лет жизни Чонгука, прошедшие мимо Пака, оставили свой след в жилище младшего. Вся деревянная мебель была сверху донизу чем-нибудь да обклеена: самодельные стикеры с мотивирующими цитатами, рисунки в карандаше, вырезки из газет и плакаты с плечистыми пловцами в смешных плавках (Чонгук свято чтил установленное его матерью табу на оклеивание чем-либо стен). На краю письменного стола нетронутой стопкой пылились журналы о мужском здоровье и автомобилях. Рядом лежал пульт от музыкального центра и стояла кружка с недопитым чаем — единственный предмет, рушивший идеальный порядок; настольной лампы не было.С верхушки стеллажа выглядывала знакомая керамическая фигурка крокодила, с его длинной мордочки теперь свисало целое облако золотых и серебряных медалей с разноцветными ленточками. Длинные стеклянные полки над ТВ-тумбой также занимали многочисленные трофеи, статуэтки, вымпелы, грамоты в рамках, несколько фотографий самого Чонгука в спортивной форме. Точнее занята была только верхняя полка, две нижние, докуда ещё можно было достать рукой, были пусты. Взгляд Чимина упал на колонку музыкального центра. Ткань, натянутая над динамиком, была порвана или, скорее, порезана. Позади ТВ-тумбы на обоях на уровне глаз был ещё один широкий разрез; длинная линия была процарапана чем-то острым, а оторванные лоскуты обоев были аккуратно заклеены скотчем. Под ногой Чимина ковролин также был разрезан в двух местах, а на царапины были наложены «швы» из металлических скоб. Приглядевшись к плакатам на шкафу, можно было заметить, что у каждого листа отсутствовала какая-то часть, а края выглядели рваными. Местами на деревянной поверхности оставались лишь треугольники бумаги с кусочками скотча. У Пака по спине пробежал холодок. Он боялся даже представить то, что здесь произошло. — Что случилось? Енсон следила за его взглядом и заметила недоумение в нём. Она забралась на кровать с ногами и заговорила уже равнодушнее и проще: — А, это? Это у него как-то психоз случился. Посносил все предметы с полок, до которых достал, разбил все фотографии почти — с тех пор все предметы мы и переставили повыше. До канцелярского ножа добрался, и давай всё вокруг себя резать. Хорошо хоть себя не поранил… — здесь голос девочки затих. — Нет… Енсон молчала. Вот сейчас Чимин запаниковал по-настоящему. — Нет, не может быть. Не говори мне, что… — Да, Чимин, — он вдруг почувствовал себя на много лет младше её. — У Гука однажды была попытка самоубийства. Пак запустил ладонь в волосы, потом потёр её переносицу и откинулся на постель. — Чёрт… — Он не резал себя. Заперся в ванной, набрал воды и игнорировал нас с мамой. Сосед помог выломать дверь. Мы его за шиворот из ледяной воды в одежде вытащили, когда он уже пузыри со дна пускал, — достаточно холодно поведала подробности Енсон. — Когда это произошло? — На позапрошлой неделе. Чимину стало не по себе от собственного нервного смешка. — Ну хватит уже о моём непутёвом братце. Давай лучше о тебе. — Почему госпожа Чон так не рада видеть меня? Девочка тихо рассмеялась. — Я так и знала, что ты не при чём. — Что? — Ну, вот скажи, когда ты заканчивал школу, перед тем, как уехать, ты ведь не ссорился с Чонгуком? — Э-э-э, трудный вопрос. А конкретнее? Девочка иронично выдохнула, скрестила ноги по-турецки, пододвинулась поближе к Чимину и посмотрела на него сверху вниз: — Я просто не верю, что ты и вправду мог перестать дружить с братом только из-за того, что ваши социальные статусы сильно отличаются. Чимину по-прежнему было мало, что ясно. Он перевёл взгляд с потолка на неё в ожидании дальнейших объяснений: — Однажды, в то время как раз, Чонгук-а пришёл домой позже обычного, не стал ужинать и заперся в комнате. Утром, после завтрака, на папин вопрос: «Почему ты сегодня в школу без Чимина идёшь?» он ответил, что вы больше не дружите, потому что ты сказал, что «тебе надоело возиться с таким нищим сопляком, как он». Сказать, что мы были в шоке — ничего не сказать. Мама была расстроена больше всех. А я сразу не поверила, честно. Я много раз пыталась заговорить об этом с Чонгуком, но он всегда очень злился и просил больше никогда не упоминать твоё имя. Пак скрестил руки на груди; резко захотелось закурить, хотя бросил больше года назад. Он прекрасно понимал мотивы Чонгука. — А что произошло на самом деле? По закону жанра дверь распахнулась и на пороге появился Чонгук в одних домашних шортах со стопкой сухих полотенец в руках, босыми ногами и мокрыми волосами, облепившими лоб. Енсон подскочила с места: — Ладно! Общайтесь, мальчики, — нарочито весело проговорила она с плохо скрываемой иронией. Проходя мимо брата, она пощекотала его бок. Чон постоял немного, потом рукой нашёл шкаф и развернулся к нему, принявшись раскладывать чистые полотенца по полкам. Спину его от затылка до копчика покрывали многочисленные следы — мелкие шрамы и рубцы, как будто от тушения сигареты, по сторонам от выступающего сильно позвоночника и в области лопаток; темные пятна ожогов на пояснице и худом плече; белёсый квадрат зарубцевавшейся кожи на затылке, кое-как зарастающий волосами. Чимин сглотнул; собственную спину в мгновение поразила тысяча воображаемых осколков. Трость из-за дверного косяка перекочевала в руки Чонгука. Он пересек комнату в несколько шагов и аккуратно, но очень точно ткнул наконечником Чимину в колено. — Слезь с кровати, пожалуйста. Пак молча пересел в кресло. Чонгук положил трость на пол вдоль кровати и лёг, закинув руки за голову. — Ты, что, спать собрался? — Да. А что? Что ты мне предлагаешь делать? У меня выбор небольшой. Я ведь слепой, если ты забыл, — он экспрессивно тыкал руками в своё лицо в разлад с невозмутимым голосом. Чимин усмехнулся, оттолкнулся ногой и со скрипом повернулся в кресле на триста шестьдесят градусов. — А почему ты носишь очки даже дома? — Потому что у меня тупое выражение лица? — В каком смысле? Чонгук развернулся лицом к Чимину. Старший увидел своё отражение в тёмных глянцевых стёклах. — Ты думаешь, я покажу тебе? — Да, — прозвучало с вопросительной интонацией. — Не наглей, будь добр. Чимин чувствовал висевшую в воздухе странную смесь неловкости и раздражения. Чонгуку неудобно его прогнать? Или он и в самом деле хочет пообщаться? Пак ковырял носком царапину на полу, развалившись в кресле, слушая ровное и тихое дыхание друга, будто бы Чонгук действительно уже заснул. — Он уехал, пока я был в коме, — не пошевелив ни одним мускулом, нарушил молчание младший так, будто бы его спросили. Чимин выпрямился. — Кто? — вопрос был задан машинально, ведь до Чимина уже успело дойти. — Папа. В Сеуле работает, так, халтурки всякие, как я понял. Уехал ещё до того, как стало известно моё будущее. Потому что если бы я умер, то пришлось бы оплачивать мои похороны, костюм, гроб, место на кладбище. Если бы я выжил, то есть, вышел бы из комы не инвалидом, то пришлось бы всё равно оплачивать мою реабилитацию — медикаменты, лечебная физкультура. Но случился третий вариант — худший. Я живой наполовину. Отцу пришлось из-под земли доставать бабки на оплату отпуска для мамы — чтобы она ходила ко мне в госпиталь, потом чтобы сидела со мной дома, потому что я не способен был даже в туалет сходить самостоятельно, не говоря уже о бритье или готовке. Работа в закусочной встала — Енсон не справлялась одна. Тянуть квартплату за эту трёшку стало практически нереально. Мы влезли в долги, потому что не хотим продавать кафе. Чонгук замолчал так же внезапно, как заговорил. Начал он размеренно и бесстрастно, но после распалился, вынул руки из-за головы и затараторил так, как только мог, чтобы скрыть дрожь в голосе. Его сжатые до побеления кулаки постепенно расслабились и дыхание снова стало глубоким. Чимин ждал. Он видел, что у младшего ещё есть, что сказать. — Как вариант — переехать в однушку прямо над закусочной, на втором этаже. Жилплощадь, свет, вода — разница в размере оплаты существенная, стало бы гораздо легче… — Но? Чон не торопился с ответом. Солнце теперь стояло так, что пара лучей падала на его кудрявившуюся чёлку и линзу очков, прямо как прошлым вечером холодный свет фонаря играл с его ресницами. — Я занимаю место, — он потёр шею, а потом пальцами стал теребить мочку уха, где некогда красовалось чёрное колечко, а сейчас было чуть заметное пустое отверстие. — Если бы не я, они бы так и сделали. Я как старый комод, который не приносит никакой пользы, а только пылится и занимает место в доме. И выставлять на улицу меня как-то неудобно, и гостям показывать стыдно. Его обветренные, в застарелых ранках, губы чуть подрагивали. Он неприятно хрустел пальцами на руках. Чимин обернулся и наблюдал за веткой сирени, бесшумно скребущейся об окно, снова и снова перебирая в голове слова друга, разбирая их на отдельные интонации и оттенки.В какой-то момент Чон дёрнулся и сел на смятом пледе, опустив подбородок, будто бы смотря на свои руки. Спустя минуту глубоких и хриплых вдохов и выдохов он замахнулся и со всей силы ударил себя ладонями по ляжкам: — Чёрт! — его голос по-юношески рванулся на октаву выше. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Прежде, чем у Пака отложило уши и он крепко схватил Чонгука поочередно за оба запястья, младший успел понадовать себе по ляжкам раза четыре. Он соскочил со стула и не очень мягко встретился коленями с полом, приблизился к Гуку, быстро, за секунду, разжав его не оставлявшие попытки вырваться запястья, и зажал их между собой и парнем, сдавливая его узкие плечи своими руками, мгновенно сложившимися в замок за его спиной. Чонгук перестал дёргаться, но продолжал хрипеть проклятья в свою сторону, упрямо прижимая подбородок к груди. — Послушай. Всё. Успокойся. Ты не поможешь этим себе, — младший затих, перестав вдыхать и выдыхать воздух. Чимин тихо говорил у его уха, и кончики тёмных, выбивающихся, прядей щекотали его губы. Он старался говорить как можно размеренней, но выходило плохо. — Я знаю, я не смогу по-настоящему понять твои чувства, но… Прошу, попытайся осознать и принять, что ты не виноват в том, что с тобой стало. Никогда не зови себя обузой, ты всё ещё член семьи и всегда будешь им. Твоя сестра и мать любят тебя не меньше, чем раньше. Если не хочешь жить ради себя, то живи хотя бы ради семьи. Живи ради друзей, — Пак отодвинулся чуть назад, не выпуская друга из кольца рук, и Чонгук робко поднял голову. — Ради меня, — старший мягко приник своим лбом к его. — Только живи. Пожалуйста. Младший шумно набрал воздуха в лёгкие и с протяжным воем ткнулся переносицей в ключицу Чимина. Пак похлопал его по спине и выдохнул с облегчением. Чонгук ревел, как дошкольник от обиды, надрывно мыча в чиминову джинсовку. Даже одну руку неуверенно разместил на шее старшего, касаясь локтевой впадиной торчавшей из ворота куртки бирки, вторую же, однако, оставив неловко колебаться внизу между спиной старшего и уголком его расстёгнутой куртки. — Ну, всё, всё. Через пару минут Чон затих и задышал глубоко и спокойно. Он первый отстранился и почесал скулу. Чимин пялился на него секунд десять и всё не мог понять, что же не так. Он не шмыгает носом особенно, не всхлипывает. И ткань куртки сухая. Слёз нет. Они не бегут дорожками вниз из-под очков. Он не плакал. — Чонгук? Он вопросительно хмыкнул, но Чимин одёрнул себя — не сейчас; он спросит об этом когда-нибудь потом. Зато в голову тут же пришла более абсурдная идея, и, прежде чем старший успел взвесить и обдумать всё, его язык уже было не остановить: — Я знаю, как можно выйти из ситуации. — Что ты имеешь в виду? — У меня будешь жить. — Чего?!

***

Убедить маму в том, что хён Чонгука — не надменный грубиян, каким она его себе представляла всё это время, взялась Енсон. Но и брату её пришлось покраснеть за свой обман, поскольку Чимин и младшая сестра не отстали от него, пока он лично не признался маме, что выдумал всю эту историю тогда. А свою реакцию он объяснил тем, что был крайне напуган и расстроен внезапным отъездом друга. В целом, обычного рассказа о себе Паку хватило, чтобы убедить госпожу Чон, что он сможет позаботиться о её сыне. Он читал по её глазам, что, как бы внешне она ни показывала своё беспокойство, сомнение и недоверие, в глубине души она была невероятно рада такому стечению обстоятельств. Ведь благодаря сердобольности свалившегося на них с неба Чимина, для их семьи решаются сразу две проблемы: во-первых, они с дочерью наконец смогут нормально есть, ибо на оплату коммунальных услуг в новой однушке будет уходить минимальная часть их ежемесячного дохода, а во-вторых, её любимый сын теперь вылезет из своего кокона и будет общаться со сверстником или может даже сверстницами, если повезёт. Искреннее всего радовалась за брата Енсон. Отцу решили пока ничего не говорить, так как он, предположительно, явно не будет в восторге от сложившейся ситуации. Пусть лучше потом, как данное, примет. В ближайшую неделю все вещи были перевезены в квартиру над закусочной, оставшиеся были проданы через интернет, а старая трёшка была выставлена на торги. И даже стоя на пороге чиминова жилища с большим камуфляжным рюкзаком, Чонгук умудрился снова порассуждать вслух о том, как ему не нравится эта затея. Дни становились короче, а вечера прохладнее, а значит лето неумолимо быстро подходило к своему завершению, точно так же, как и академический отпуск Чимина. А значит скоро у него начнётся ежедневная практика в районной больнице, и ленивым, праздным дням придёт конец. Поначалу и Чонгук, и Чимин в тайне переживали и чувствовали некоторую неловкость по поводу их совместного или не очень досуга. Но со временем они оба привыкли к присутствию друг друга в одной квартире, и атмосфера медленно начинала разряжаться и с каждым днём всё более походила на дружескую. Они могли говорить о чём угодно, но вот тема прошлого была под запретом — в большей степени для младшего, но в целом для обоих она была больной. Помимо бесконечных разговоров и совместного поедания простеньких блюд авторства старшего, они, в конце концов, выработали круг занятий, составлявших их день. Чимин поначалу скачивал на телефон всякие аудиокниги, включая их по вечерам, когда садился работать над дипломом, пока Чонгук, скрывая свой интерес, валялся поперёк большой кровати, шевеля пальцами на голых ногах, и часами вслушивался в приятные голоса Цкуру Тадзаки, Монтэга или Фрэнсиса Моргана, сбивчивое клацанье клавиатуры и, иногда, саркастические комментарии Чимина. Позднее они самостоятельно стали исследовать библиотеку, которая досталась им в «наследство» от профессора Кима, оказавшегося, кстати, ярым фанатом русской классики девятнадцатого века, так что старший приноровился в свободное время читать вслух, но теперь язвительные ремарки вставлял Чонгук. К аудиокнигам возвращался Чон только тогда, когда ему не спалось длинными августовскими ночами — на этот случай у Чимина нашлись лишние наушники, которые теперь перманентно торчали из массивного ноутбука на рабочем столе; перед тем, как идти спать, он включал ему запись и неизменно напоминал закрыть ноутбук, когда он закончит, а тот неизменно забирался с ногами в кресло с большими наушниками на голове, натягивая провод чуть ли не до разрыва, и неизменно оставлял компьютер включённым до утра, специально научившись ставить запись на паузу клавишей «пробела». А со сном в этой квартире действительно поначалу не ладилось. Нужно начать с того, что в первый же вечер, выйдя из душа, Чонгук невозмутимо направился к большой кровати, плюхнулся на неё и, перед тем, как уснуть, проговорил из-под толстого одеяла, что хочет спать «как принцесса». Чимин к наглости младшего постарался отнестись снисходительно, одновременно с этим представляя, сколько ещё таких открытых протестов и выкидонов Чонгука ждёт его впереди. К тому же, он был совсем не против спать «как горничная», на диване, ибо с двуспальными кроватями он никогда в ладу не был — одному спать на них ему всегда слишком одиноко. И если первая неделя прошла более-менее спокойно, то начиная со второй «веселья» было предостаточно. В одну из ночей Пака разбудили утробные крики младшего, мучавшегося от кошмаров. Чимин вставал с постели, будучи неуверенным ещё, чем конкретно он может помочь, но слушать, как тот мучается, ему тоже не хотелось. Чонгук надрывно мычал, метался по кровати и кашлял, как при приступе удушья. Намокший лоб облепили тёмные вившиеся волосы. Чимин коснулся его горяченной щеки, и тот не сел рывком в кровати, а просто, лёжа, как лежал, широко раскрыл глаза и глотнул воздуха, будто вынырнул из воды. И за предплечье чиминово ухватился, будто и впрямь тонул. Он пару секунд смотрел на потерянного Чонгука, освещённого уличным фонарём, и как его зрачки беспомощно метались и шарили по темноте квартиры и по торсу Чимина. Его похолодевшие пальцы мёртвой хваткой сжимали руку старшего, но он будто бы не ощущал его присутствие рядом, будто бы всё ещё был один наедине со своим кошмаром. — Хён… — прохрипел он, и Чимин вышел, наконец, из ступора. — Я здесь. Чонгук чуть подуспокоился и ослабил хватку. — Ну, давай, спи. Я пошёл, — Пак зевнул, похлопал его по плечу и собирался встать, но тот придвинулся ближе и замотал головой. — Эй, не, приятель. Засыпай. Я тоже спать хочу. — Нет. Я боюсь возвращаться. — Я понимаю, Чонгук, но ты должен поспать. — Не уходи, — он был в крайней степени смущён, но, похоже, очень искренен. — Пожалуйста. Чимин потёр глаза и постарался, чтобы его вздох не звучал слишком раздражённо. — Хорошо. Отпусти меня на секунду. Я не уйду. Обещаю, — он, поёжившись, прилёг на край постели с намерением уйти сразу, как только Чонгук уснёт, но прогадал — протёр глаза он уже засветло, накрытый одеялом. Чонгук занимал большую часть кровати, по-детски раскинув конечности в стороны, и дышал ровно-ровно. За завтраком Чимин всё же рискнул поинтересоваться, что за сон снился младшему. Тот доверительно поведал, что с того момента, как он вышел из комы, его периодически мучают кошмары приблизительно одинакового содержания: в каждом из таких снов он падает в очень глубокий бассейн или озеро с ледяной водой, со временем перестаёт чувствовать своё тело, и его начинает затягивать на дно. По мере того, как он погружается, синева воды сгущается, блики сверху на поверхности воды пропадают, и Чонгук оказывается в полной тишине и темноте. Именно поэтому граница сна и реальности для него размыта и ему так важно чувствовать кого-то рядом в момент пробуждения — маму, сестру или Чимина, — потому что для него кошмар продолжается и наяву. Следующие пару недель с перерывом в один-два дня история повторялась раз за разом. Иногда Чонгук кашлял до рвоты; иногда утром Чимину приходилось поднимать его с пола, иногда — обрабатывать оставленные им самим царапины на его груди и щеках. И каждый раз он соглашался заснуть вновь только, когда ощущал присутствие Пака. Иногда ему не хватало тактильного контакта, и он просил говорить с ним. Тогда Чимин лежал на краю кровати, свесив одну ногу, и расспрашивал его про тот период его жизни, в котором отсутствовал. Чон говорил односложно и скупо, но именно по ночам он был как никогда честен и не боялся говорить о прошлом. В одну из таких ночей Чимин узнал и про колледж, и про увлечение плаванием, и про его успехи и виды на карьеру спортсмена, и о загадочном Юнги-хёне. (О нём он, по большому счёту, сказал только, что они были, вроде как, друзьями, и что после теракта он зашёл всего два раза — пока Чонгук был в отключке, и второй раз, когда только-только выписался домой. Диалог выдался очень неловкий и даже неприятный, и Чонгук думает, что Юнги-хён больше не придёт к нему никогда. Сейчас он должен быть на сборах в Китае). Однажды вечером Пак просто сразу лёг на одну сторону кровати, Чонгук никак не отреагировал, и диван больше никогда не расстилался в этой квартире. Часто ночью Чонгук тыкал ногой в икру хёна, убеждаясь в его присутствии. Кошмары его мучить перестали. Чимин стал скучать по их ночным разговорам. В начале Чимин настаивал на том, чтобы младший продолжал посещать свои курсы — там он хоть с кем-то общается, кроме него. Но, не оставшись один раз в машине, а увидев занятие своими глазами, он изменил своё мнение и согласился с Чонгуком — их учитель, конечно, человек хороший, но всё это, как минимум, унизительно, неловко и бесполезно. Они договорились, что ради спокойствия госпожи Чон он будет посещать курсы хотя бы раз в пару недель. Тем не менее, пользу они принесли. Во-первых, это был отличный повод выбраться на улицу и погулять–пройти круг по парку уже было целым испытанием для Чонгука и его организма, и с этим надо было что-то делать. Во-вторых, полученные навыки пригодились. По просьбе Чонгука Чимин воодушевлённо распаковал не открытую до этого коробку с аудиосистемой из чонгуковой комнаты, Енсон помогла зашить дыру на одном из динамиков, и приёмник гордо занял своё место рядом с не использовавшимся вот уже несколько лет телевизором.Дисковод в приёмнике давно сломался, и пользоваться можно было только радио. Для Чона это был важный шаг — у себя дома он до этого ни разу не прикасался к музыкальному центру с тех пор, как ослеп — слушать музыку желания не было вообще. Теперь же, когда старший потихоньку начинал уезжать надолго по работе днём, он по памяти в три отточенных движения находил и громко включал одну единственную интересующую его станцию — сколько себя помнит, ему всегда нравилась западная поп-музыка. Теперь наконец его страсть вернулась. Возможно, это связано с усилением восприятия окружающей среды в связи с потерей одного из чувств, иными словами сейчас он слышал и ощущал музыку иначе. Ещё до того, как в их квартире появился музыкальный центр, Чимин, вернувшись с двумя бумажными пакетами из продуктового, часто находил друга почти в оцепенении, часами нажимавшего одну и ту же клавишу фортепиано, вслушиваясь в полутона, оттенки, дрожание и медленное затихание нот. Позже он даже пробовал что-то наигрывать, подбирая на слух по памяти всякие заедающие у всех в головах мелодии вроде реквиема, марша из Звёздных Войн или опенинга K-ON. Сам он никогда это не комментировал, но Чимин чувствовал, как тот черпает какую-то непонятную энергию из звуков музыки. Впрочем, он полагает, Чонгук всегда отличался хорошим музыкальным вкусом и слухом, а наушники от его ушей раньше было вообще не отодрать. А вот с чонгуковой физической подготовкой действительно нужно было что-то делать. Достаточно продолжительная кома совсем посадила не только его лёгкие, но и тело. И если дыхалка стараниями Чимина, уговорами «пойти прогуляться» или просто выпихиванием из машины на середине пути потихоньку приходила в норму (если одышку, возникающую после четырёх минут быстрого шага, вообще можно назвать нормой), то вот с телом его по-прежнему были проблемы. Конечно, Чонгука сейчас совсем не интересовало возвращение его сногсшибательного рельефа, но его худоба была болезненной — он иногда жаловался, что ему неудобно и даже больно долго сидеть на твёрдой поверхности. Долгое время он мало двигался, а потому ел, как грудной ребёнок. И когда потерю веса удалось остановить, Пак задумался, что можно было бы ещё предпринять, чтобы добавить ему нагрузки, а самое главное — мотивации эту нагрузку принимать. Короче говоря, в один прекрасный день курьер привёз посылку, и старший воодушевлённо делился с Чонгуком, прикручивая турник к потолочному перекрытию, как он, якобы, внезапно вдохновился видео в инстаграме и решил заняться спортом. Он показал «на всякий случай», где лежат новенькие гантели по два с половиной килограмма и в какой части квартиры висит турник. Младший задумчиво поторчал у каждого из снарядов, но не притронулся ни к одному пока что, по крайней мере, на глазах у Пака.

***

— Доброе утро, ребята. Мой друг так хотел пообщаться с вами, что я просто не мог запретить ему войти. Не против, если он тут побудет немного сегодня? Он хмурый, но хороший на самом деле, не бойтесь. Отовсюду послышались воодушевлённые детские возгласы. Чон даже не пытался скрыть своё недовольство словами Чимина, зло вздыхая. Он переминался с ноги на ногу и нервно постукивал по полу вертикально стоящей тростью, стоя посередине общей палаты реабилитации в больнице, в которой стажируется Пак. Утром он предложил Чонгуку поехать с ним сегодня на работу, убедив его, что он не доставит много хлопот и просто посидит где-нибудь недалеко от старшего. Ему, вроде бы, эта идея не казалось такой уж плохой до тех пор, пока он не понял, что Пак раскрыл не все подробности. — Почему ты не сказал, что ты педиатр? — обречённо направил он вопрос уже отошедшему от него Чимину, на что тот как-то подленько рассмеялся, снимая с шеи фонендоскоп, и все дети в комнате почему-то тоже захохотали. Чонгук напрягся, но, не услышав в смехе никакой агрессии, попытался расслабиться и протянул руку перед собой, обступившим его детям: — Я Чонгук. Несколько пар маленьких ладоней обхватили его руку, и на него обрушился шквал чересчур воодушевлённых приветствий, произнесённых голосами разной высоты. — А зачем тебе эта палка? — он инстинктивно сжал ручку трости, когда низенький мальчик ткнул в неё. Чонгук старался глубоко дышать и сохранять спокойствие, ведь дети своим любопытством не причинят ему никакого вреда. — Эта палка помогает мне передвигаться по городу. Я просто не вижу ничего. Вдруг цветочек какой-нибудь раздавлю, — дети одобрительно захихикали, одна из девочек потянула Чонгука за штанину и усадила на одну из кроватей. Остальные малыши потянулись за ним, вновь образовав кольцо вокруг. — Что, совсем-совсем не видишь ничего? — Совсем. — А зачем тебе тогда чёрные очки? Тебе же не мешает солнце. Чимин тихо призывал ребят сесть на свои кровати, чтобы он смог провести утренний осмотр, но все были слишком увлечены гостем. Пак сам в пол уха слушал их несколько нетерпеливый допрос и вполне позитивные ответы младшего и радовался, что тот способен, оказывается, говорить о своей слепоте спокойно. Ему показалось отличной идеей выдернуть лишний раз Чонгука из дома и дать ему пообщаться с детьми. Тем более, что Пак прикреплён дежурным педиатром к детскому отделению реабилитации, на котором лежат ребята от четырёх до двенадцати лет после операций или переведённые с других отделений после перенесённых заболеваний. Важно то, что все они выздоравливают и в скором времени отправятся домой. — А твои глазки с рождения болеют? — Нет, совсем недавно. — А что случилось? Смотрел на сварку долго или вроде того? Убедившись, что Чон поладил с ребятами и перестал нервничать, Чимин решил оставить его на какое-то время в большой палате. Он закончил осмотр здесь и собирался уже было выйти на этаж, чтобы продолжить работу, но этот вопрос заставил его остановиться в дверях. Он обернулся и посмотрел на замолчавшего Чонгука. — Ему грустно об этом рассказывать, ребята. Спросите что-нибудь ещё. — А ты навсегда останешься таким? Снова повисло молчание. Старший зажмурился — этот вопрос явно не лучше. Чонгук медленно поднял голову и повернулся к тому месту, где стоял Чимин. Все в палате посмотрели на него. Тот вздохнул, медленно пересёк палату в полной тишине и положил руку на плечо Чона. — Нет. Чонгук будет видеть снова. Обязательно. Дети одобрительно зашумели, и Чимин, обернувшись несколько раз на младшего, вышел в коридор. Из ступора Чонгука вывела маленькая девочка в голубой пижаме с большим пластырем на запястье, подойдя вплотную и прижавшись к нему: — Не грусти. Тебя вылечат. Доктор Пак всегда говорит правду. — О, какие люди! — идущих по коридору по направлению к выходу Чимина и Чонгука остановил чересчур весёлый для своих средних лет человек в очках и супер-чистом белом халате, на тон белее халата Пака. — Это же мой приятель Чон Чонгук! Как поживаешь? — он несколько испуганно схватился за локоть старшего, когда мужчина потрепал его по голове и стряхнул воображаемые пылинки с его плеча. Они, по всей видимости, были знакомы, так что Чонгук постепенно узнал его по голосу и, сохраняя мрачное выражение лица, отпустил локоть Чимина, у которого улыбчивый незнакомец, между тем, вызвал симпатию. — Ну, представишь меня? — Это доктор Чон Хосок. Мой лечащий врач, — мужчина протянул руку Чимину, и он пожал её. — Очень приятно, я… — О, я знаю вас, вы Пак Чимин, наш новый практикант, верно? — Всё так, я вышел на работу две недели назад. — Что ж… — Пак знаком и выражением лица показал, что хотел бы переговорить с ним. — Зайдите ко мне на минуту, Пак Чимин, я вас сориентирую по ближайшим совещаниям и передам некоторые указания руководства. Мой кабинет за углом. Сядь и подожди, пожалуйста, здесь, Чонгук. Кстати, не забудь про приём, тринадцатого числа! Они вдвоём прошли в светящийся таким же белым цветом, как и халат мужчины, кабинет. Он опустился в кресло, хрустя шеей, и жестом предложил Чимину сесть напротив. Чон Хосок помолчал немного, задумчиво поджимая губы, и взглянул на парня поверх узких стёкол. — Вы двое знакомы? — Верно. В школе мы были лучшими друзьями, но потом потеряли контакт. Я случайно встретил его месяц назад, когда вернулся из Сеула домой. Из-за проблем с квартирой сейчас он живёт у меня. — Он выглядит намного лучше, чем я мог предположить, — Чимин, отчего-то, принял это заявление как комплимент, на свой счёт. — Он посещает курсы? — Частично. Сами понимаете, он не восторге, а силой его туда затаскивать я устал. Поэтому раз на раз не приходится. — Понимаю. Но если вы его спросите серьезно, хочет ли он уйти, он не даст ответ сразу, я уверен. Просто дождитесь, пока он сам созреет и примет решение, что это действительно ему не нужно. — Понял. Теперь позвольте мне задать вам несколько вопросов… В машине по дороге домой опять воцарилось это раздражающее неловкое молчание, которое так сбило с толку Чимина в первый день их встречи. Когда старший завёл автомобиль, Чонгук одним движением выключил заигравшее радио и всю дорогу задумчиво жевал внутреннюю сторону губы. Они встали в небольшую пробку. Пак не выдержал напряжения и спросил первый: — Как с детишками пообщался? Но Чонгук мгновенно перевёл тему и высказал то, над чем думал, вероятно, всю дорогу: — Вы говорили обо мне, так? — Что? Ты слышал? — Нет. Интуиция. Чимин вздохнул, перестроился в правый ряд и порадовался, что у них есть время поговорить, и младший даже не сможет никуда сбежать. К тому же, Чонгук сам начал этот разговор. — Я просто задал ему несколько вопросов, — он помолчал немного и удивился, почему Чонгука не интересуют подробности. — Так ты… не можешь плакать?  — Похоже на то, — Чон пожал плечами. — Ну, и что он тебе поведал по этому поводу? Снова утверждал, что это психосоматика? — к нему мгновенно вернулся его стандартный холодно-насмешливый тон. — И ты хочешь сказать, что это не так? — Я не верю в эту чушь. Я получил достаточно физических травм, чтобы это дурацкое состояние можно было бы отнести к их последствиям, разве нет? — Мне бы очень хотелось согласиться с тобой, Чонгук, но, увы — я знаю очень мало касательно твоей истории болезни. Доктор Чон хоть и прояснил для меня много вещей, но не позволил мне даже на время взять твою карту. Мне одно не ясно — ты чего так протестуешь против того, что «это всё в твоей голове»? Не всё ли равно? Он помолчал немного и скрестил руки на груди. — Когда все признают, что я физически не могу плакать, и что я не просто какой-нибудь травмированный псих, тогда меня оставят в покое. В том числе этот самый доктор Чон. Ну скажи, чего он пристал ко мне? Требует, чтобы я являлся к нему на приём раз в месяц! За чем он наблюдает? Проверяет, не прозрел ли я внезапно, что ли?! Чимин вздохнул. Он прекрасно всё понимает, да только слов подходящих не найти. Ему вдруг стало очень не комфортно, что всё, что он может сказать другу — «ничего не поделаешь». Учиться разговаривать с Чонгуком ему предстоит ещё очень и очень долго, точно так же, как и привыкать к тому, что медицина часто оказывается не просто бессильной, а вовсе абсурдной. Припарковав свой ненаглядный хёндай у дома, Чимин вышел из машины и встал, по привычке осматривая с любовью бампер, в ожидании Чонгука, чтобы спросить его, не хочет ли он зайти в магазин за продуктами вместе. Он простоял так больше двух минут, потом открыл дверь и заглянул в салон, чтобы поторопить «сонную муху». — Ну, Чонгук, шевелись. Он вроде зашевелился и ухватился за ручку двери, но вновь замер и тихо обратился к Паку: — Ты можешь честно мне сказать? — Чимин вопросительно хмыкнул и оперся на раскрытую дверь. — Каковы шансы того, что я снова буду видеть? Пак искренне не ожидал, что этот вопрос поднимется так быстро. Он вернулся на водительское сидение и аккуратно захлопнул дверь. — Я понимаю, — начал он, со вздохом запустив руку в копну волос, — что ты мой друг, но я не хочу давать тебе никаких ложных надежд, понимаешь? У меня, честно говоря, на уме есть только один вариант. Но… — Чонгук на этих словах весь вытянулся в струну и почти перестал дышать. — Но что? Чимин взглянул на подрагивающую голову Чона и не смог произнести вслух, что эта единственная идея находится на грани фантастики, может стоить космическую сумму денег, так он ещё и жизни его может угрожать опасность. Он прикусил язык и выдохнул, как перед прыжком на тарзанке. — Но… сначала я должен кое-куда съездить и обсудить всё кое с кем. Возможно, на это может уйти время. Да. Чонгук приоткрыл рот и повернулся к хёну. Чимин смотрел в чёрные блестящие стёкла его очков с царапинкой на одной из линз и пытался узнать, о чём он сейчас думает. Через пару мгновений лицо младшего приняло умиротворённое выражение, он расслабил напряжённые плечи и улыбнулся краешком губ. — Мне сказали, что доктор Пак всегда говорит правду. Чимин усмехнулся, хлопнул Чонгука по плечу и вышел из машины. Всё будет хорошо.

***

Октябрь 2017, Пусан

— Это обязательно? — Будет весело, отвечаю. Чонгук берёт из рук Чимина галстук, на поиски которого тот потратил пол часа, поскольку тайно надеялся, что этот предмет одежды, не дешёвый в общем-то, некогда подаренный мамой, ему больше не понадобится никогда. А тут вот на тебе, младшему приспичило поиздеваться. Злобно посмеиваясь, он выталкивает старшего с кровати, на которой они оба сидели, заходит за спину, перекидывает полосу ткани через его голову и замирает на секунду. — Ну? — ёрзает в кольце чонгуковых рук Чимин. — Какого он цвета? — Галстук? Чёрного. Чонгук бесстыдно бегает пальцами по переносице, тонким бровям, кончикам ушей Пака, вычисляя наиболее удобную позицию для закрепления повязки. Дорогой материал скользит по коже, ложась на глаза и полностью лишая зрения. Чон завершает манипуляцию, затягивая узел потуже на коротко стриженном затылке Пака. — И что теперь? — Что ты видишь? — младший не спешит выходить из-за спины Чимина, щекоча своим дыханием загривок под шёлковым узлом. — Ничего. — Ответ неверный. Ты видишь чёрный цвет. А за ним — всё та же кровать, пианино. Ничего никуда ни исчезло. Что, например, должно быть сзади тебя? — Вроде стол… — Чимин туго соображает в связи с новыми ощущениями, но всё это его определённо забавляет. — Красавчик. Правило первое, — Чонгук смачно шлёпает старшего между лопаток и в один шаг добирается до кровати, уверенно дотягиваясь рукой до трости, прислонённой к её краю, — запоминай и по максимуму используй информацию об окружающем мире. У Чимина на сердце становится немножечко теплее от ощущения исходившего от Чона энтузиазма. Весёлый голос его теперь звучит сбоку и несколько дальше. Младший держит трость за наконечник, а другим концом — рукояткой — аккуратно находит голые паковы ступни на полу, ведёт им по зауженной части, обхватывающей щиколотку, вверх вдоль шва серых домашних треников и вкладывает ручку трости в руку старшего. — Правило второе, — шуршание чонгуковых шорт отдалялось, пока не прекратилось совсем, и откуда-то издалека прозвучало не без иронии: «Слушай». Чимин принимает правила игры, интуитивно натягивает ремешок на ручке на своё запястье, концентрирует все оставшиеся четыре чувства, попутно неосознанно прокручивая в голове рутинные действия младшего. Лёгкий удар тростью об пол. Звонко. Дерево. Паркет. Шаг вперёд. Наконечник упирается в, очевидно, свисающую ткань. Пак поднимает трость чуть выше и снова резко опускает. Поверхность пружинит. Это кровать. Поворот на сто восемьдесят градусов. На мгновение Чимина качнуло в сторону — равновесие вслепую сохранять труднее. Дальше, исходя из паковых представлений о планировке собственной квартиры, до письменного стола должно быть ещё метра три. Занося ногу для шага, он осекается и остаётся на месте с поднятым чуть вверх коленом. Страшно. Расстояние абсолютно не чувствуется. Тело сковало, продвинуться хоть на маленький шажок — непосильный труд. Чимин громко задышал и, собравшись с силами, хотя здравый смысл подсказывал, что путь впереди свободен, медленно рассёк воздух тростью, на всякий случай ощупав ею пол в радиусе метра вокруг себя. Краем уха он уловил сдавленный смешок примерно со стороны окна. «Спалился» — подумал Чимин и смелее шагнул вперёд, потом ещё и ещё, маленькими шагами. Руки не слушались и вытягивались вперёд, инстинктивно стремясь нащупать несуществующее препятствие. Наконец, набалдажник трости чиркнул по чему-то металлическому. Чтобы окончательно убедиться в том, что это ножка письменного стола, Пак задирает чонгуков инструмент выше и натыкается на деревянную столешницу. Интересно, какая это часть стола — ближняя к стеллажу или стоящая параллельно стене? Ориентация в пространстве окончательно потеряна. Удивительно, как такая знакомая обстановка, обыденная мебель, собственная квартира — в темноте всё разом становится таким чужим и излучающим враждебность. Чимина снова зашатало, пора заканчивать игру. Рассчитав, что окно и, предположительно, Чонгук, прижавшийся задом к подоконнику, должны быть на расстоянии не менее трёх метров от его текущего местонахождения, он уверенно и резко поворачивается вправо и… И, сильно шлёпнув тростью по чему-то, по звуку отдалённо напоминающему обтянутую тканью мягкую, но слегка одеревеневшую от времени мебель, слышит совсем рядом сдавленный не то вскрик, не то стон, выражающий вселенскую боль. Чимин пугается, срывает с себя повязку и почти кидается к согнувшемуся в три погибели на полу ругающемуся Чонгуку, сидящему на коленях и упирающемуся лбом в ламинат с руками на причинном месте. — Ну ты и сволочь, Пак Чимин, — доносится приглушённое возмущение снизу. — Инвалидов избиваешь! Заслышав родной сарказм, Чимин выдохнул и почему-то рассмеялся. Чонгук подхватил почти мгновенно, и через секунду они оба, будто младшеклассники, катались по полу, хватаясь за друг друга порой, как это делают люди, когда произошло что-то настолько забавное или был рассказан настолько остроумный анекдот, что ноги подкашиваются, тело непроизвольно сгибается пополам и пресс болит, как после зала. Выпрямившись и отдышавшись, всё ещё не до конца отошедший от приступа хохота Чонгук важно объявил: — Правило третье. Никогда не поднимай трость до уровня пояса! Субботнее солнце играло в смоляных волосах младшего с раскрасневшимся лицом и глазами-полумесяцами, исчезнувшими с лица за лучезарной улыбкой. Голые ступни вытянутых вперёд ног Чимина где-то случайно касались шорт Чонгука, сидевшего на полу по-турецки. Впервые за то время, как они встретились на перекрёстке, им удалось вот так посидеть и поболтать, впервые смеялся не один Чимин, впервые они обменивались воспоминаниями о детстве. — А помнишь наше место? — голос Чонгука звучал почти незаметно, но тише. — На крыше-то? А как же. — Ты был там… с тех пор? Чимин вспомнил, как забирался туда в последний раз в ту, последнюю весну, в надежде случайно столкнуться там с Чонгуком, готовый в один момент бросить всё и остаться в Пусане, только бы всё стало так, как раньше. Он вспомнил холодный ветер, пробирающийся под джинсовую куртку и совсем не приятно красный закат. И пустое, холодное деревянное сидение рядом. — Нет. Не был там один. Уголки губ младшего приподнялись, он провёл рукой по непривычно короткой чёлке, перестал жмуриться и, выдержав паузу, с надеждой обратился к Чимину, задрав подбородок: — Сходим туда? У Пака как-то очень сериально и сентиментально защемило под рёбрами. — Конечно. Откинутые в сторону, тёмные солнцезащитные очки поблёскивали на солнце откуда-то из угла комнаты. Ещё кое-что происходило впервые. Чонгук взаимодействовал с Чимином без очков, ничем не прикрывая своё лицо и не стесняясь своего «глупого» выражения лица. В косивших к верху чуть потускневших тёмных глазах младшего отражался колыхающийся на ветру тюль.

***

Однажды Чимин всё же застал донсэна за тренировкой дома. Ещё на подходе к двери в квартиру до него донёсся громкий бит одной из песен популярной в данный момент женской группы в Южной Корее. Он усмехнулся неожиданному выбору репертуара и прошёл внутрь, упёршись взглядом в голую спину Чонгука, висевшего на турнике под потолком. Выполнив «уголок» раза три, он перехватил перекладину широким хватом и подтянулся, скрестив ноги. Старший застыл на месте, разглядывая поблёкшие увечья на какой-то неожиданно широкой спине Чона. Играющие под блестящей от пота кожей мышцы на его спине, плечах и руках заставили Чимина думать, что Чонгук, похоже, давно уже практикует такие, отчего-то, тайные тренировки дома, вопреки своим же отказам на предложения хёна «сходить вместе с ним в зал на неделе». Каким-то магическим образом услышав шебуршание в прихожей сквозь непозволительно громкую для конца рабочего дня музыку, Чонгук спрыгнул на пол, метнулся к музыкальному центру, споткнувшись о разложенный на полу фитнес-коврик, и выключил музыку. Чимина рассмешило его растерянное выражение — как у подростка, которого родители спалили за непотребным занятием. Он весело поздоровался с младшим и, проходя мимо, ткнул ему в руки бутылку с водой, валявшуюся на полу неподалёку. Позже, выйдя из душа, он окликнул Чимина прямо с порога ванной, вытирая волосы полотенцем: — Слу-у-у-шай, раз уж такое дело, может это… в бассейн сходим? Пак выронил из руки палочки прямо в тарелку лапши. Бассейны — самый страшный кошмар Чимина. В то же время его охватил какой-то спонтанный душевный подъём, ведь Чон впервые проявляет инициативу касательно вещей, связанных с его прошлым. Чимин несколько секунд задумчиво помычал, но ему удалось собрать мысли в кучку: — Бассейн…? Ну, раз уж ты сам захотел… Ладно. Надеюсь, меня пустят туда в одежде. — Нет уж, ты не будешь просто стоять на бортике рядом, как воспитательница, пока я плаваю. — Нет, брат, ты ведь знаешь, я… — Да помню я прекрасно, что ты у нас не умеешь плавать, но может пора выйти из зоны комфорта? — Знаешь что? Я сам решу, что мне делать, извини уж. Либо мы идём туда, и я не лезу к тебе в воду, либо мы не идём вообще, — Чимин скрестил руки на груди и почти что рассердился, и серьёзность его тона несколько поубавила игривый настрой младшего. Он вздохнул и поднял руки вверх, сдаваясь: — Ладно. Окей. Извини. Я согласен. Когда мы пойдём? –прежний энтузиазм вернулся к нему. — Ну, в мой выходной. Четверг, на пример. — А сегодня какой день недели? — если бы Чонгук был псом, его хвост бы сейчас вертелся пропеллером. — Среда… — он попытался скрыть разочарование в голосе, поскольку не был готов к таким свершениям так скоро. — Супер! Значит завтра. У тебя найдутся плавки? — Должны найтись. Надеюсь, ты пропускал дни ног и сейчас твоя задница не такая раскачанная, а то не влезешь в мои труханы размера S, — старший аж завизжал с собственной шутки, и Чонгук швырнул в него влажное полотенце, но промахнулся. В бассейн при колледже Чонгука они приехали с утра пораньше, пока в учебном корпусе шли занятия, поскольку он не горел желанием столкнуться с одногруппниками. На пропускном пункте вахтёрша узнала младшего даже в очках и в капюшоне и пропустила их вдвоём по его студенческому. Когда Чонгук был готов, иронично натянув плавки до пупа, Чимина в длинной одежде дальше душевых не пустили, как и ожидалось. Благо на дне спортивной сумки, с которой они приехали, нашлись залежалые спортивные шорты. Поёживаясь от холода, Пак аккуратно провёл Гука по скользкому полу к чаше бассейна, положил его руки на блестящую лестницу и отошёл в сторону. Бассейн был небольшим, всего четыре дорожки по двадцать пять метров, только по самой дальней из которых сейчас размеренно плыла одинокая маленькая бабушка в розовой шапочке. Чонгук долго стоял на бортике, сжимая в руках металлическую трубу, и прислушивался, как шелест воды отдаётся эхом высоко под стеклянным скошенным потолком. Потом он коснулся голубой воды пальцами ног, и от этого места по всей поверхности бассейна разошлись мягкие кольца. Чимин увидел, как поверх его шрамов по спине пробежали крупные мурашки. Наконец он медленно шагнул на ступеньку вперёд и оттолкнулся, с брызгами скрывшись под водой. Первые пятнадцать минут он молча пролежал на поверхности воды с закрытыми глазами. Потом он будто очнулся ото сна, принял вертикальное положение и объяснил старшему, что от него требуется. Тот, постаравшись максимально ответственно отнестись к своей «работе», стал следовать за ним сверху вдоль бассейна, когда Чонгук осторожно поплыл вольным стилем. На подходе к бортику Чимин объявлял, через сколько, примерно, секунд он его достигнет, чтобы тот не впилился в него на полной скорости, а когда Чон отклонялся от курса или слегка терял ориентацию в пространстве, то он корректировал его словами «чуть левее» или «сдай вправо». Привыкнув к ощущениям, Чонгук стал наращивать темп, и тогда Пак даже бегом еле-еле поспевал за ним. В какой-то момент младший остановился и облокотился на бортик, решив устроить себе передышку. — Может, вылезешь и обогреешься? Тут же есть сауна? — Да не, мне и тут хорошо. Водичка будто теплее, чем раньше. — Правда? — Чимин присел на корточки на краю бортика и потрогал воду. В этот момент Чонгук схватил его за руку и одним движением уронил в бассейн. Он завизжал не столько от неожиданности, сколько от обиды, что младший так просто надурил его. Оказавшись в холодной воде, он тут же облепил всеми конечностями туловище громко хохочущего Чона. — Чонгук? Оба обернулись на сиплый голос, звучавший сверху. На бортике стоял человек (слишком) спортивного телосложения в одних плавательных леггинсах до колен и с очками на шее. Снизу он казался каким-то слишком высоким, а его плечи вообще полностью закрывали свет от висевшей на стене светодиодной лампы. Чимин, подняв брови, убрал руки с плеч друга на бортик и вопросительно взглянул на него. Чонгук растерянно чесал шею. — Юнги-хён… — он робко поднял голову и несколько раз помотал ей, пока Чимин привычным движением не потянул его мягко за руку в том направлении, где стоял собеседник. — Честно, не ожидал тебя тут встретить. Тренируешься уже, значит… А это, я так понимаю, Чимин? — произнёс он холодно, а его имя так вообще как-то пренебрежительно. Чимин сначала даже обиделся немного, когда услышал, как легко младший назвал кого-то хёном, а после этого так вообще оскорбился. — И мне приятно познакомиться, — Пак постарался не слишком явно показывать своё неудовольствие новым знакомством. Юнги холодно улыбнулся ему, присел на корточки и размашисто потрепал Чонгука по голове. — Ну что, как жизнь, брат? Выглядишь отлично. Я вот, как только из Шанхая прилетел, так сразу в закусочную побежал, к матери твоей, поздороваться и спросить, могу ли я увидеть тебя. А она и говорит, ты, мол, сейчас живёшь у своего… — Друга, — закончил за него мысль Чимин. — Да, у друга, друга детства. Так разрекламировала тебя, не могу прямо, — теперь он обращался к Паку. — Подумал, что обязательно нагряну к вам и посмотрю, что ты из себя представляешь. А тут вот, видишь, как получилось… — Мин Юнги! — прогремело на весь бассейн откуда-то сверху. Чонгук вжал голову в плечи. — Тренер… Ну, я так понимаю, мне не следует сообщать кому-то, что Чон Чонгук сейчас здесь, да? — Чонгук вяло кивнул. — Ну, адрес я ваш знаю, так что забегу как-нибудь. Не буду вас отвлекать от… тренировки. Бывайте! — он протянул для рукопожатия руку Чимину, а потом Чонгуку, на что старший угрюмо посмотрел на него, и тогда он просто похлопал друга по плечу и взбежал по крутой лестнице наверх, на балкон, где размещался тренажёрный зал. После младший проплыл как-то без желания ещё один бассейн туда и обратно и вылез. Он не произнёс ни слова до тех пор, пока они не сели в машину. — Прости, неловко получилось. — А? Да ничего страшного. — Я правда не надеялся с ним столкнуться ещё когда-нибудь. Он, видимо, тоже. — А рассказал обратное. — Он обычно не такой… грубый, честно. Просто такова его защитная реакция на чужих людей рядом со мной. — Интересно. То есть я — чужой? — Чимин по-доброму усмехнулся и дёрнул рукой на рычаге коробки передач. — Да нет же. Просто я не рассказывал ему никогда о тебе. Он собственник. — Вы точно были просто друзьями? Эй! — Чонгук ткнул хихикающего Пака в бок. — На самом деле, я и сам не получил какого-то особого удовольствия от встречи. Случилось столько всего, да и времени прошло прилично, и наверное мы просто… — Перестали «чувствовать» вашу дружбу, да? — он усмехнулся. — Знакомо. — Ну, если так подумать, когда я в последний раз в принципе нормально тусил с ним, как раньше, не в отношениях «больной — благотворитель»? Именно, до того, как ослеп. А значит я не прав, когда думаю, что это он изменился. Это я изменился. И в этом нет его вины. — И твоей, Чонгук, тоже. Он не ответил, и после паузы старший аккуратно продолжил тему: — И всё же, может тебе хотелось бы встретиться с Юнги ещё? Можно было бы сходить куда-нибудь вместе, без меня, конечно, если хочешь. — Юнги-хён. Он для тебя хён тоже, — Чимин в ответ раздражённо цокнул языком. — Не знаю, честно говоря. Какой смысл поддерживать иллюзию дружбы, когда ни он, ни я не получаем удовольствия от общения? К тому же, не желаю больше привязывать людей к себе, нет, к моей болезни, и обязывать их наносить мне визиты. Пусть придёт сам, если захочет, — младший пожал плечами. — Но что-то я сомневаюсь в этом. — Придёт-придёт. Он же меня ещё «проверить» должен, — вслух смеялся один Пак, а Чонгук спрятал улыбку за рукой, поправляющей очки на носу. Юнги больше не пришёл.

***

— Не-е-е-е-ет! — простонал Чонгук, повиснув на чиминовом предплечье. По специфическому шуму шарканья ботинок по грязному граниту, по серому шуму толпы вокруг и по повторяющимся порывам сухого тёплого ветра в лицо, он догадался, что старший привёз его к метро. Сейчас они стояли в двух метрах от хлопающей стеклянной двери входа, а Чонгук изо всех сил старался сдвинуть Чимина с места и оттащить обратно к автобусной остановке. — Дат, Чонгук. Мы должны. — Я никому ничего не должен! И вообще, у тебя есть машина! Почему мы не можем добраться на ней? Это что, месть за бассейн? — Ты справишься. Чон затих на мгновение, и этого хватило Чимину, чтобы протолкнуть друга внутрь холла станции, предусмотрительно подняв чонгукову трость вверх, чтобы тот не успел поставить её поперёк двери. Оказавшись на эскалаторе, Чимин не смог вытянуть из себя ни слова про окружающую обстановку вроде привычного чтения случайных рекламных баннеров или обсуждения в пол голоса странно одетых людей. Оба молчали; Чонгук — потому что был максимально сосредоточен на окружающих шумах, уши его, казалось, двигаются в точности как у кота, лицо было направлено куда-то в область живота Чимина, губы были разомкнуты и даже чуть-чуть двигались — скорее всего, еле слышно привычно напевая слова какой-нибудь незамысловатой песенки для расслабления, а тонкие пальцы постукивали по столбику вертикально стоящей перед Чонгуком трости, упиравшейся верхушкой ему в лоб; Чимин же был слишком занят защитой младшего от агрессивно сносящих плечами препятствия на своём пути людей, несущихся вниз по правой стороне эскалатора. Пару раз Чонгука толкнули так, что тот потерял равновесие и избежал феерического путешествия вниз на собственной заднице только благодаря своим рукам, оперативно вцепившимся в протянутые чиминовы, после чего последние остались одна на плече, другая, ухватившись за ткань куртки, на пояснице младшего до окончания спуска, смущая Чонгука нехваткой пространства для существования его правой руки где-то помимо поверхности туловища/одежды Пака. Подошедший к платформе Чимин уже засомневался в гениальности собственной затеи, поскольку народу была тьма, и раскрывшиеся двери вагона с трудом всасывали в себя облака пассажиров. Пак выпихнул друга вперёд себя, дабы проследить за тем, чтобы Чонгук не шагнул ногой в чернеющую щель между перроном и полом вагона. Очутившись зажатым между дверными створками и толпой, младший заметно занервничал и судорожно потянулся руками за спину, пытаясь нащупать спасительную ткань бомбера Пака. Через мгновение расстояние между ними увеличилось сначала на метр, а затем чёрная макушка Чона и вовсе исчезла в толпе пассажиров, набивших вагон. Чимин запаниковал. Потерять Чонгука в толпе в общественном месте — не самая классная идея. Глаза его судорожно забегали по пестрящим курткам, сумкам и головам окружающих, когда ему в последний момент удалось пробиться в вагон. Внутри не было ни одного кубометра свободного пространства для перемещения, и Пак в очередной раз проклял свой скромный рост. «Ну, давай же, Гук. Подай голос, — он изо всех сил пытался овладеть техникой телепатии по укороченной программе. — Пожалуйста». — Хён… — сливается со стуком колёс шёпот высохших губ. Грудную клетку Чона сдавило, и не то, что говорить, дышать стало почти невозможно. Волны жара пробегали по спине, кровь притекла к лицу, оставив похолодевшие ладони и поджавшиеся пальцы ног. Каждый шорох вокруг, будь то шелест пачки чипсов в руках у младшеклассника, щелчок форточки на окне вагона или грохот поставленного на пол чемодана — всё это отдавалось в ушах младшего нестерпимо громким и нарастающим с каждой секундой гулом, проникающим под кожу головы, и даже закрывающие лицо, уши, макушку головы руки не спасают от приближающегося, кажется, разрыва перепонок. Чонгук потерял ориентацию в пространстве и в горле у него саднит от многочисленных попыток докричаться до хёна сквозь гром несущегося вагона. Он не понимает, держат ли его ноги, или он уже давно осел по интуитивно найденной спиной стене. Лучше он умрёт прямо здесь, под ногами прохожих, только бы снова почувствовать отнявшиеся пальцы и только бы свинцовая голова перестала гудеть… Точь в точь, как в тот день. Что-то или кто-то наваливается сверху всем весом, а сил реагировать у Чонгука нет. Это Чимин споткнулся о сжавшегося в комок у противоположной двери младшего. Сначала и слов ему как-то не подобрать. Колени через тонкую джинсу ощущают влагу грязного пола вагона метро, но Пак не обращает на это внимания, только обхватывает руками друга, стараясь объять его всего и укрыть от этого мира. Старший касается лбом, носом, губами напряжённых чогуковых рук на его взмокшем лице, успокаивающе водит ладонью по спине и плечам, аккуратно тычется лицом во вьющиеся от сырости чёрные волосы, шепча его имя и повторяя без разбора: «Всё нормально, слышишь?»; «Это я…»; «Теперь всё в порядке…»; «Прости меня». Позже Чонгук и встанет самостоятельно, и бодро выйдет вперёд Чимина на нужной остановке, молча постукивая тростью по полу свободного теперь вагона. И только на эскалаторе, в свете пробегающих вниз фонарей станет заметна ещё не ушедшая мелкая дрожь и капли пота, стекающие со лба промеж бровей и прячущиеся за перемычкой тёмных очков. Он всё ещё не в безопасности. Он замер, прислушиваясь к движениям старшего. Он ждёт. Ждёт разрешения. Он нуждается в нём. Чимин видит. И протягивает руку, касаясь кончиками пальцев щеки младшего, кажущегося таким маленьким, стоя на ступеньку ниже. Теперь можно. И Чонгук дёргается, зарывается руками под расстёгнутую куртку хёна, неуверенно обвивает торс и утыкается лицом ему в грудь чуть выше солнечного сплетения. Жмётся ближе, ещё ближе. Так — тепло, так — он чувствует себя в безопасности. Чимин — это безопасность. Чимин опускает подбородок на голову Чонгука и фокусируется на холодных ладонях на своих лопатках и горячем сбитом дыхании на груди, укрывая младшего полами бомбера. Он не стесняется слишком громких ударов собственного сердца, потому что неловкость затерялась где-то между двух льнущих друг к другу тел на эскалаторе в косых лучах фонарей. Они соприкасаются коленями, бёдрами, грудью, головами. Чонгук убирает свою руку из-за спины старшего, нащупывает лицо, касается дрожащих ресниц Чимина и легко прикрывает тому глаза ладонью. Короткий выдох, и Пак понял, зачем Чонгук это сделал. Он пытается смотреть сквозь потеплевшие пальцы Чонгука только ему в макушку, а нехотя видит косящихся на них осуждающе людей, видит потёртую ручку проклятой трости, зажатой между их тёплыми плечами, и внезапно откуда-то возникает непреодолимое желание просто взять и перестать ощущать всё это разом. Не видеть, а лучше заодно и не слышать или вообще не чувствовать ничего, кроме своей ладони на вспотевшей спине Чона, успокаивающе оглаживающей шейные позвонки и короткие волоски на затылке. Он поднимает свободную руку, находит заёрзавшие пальцы Чонгука на своём лице и накрывает их своими, прижимая, что есть силы. Так совсем ничего не видно. Только темнота, а в ней — прижавшийся к Чимину тихо младший. Кроме Чонгука теперь — ничего. Уловив изменения в кривизне пролёта эскалатора, Чон отстранился, шмыгнув носом, и повернулся к старшему спиной. Чимин разглядывал белый квадратик кожи на его отдаляющемся затылке, в то время как тот уверенно спрыгнул с движущейся ленты на твёрдую землю, деловито стукнув тростью по боковой стенке эскалатора, прошёл до середины павильона и остановился, послушно повернувшись к другу, чтобы он помог ему с этими тяжёлыми хлопающими дверями на выходе. — Ну, чего там? — восстанавливая сбитое марш-броском вверх по лестнице дыхание, любопытствует Чонгук. Жилищная компания, отвечающая за этот ставший родным за время учёбы в старшей школе дом, по всей видимости, проигнорировала новое постановление о том, что все дома выше шести этажей должны быть оснащены лифтами. Так что восемь лестничных пролётов тянулись бесконечно долго, учитывая изменившуюся, несомненно, в лучшую сторону, но всё ещё слабоватую физическую подготовку младшего и всего одну здоровую пару глаз на двоих. Решётка на самом верху, отделявшая последний этаж от чердачного помещения и непосредственно выхода на крышу, отличалась от той, которую помнит Чимин — её, очевидно, сменили, — и на привычном месте посередине прутья не были разогнуты. Пак сосредоточенно искал способ преодолеть препятствие. К счастью, у самого края кто-то по всей видимости предпринял уже более решительную попытку попасть на крышу, и прореха в решётке, достаточного размера, нагло проделанная с помощью ножовки по металлу, была забита листом голубого гипсокартона. — О, вот. Нашёл, — старший немного подталкивает друга к противоположной стене и в плохо скрываемом предвкушении по-мальчишески шмыгает носом. — Погоди минутку. Одного удара подошвы тяжёлого ботинка в центр доски хватает, чтобы она с хлопком разлетелась, поднимая в воздух густое облако белой строительной пыли. Чонгук вздрогнул и обернулся на резкий звук, но в целом остался совсем не удивлён и вообще одобряюще закивал головой в пустоту, складывая трость вчетверо и убирая её в карман. Чимин усмехается и обламывает руками выступающие внутрь края, расширяя дыру. — Ну-ка, ты первый. Иди сюда… Нет, наклонись чуть ниже. Вот так. У Чонгука вышло без проблем, а вот Чимину приходится на мгновение выпустить весь воздух из лёгких, чтобы протиснуться внутрь маленькой тёмной коморки, дверь из которой ведёт в «их место». Старшего охватывает лёгкое чувство волнения, какое чувствует молодой человек, возвращающийся из армии в родной дом на пару дней без предупреждения. Чон нетерпеливо постукивает носком кроссовка и одной рукой легко подталкивает хёна к двери. В лицо ударяет свежий, прохладный воздух, ветер треплет волосы и отросшая вновь чёлка Чимина спадает на глаза. От тёмного покрытия крыши веет теплом солнца, ушедшего в дымку облаков на краю неба. Откуда-то снизу до ушей долетает приглушённый шум улицы. Чонгук не сдвигается с места, глотает осенний воздух, подставляет лицо ветру, принёсшему снизу едва уловимый, сладковатый запах кукурузы на пару с ближайшего рынка, и думает о своём. Услышав, как Чимин несмело делает шаг в сторону от него, навстречу своей юности, он чуть заметно занервничал, одной рукой потянулся во внутренний карман за тростью, а другой зашевелил в воздухе, пытаясь дотянуться до куртки старшего. Пак замечает это и перехватывает его руку, аккуратно обхватывая его запястье: — Мы далеко от края. Доверься мне, — Чонгук кивает. Когда, наконец, они доходят по неровной поверхности крыши до непосредственно «их уголка», Чимин коротко и грустно выдыхает, не обнаружив на привычном месте главного атрибута. — Наша скамейка. Она здесь? — Нет. Многое могло случиться за пять лет. Стоит поискать, вряд ли они смогли бы спустить такую тяжесть вниз, — ободряюще заявляет Чимин и хочет отпустить руку младшего, чтобы самому пошататься по крыше в поисках символа их дружбы, но Чонгук смыкает длинные пальцы вокруг его ладони, и Чимин сдерживает добрый смешок из-за стереотипности ситуации. К счастью предмет поиска действительно обнаруживается за ближайшим бетонным выступом — каркас от парковой скамейки с прибитыми к нему скейтбордическими досками меланхолично лежит на боку. Чонгук помогает Паку поставить его ровно и перенести в сторону уголка, который они когда-то облюбовали, поближе к парапету. Перед скамьёй оба стоят молча, задержав дыхание, и боятся сесть. Чимин вдруг закивал головой, вспомнив что-то, и торопливо полез в тряпичный рюкзак за спиной. Послышался металлический звон. — Только не говори мне, что… — в руках Чона оказывается увесистая жестяная банка. — Ох. Мило. Старший, наконец, плюхается на сидение и щёлкает крышечкой. Чонгук опускается на шершавое дерево вслед за ним, слушает шипение из открытой банки слева и не торопится открывать свою, оглаживая её гладкий холодный метал. Чимин делает глоток, весело вздыхает и нарушает молчание хвастливо: — Здорово я придумал, да? Как раньше. «Как раньше». Гук пропускает слова Пака через себя снова и снова. «Как раньше». Жаль, что здесь присутствует это противное «как». Жаль, что всё это лишь имитация, иллюзия их общего прошлого, беззаботной жизни, их личного, навсегда ушедшего кусочка рая на двоих. Театр, который разыгрывает перед ним сердобольный Чимин, из жалости стремясь подарить ему лишний повод для радости в его обременённой участью инвалида жизни, ничем не заполненной, кроме беспроглядной тьмы и осколков выстроенных когда-то в юности надежд и мечтаний. Когда же всё начало рушиться? Разве тогда, когда какой-то ушлёпок решил, что неплохо было бы взорвать поезд в час пик? Ложь. Всё не так. Всё пошло наперекосяк в его жизни тогда, много лет назад, когда он хлопнул дверью перед носом подвыпившего хёна, поддавшегося мимолётному порыву; когда, окончательно запутавшись в самом себе и своих чувствах к другу, он, глупый зелёный подросток, вместо того, чтобы спокойно поговорить и прояснить всё, струсил и заставил самого близкого и дорогого ему человека чувствовать себя ужасно, причинил ему боль и, самое страшное, позволил ему уйти. И после всего этого Чимин принял его, больного, озлобленного, нищего, потенциального самоубийцу с распростёртыми объятиями, пригрел, спас его семью от голода, да ещё и носится с ним, наплевав на собственную личную жизнь, и развлекает тут его ностальгическими посиделками на крыше с пивом. Почему? Из расслабленных пальцев не открытая банка, звеня, грохается на шершавое покрытие, заставляя Чимина с испугом повернуть голову к Чонгуку. Младшего сотрясает сухой всхлип, тонкие пальцы тянутся к лицу, он сдёргивает с себя очки и яростно швыряет их от себя. Пластиковая оправа жахает по железному бордюру и летит вниз. Он стягивает, сжимает кожу на лбу, переносице, оставляя красные пятна, вцепляется короткими ногтями в скулы и щёки, надавливает указательными пальцами на глаза — может, если сделать себе больно физически, удастся наконец заплакать? Голова его обращается в небо, и из горла вырывается хрип, полный бессилия и невыплаканных слёз. Пару секунд он молча мотает головой, не убирая рук с лица, потом утыкается себе в колени и кричит. Стая ободранных голубей поднимается в воздух. Он просто вопит, не что-то определенное, а просто набор звуков — на слова больше нет сил, сейчас нужно просто сорвать себе связки, так будет лучше, выхода больше не видится. Кричать. Так громко, насколько он способен. Чимин сглатывает, весь дрожит и раскачивается, без слов сжимая плечо младшего. Это страшно, но это то, что сейчас нужно Чонгуку. Пак следит за тем, чтобы он не выдирал себе волосы, и время от времени касается ледяными кончиками пальцев горяченных ладоней, путающихся в чёрных локонах. Внезапно он смолк. Дёрнулся, будто бы его ударили по голове, и замер, уставив широко раскрытые тёмные с поволокой глаза в громаду неба. Чимин крепче сжимает руку на его плече и вглядывается в его профиль: потерявшие детскую припухлость, заострившиеся черты лица, как и в день их встречи на перекрёстке; напряжённые, чуть сведённые аккуратные брови; еле заметные тёмно-синие круги под глазами; шевелящиеся от каждого вдоха и выдоха крылья носа; по-детски опущенная челюсть и губы, тонкие и ясно выделяющиеся, крупно дрожащие. Чонгук пару раз мотает головой, неслышно бормоча что-то. Вдруг он отскакивает, как от огня, от скамьи, больно, наверняка, падая на колени в метре от неё, и рывком разворачивается лицом к Паку. — Ты… — старший непонимающе смотрит на него сверху вниз. — Ты ведь соврал, что не приходил сюда, так? Голос его звучал тихо и хрипло, как у человека, потерявшего надежду. Чимин молчал. — Ты ведь не мог не оставить послания! — закричал он, оставаясь на коленях, и с силой навалился на скамью. Она качнулась, и Чимин от неожиданности вскочил. Чон дрожащими пальцами принялся шарить по сидениям, ощупывая каждую выбоинку и засечку. Пак и забыл, насколько сакральное значение имели для них двоих надписи, которые они выцарапывали раскладным ножиком на дереве, вот тут вот прямо. Это правда, он оставил послание для Чонгука, на прощание, когда потерял последнюю надежду на встречу и возможность начать всё сначала. А тот, естественно, не видел его, так как больше не возвращался сюда. Или возвращался всё же? Чонгук тихо ругался, сердито вдыхая и выдыхая воздух, пока ладонь оглаживала каждый квадратный сантиметр шершавой поверхности. — Чонгук, я… — Заткнись, — процедил младший, остановив пальцы чётко на аккуратно нацарапанной Чимином под их инициалами, будто выгравированной на металле надписи. Пак опустил глаза и узнал оставленное им пять лет назад послание. «Это моя ошибка». На секунду ему пришло в голову, как, в общем-то, по-детски глупо и пафосно было использовать цитату из одной из их общих любимых некогда песен. Чувствуя чонгуков немой укор, он стоял с опущенной головой, кусая губы и пытаясь выдавить из себя хоть какие-то слова извинения, но понимая при этом, что оправдания ему всё равно нет. Он провёл рукой по волосам и на шаг приблизился к другу. — Слушай, я… Я правда не должен был лгать тебе. Прости. Эгоистично с моей стороны было не поднимать эту тему, я ведь утаил это от тебя, заботясь о собственных чувствах. В тот день, за несколько суток до отъезда, я чувствовал себя просто ужасно и оставил эту надпись в отчаянии, будучи почти уверенным в том, что ты никогда не увидишь её. Но мой поступок… Он так тяготил меня. И то, как всё в итоге обернулось… Я чувствовал такой груз вины, так что до последнего хранил надежду, цеплялся за любую возможность, только бы искупить эту вину. И вот, в конце концов… Моё раскаяние. Оно дошло до тебя так поздно. Было глупо думать, что ты бы пришёл сюда… Чиминов монолог прервал громкий смех Чонгука, наглый и горький. Он сел на пыльный холодный бетон и облокотился спиной о скамью, уперев локоть в согнутое колено. — С чего ты взял, что я не прибежал сюда, как ошалелый, при первой же возможности? — Но, ведь… Если так, то почему ты проигнорировал мои извинения? — кровь Пака вскипела, и он ткнул пальцем в собственноручно нанесённую когда-то надпись. Чонгук снова как-то обречённо усмехнулся, вызывая у старшего смесь раздражения, недоумения и любопытства. Он почувствовал себя подростком на мгновение. — Так я и не мог увидеть их, — очень тихо, Чимину пришлось наклониться. — Я приходил раньше, до тебя. Чимин так и застыл на месте, забыв выпустить из лёгких воздух. Целиковая картина начала складываться в голове, а окончательно землю ему выбило из-под ног, когда младший легко повернулся к скамье, плавно и уверенно протянул руку к противоположному от надписи хёна углу сидения и остановил её, похлопывая пальцами по изборождённой древесине. Он опустил взгляд и наклонился, чтобы разглядеть закорючки под ладонью друга. Ряд белых зубов вонзился в розовую кожу нижней губы, почти пуская кровь. «Скажи мне, что всё наладится». У Чимина свело челюсть и предательски защипало в носу. «Не заметил. Я не заметил». — Так ты, значит… не заметил? — будто бы прочитал мысли хёна Чонгук. Он повернулся лицом к краю крыши и ссутулился. — А я-то всё это время думал, что ты просто проигнорировал меня… — голос его звучал откуда-то изнутри, простуженно, будто бы со дна колодца. Он мазнул языком по внутренней стороне щеки. — На самом деле, я много думал о том, что произошло тогда. Впервые я понял, что совершил ошибку и погорячился, ещё в первую неделю после вечеринки. Каждый новый день приносил с собой больше осознания, что само собой всё не образуется и, если я не предприму попыток поговорить с тобой, ничего уже не будет так, как прежде. Если в начале я ещё рассматривал такой вариант, как «принять то, что случилось и продолжать наслаждаться прекрасными школьными годами», то совсем скоро мне начало становиться скучнее день ото дня. Потом пришло чувство тотальной и всепоглощающей тоски, когда нет сил встать с утра с постели, потому что знаешь — хён не зайдёт за мной после завтрака, что мы не пообедаем вместе на большой перемене, не полезем на крышу после школы, не поиграем в приставку вечером… Я пытался. Пытался заполнить эту пустоту: усерднее делал домашнее задание, больше времени уделял тренировкам в зале, даже нашёл новых друзей — но всё это казалось таким блеклым на фоне нашего с тобой времяпрепровождения. И друзья оказались пустышками, на один месяц. Ты был так нужен мне. Будто бы какой-то части моего тела не хватало. До тошноты трудно было видеть твою рыжую макушку в школе каждый день и делать вид, что мне всё равно… Он неожиданно прекратил монолог. Потом расправил плечи и подставил лицо красному закату, такому же красному, как и в тот день, когда Чимин был тут последний раз. — Думаешь, я сейчас скажу, что я трус или очень гордый, да? — с вызовом произнёс Чонгук, улыбаясь пустоте под ними совсем невесело. У Чимина внутри вакуум, и по ушам бьёт звук, который издаёт донсэн, втягивая холодный воздух через сжатые зубы. — Бред. Всё сложнее, — не дожидаясь ответа Пака, выплёвывает он. — Я любил тебя. У старшего силы покидают мышцы ног, и он опускается на корточки, сжимая ладонью челюсть и скулы до белых следов. — Это правда. Я любил тебя. Только понял поздно, в конце нашего последнего лета, перед самым началом твоего выпускного года. И одновременно с этим пришёл к осознанию ещё кое-чего — я только и делал, что тянул тебя на дно. Нет, ты только вспомни: я подбивал тебя прогуливать уроки (даже твою любимую биологию мы просиживали под лестницей!), ты предпочитал игры в приставку со мной выполнению домашнего задания, твои оценки съехали, и родители стали волноваться за тебя, не говоря уже о том, что я был инициатором окрашивания твоих волос, твоего первого глотка портвейна, первой сигареты, да даже на ту чёртову вечеринку пойти подбил тебя я! Я видел, как ты жил своей мечтой получить достойную профессию и оставить след в этом мире. Я просто не мог продолжать смотреть на то, как ты медленно катишься под гору вместе со мной, необразованным, нищим ребёнком, не видящим своего места в жизни… Я просто не мог не отпустить тебя, понимаешь? И тут эта дурацкая вечеринка подвернулась, и ты сам всё за меня сделал. Чёрт, тот день — он был похож на сон! Когда ты поцеловал меня, на мгновение я затормозил и почувствовал себя самым счастливым человеком — «это не сон, хён правда чувствует ко мне то же, что и я»! Меня распирала буря эмоций: я хотел закричать, накинуться на тебя и покрыть твоё лицо, твои запястья и шею поцелуями и шептать на ухо всякие глупости. Но я сдержался, осознав: вот он, отличный момент отпустить тебя. Так я мог оставить тебя в покое навсегда, создав для тебя иллюзию, будто бы я возненавидел тебя за твои «гейские замашки»… И всё бы ничего, но я переоценил себя. Оказался слабее, чем предполагал. Зависел от тебя больше, чем предполагал. Любил тебя сильнее, чем предполагал. Целыми днями думая о тебе, твоих последних словах и том, какую боль я тебе, наверное, причинил, я не выдержал и, когда узнал, что ты уедешь из города, плюнул на всё и сломя голову понёсся сюда, молясь увидеть тебя или что-нибудь, оставленное тобой здесь для меня. Я дотошно изучил каждый квадратный сантиметр этой чёртовой деревяшки, но не было ничего, что бы могло свидетельствовать о твоём пребывании здесь. И тогда, сам не зная, на что надеюсь, наматывая сопли на кулак, я выскоблил это. Слишком уж хорошо я знал тебя, ты бы не уехал из города, не посетив это место. А ты… Чёрт, ты и вправду был тут и просто не заметил?! Да я, сука, все эти годы убеждал себя, что ты так и не смог меня простить и уехал навсегда, проигнорировав моё послание! Не заметил… Он затих, погрузившись в свои мысли. Дрожь унять не получалось, и по его напряжённым рукам, сжимающим ткань штанов до побеления костяшек, то и дело пробегали мелкие судороги. И всё бормотал еле слышно: «Не заметил… Не заметил… Просто не заметил». У Пака щелчок в голове, и через секунду он уже сидит на худых вытянутых ногах Чонгука, обхватив ладонями его лицо. «Не заметил». Ручейки слёз собирались под подбородком Чимина и капали вниз, пачкая серые штаны младшего. «Не заметил». — Господи, Чонгук… Прости меня, прошу. Всё должно было быть по-другому. Да я… да если бы я разул глаза и увидел бы это, клянусь, я бы не требовал от тебя больше ничего, никаких слов, я бы сдал чёртовы билеты и остался тут, с тобой, навсегда! Это кошмарное недоразумение, Чонгук, и это моя вина, что все эти годы ты переживал такое, слышишь? Прости меня. Я некудышный хён. Он приник своим лбом к его и опустил взгляд. На ткани футболки младшего тут и там на груди виднелись маленькие мокрые точки. Влажное раскрасневшееся лицо Чимина было достаточно далеко, чтобы оставлять на ней следы. В считанных сантиметрах от него зашевелились ресницы. Старший увидел своё тусклое отражение в двух эбонитовых радужках, поглотивших контуры зрачков. Уголки чоновых глаз непривычно поблёскивали, а по одной стороне от переносицы вниз до уголка губ лёг влажный след. Чимин почувствовал на своих губах его рваный выдох. Он беззвучно усмехнулся, порадовавшись маленькой победе Чона. Всё же психосоматика. — А знаешь… мы стоим друг друга. Что сейчас, что тогда: сам ты такой весь из себя самодостаточный и взрослый, а на самом деле — чересчур самоуверенный ребёнок, — старший почувствовал, как атмосфера немного разрядилась, и позволил себе осторожный иронично-нравоучительный тон. — Ну скажи, разве мы не были достаточно близки, чтобы делиться с друг другом такими вещами? Разве я бы тебя не выслушал и мы бы вместе не придумали, что делать? С чего ты взял, что справишься в одиночку? А самое главное, что ты, с какого-то, взял на себя ответственность сделать выбор за меня и решить, как будет лучше для меня. Чонгук молча слушал, шмыгая носом и вытирая его рукавом. Чимин словил эффект дежавю. На мгновение ему показалось, что он получил возможность вернуться назад во времени, в ту весну, и исправить всё то, что они наворотили. Он представил, что они снова тинейджеры и сейчас, в их тайном месте, ведут, наверное, не случившийся тогда диалог о чувствах друг друга. Старший вернулся в настоящее и застегнул толстовку младшего. Холодало. Он пропускает сквозь пальцы отросшие вновь чёрные волосы. — Ты дурак. Оставляет кроткий поцелуй между бровей Чонгука. — Ты дурак, слышишь? Сухо касается губами влажной от слёз холодной кожи на скуле. — И я дурак. Ещё один быстрый поцелуй в уголок губ. — Мы оба дураки. Пак берёт себя в руки и ждёт, оценивает состояние Чонгука. Секунды тянутся до тошноты вязко и долго. Чон наконец оставляет в покое свою нижнюю губу, оторвав чешуйку от обветренной розовой кожи, потом рвано цепляется за предплечье старшего, накрывает пальцами его запястье на своей щеке и нарушает долгое молчание полушёпотом, хрипло и неуверенно, но в тоже время решительно, как никогда прежде: — Хён. И Чонгук получает свой первый, настоящий, взрослый поцелуй.

***

Декабрь 2017, Пусан

Наступила зима, и световой день укоротился до того состояния, когда ты уходишь утром из дома в темноте и вечером возвращаешься с работы тоже в темноте. Чимину дали месяц отпуска, и очень кстати. Сейчас он наконец мог заняться воплощением идеи, которую вынашивал почти с того самого знойного дня, когда он наткнулся на Чонгука на перекрёстке. За первые несколько дней отдыха Чимин и Чонгук максимально сбили себе режим своими ночными посиделками с виски и стэнд-апами на ютубе с корейской озвучкой. Так что теперь, когда они твёрдо решили восстановить режим и начать ложиться нормально и вставать не в час дня, оба по полтора часа маются и вертятся перед сном в кровати, прежде чем заснуть. Чимин наблюдает красные мигающие цифры часов с комода у дальней стены и вздыхает — три часа ночи, а сна ни в одном глазу. Не очень-то работает их план по восстановлению человеческого режима. — Эй, Чонгук, — произносит от скуки Пак, смотря в потолок. — М? — звучит приглушённо и не очень-то заинтересованно. — Ты спишь? — Да. — О чём ты мечтаешь? Чонгук какое-то время молча сопел, и старший уже подумал, что тот действительно почти заснул, но в конце концов он ответил, лёжа спиной к нему. — Тупой какой-то вопрос. — Я знаю, я имею в виду, когда ты будешь здоров. Чем бы ты хотел заняться? Он снова немного помолчал и перевернулся на спину. — Я хочу заняться ресторанным бизнесом, как мои родители. Но только начать собственное дело — может открыть европейскую кофейню, или анти-кафе, вроде тех, в которых можно играть с енотами, — мечтательно перебирал он варианты, но потом голос его снова стал мрачным. — Мне больно думать о таких вещах. Потому что всё это так и останется мечтами, если я буду инвалидом до конца жизни. — Не будешь. Я же обещал. — Хватит, Чимин… — Во-первых, перестань фамильярничать, я твой хён. Во-вторых, настало время обсудить с тобой кое-что, — младший в ответ вздохнул глубоко, постаравшись по максимуму скрыть своё раздражение, и стал молча ждать, пока Пак продолжит. — Профессор Ким Сокджин, хозяин этой квартиры, помнишь? Я рассказывал. Так вот, он нейрохирург, и какое-то время назад он вёл научную работу в области регенерации нервной ткани. В общем, его открытия и методы… Они не очень-то признаны, но лично я был потрясён до глубины души. Короче я хочу съездить в Сеул, встретиться с ним и уговорить его рассмотреть твой случай. Я верю, это даст свои плоды. И вполне вероятно, что он согласится прооперировать тебя, — Чимин прикусил язык и ждал реакции Чона. Он выдохнул коротко, повернулся на бок, спиной к Чимину, и произнёс нетвёрдым голосом: — Делай, что хочешь. Чимин кивнул сам себе с горечью, удовлетворившись таким ответом, и приготовился провалиться в сон. Чонгук вцепился зубами в уголок одеяла, чтобы громко не всхлипнуть. — Ну, ладно, я двинул, — Чимин взял в руку портфель и перекинул длинный край шарфа через плечо. — Не скучай, — весёлый, но несколько взволнованный голос старшего скрылся за дверью, а щека Чонгука, которой на прощание коснулся Пак, горела ещё очень долго. Чон нехотя прошлёпал голыми ногами до кухни, уверенно нащупал холодильник, достал оставленное для него Чимином клубничное молоко и встал посередине комнаты, насупленно потягивая молоко и вслушиваясь в тишину опустевшей квартиры. И всё равно он не жалеет, что убедил маму и сестру в том, что вполне сможет остаться один на пару суток, тем более, что Чимин оставил в холодильнике кимчи и обещал вернуться следующим утром. В конце концов, Пак не будет с ним нянчиться до конца жизни. Но об этом он подумает когда-нибудь потом. Он включил негромко радио, чтобы заполнить тишину в доме. Разливающаяся по квартире инструментальная музыка помогла ему расслабиться, унять это дурацкое ощущение вверху живота и не думать об исходе поездки хёна. «У нас всё получится» — вспомнилось ему тихое обещание Чимина перед тем, как он попрощался и сбежал вниз по лестнице. Чонгук коснулся своего лица в том месте, где десять минут назад погладили костяшки чиминовых пальцев, и покраснел.

Декабрь 2017, Сеул

В Сеул к полудню Чимин прилетел уже с чётко намеченным планом. В первой половине дня он отдохнёт, прогуляется по городу и вдоль своей любимой реки Хан; в пять часов он, как и договаривались, встретится с профессором Кимом после того, как тот закончит работу в университете, в ресторанчике неподалёку от госпиталя, в котором работает Сокджин (сегодня у него ночное дежурство); а к двум ночи Чимин притащится в аэропорт, купив по дороге билеты через интернет, сядет на рейс до Пусана и к утру уже будет дома. Местом встречи оказалась уютная, среднего класса кафешка с европейским названием и совсем не европейской кухней. Когда высокий человек с хорошо знакомыми Чимину невероятно широкими плечами прошагал к его столику, он встал и они пожали друг другу руки, а потом обнялись, как старые друзья. Соджу, что подороже, был заказан за счёт Кима, а две порции чёрной лапши со свининой, по настоянию Чимина, были оплачены из его кармана — так никто друг друга не обижал. — Итак, профессор Ким… — Брось это, я тебя умоляю. Я старше тебя всего на четырнадцать лет! Просто Сокджин, хорошо? Выкладывай, чем я там тебе могу быть полезен. — Без проблем, Сокджин, — засмеялся Чимин и сосредоточенно достал из портфеля папку со всей информацией о Чонгуке, которую он смог перенести на бумажный носитель, включая его фотографии, личные дела из школы, колледжа и, конечно, его историю болезни. — В общем, это Чон Чонгук. Мой школьный друг. Мы совсем не общались в период моей учёбы в институте здесь, но сейчас восстановили контакт, и нас, наверное, снова можно называть друзьями. — Симпатичный, — Ким перевёл глаза с фотографии Чонгука на собеседника и посмотрел выжидающе. — В феврале в Пусане, если слышал, произошёл теракт в метро и… — Чимин уже видел, как Сокджин медленно и шумно вдыхал в себя воздух. — Да, Чонгук пострадал, к несчастью. Он ослеп. Сокджин понял, к чему ведёт Чимин, и задумчиво потёр подбородок. — Так ты, значит, хочешь, чтобы я помог? — Чимин кивнул, неуверенно пожав плечами. Ким, вздыхая, принялся листать бумажки, заботливо уложенные Паком в файлики, то поднимая, то сдвигая брови. — Напомни-ка, почему ты обратился именно ко мне? — не отрываясь от чтения, искренне недоумевал он. — Есть нейрохирурги и поопытнее, и порукастее меня, я могу дать контакты, если хочешь. — Потому что, если ты дочитал до заключения лечащего врача, в его случае это неизлечимо, — повисла пауза, но Сокджин достаточно громко и невесело усмехнулся. — Круто. Мой вопрос остаётся неизменным. — Эх, да потому что я, во-первых, по-настоящему доверяю только тебе, Сокджин, твоей голове и твоим рукам, а во-вторых, я верю, что те твои исследования были не напрасны, а твой революционный метод биореконструкции имеет право быть признанным медициной! — в сердцах высказался Пак, так что несколько людей за соседними столиками обернулись на него. Джин прикрыл глаза, сложил ладони и поднёс их к губам: — Господи боже, ты имеешь в виду ту исследовательскую, которой я был одержим во времена начала твоего обучения в университете? Брось, Чимин, это были лишь разработки, не прошедшие нормальные клинические испытания. Да и кто бы мне их тогда предоставил? Я, со временем, зашёл в тупик в своих исследованиях, а так как меня никто не воспринимал всерьёз и не изъявлял желания сотрудничать со мной, я оставил это дело. — Я! Я воспринимал тебя всерьёз, верил в тебя и в то, что будущее — за твоими разработками. Потому что твои методы работали! Я всё-всё читал, что нашёл в сети и на кафедре. — Они работали на мышах, Чимин! — Сокджин повысил голос и стукнул кулаком по столу. Чимин поджал губы и опустил взгляд. Через несколько секунд старший вздохнул, потёр переносицу и заговорил виновато: — Я понимаю, что ты так цепляешься за это, потому что он твой друг. Но пойми, он будет подвергнут опасности. Дело даже не в том, что я могу сесть в тюрьму. Но разве этого ты хочешь — потерять его? У Пака перед глазами — тесная ванная комната в квартире младшего, в которой они наскоро когда-то красили чиминовы волосы. Только сейчас в ванне не оранжевая от краски, напоминающая апельсиновый сок, вода, смех и безобидные ругательства, а охрипший Чонгук в кромешной темноте, мокрая от ледяной воды одежда на нём и его же напряжённая рука в волосах, заставляющая его лечь на дно и вдохнуть, чтобы заполнить лёгкие спасительной жидкостью до отказа и заснуть навсегда. Чимин легко потряс головой, дабы прогнать ужасающую картинку из головы. Он придвинулся ближе к Сокджину. — Я убеждён, что жизнь — сплошная несправедливость, Сокджин, но он — последний человек, который мог заслужить то, что с ним случилось. Мы доставили друг другу много хлопот в прошлом, но в большей степени я ему. Из-за меня и моих косяков, возможно, переход Чонгука во взрослую жизнь был ещё более тяжёлым, чем у нас всех, и по всей видимости ещё и безрадостным. Он просто… вообще не успел пожить нормально, понимаешь? Не успел почувствовать молодость как следует. И если существует хоть что-то, что я могу сделать для него, хоть малейший шанс на спасение, то я приложу все усилия, чтобы это совершилось. У меня сердце не выдерживает просто молча наблюдать за тем, как каждый день он буквально молится перед сном, только бы не проснуться утром; как он проклинает себя при малейшей помощи с моей стороны, будь то бритьё или шнурки; как он вытирает мокрые глаза после разговора с сестрой по телефону, потому что не смог увидеть её первую победу в танцевальном конкурсе. Я мечтаю о том, чтобы он жил по-настоящему, а не просто существовал, понимаешь? Как бы я ни пытался и не желал, я не могу ему этого дать, пока он не видит. У меня опускаются руки. И ты — наша единственная надежда. Чимин откинулся на спинку стула, окончив эмоциональный монолог, и опустил порозовевшее лицо. Сокджин долго смотрел на своего бывшего студента и думал о чём-то, молча уперев кулак в подбородок. В конце концов, профессор Ким цокнул языком, и Пак поднял голову, готовый услышать всю правду, какой бы она не была. — Ты ведь понимаешь, в какую сумму это может вылиться, сколько придётся вести переговоров, скольких людей и ведомств придётся обмануть, чтобы провернуть это безумие… — заговорил он быстро, а Чимин так и подскочил на месте. — То есть, ты согласен?! — Ну, не торопись, нам ещё нужно переделать кучу дел: мне — отрыть старые тексты и всё-всё тщательно изучить по новой, найти людей, готовых участвовать в этом и ассистировать мне на операции, приехать и лично обсудить всё с его лечащим врачом; тебе — найти деньги на то, чтобы можно было пообещать хороший гонорар ассистентам, дать на лапу руководству больницы, чтобы они закрыли глаза на нашу самодеятельность, ещё нужны деньги на материалы и их подготовку, которые нам, конечно же, в данном случае предоставлять никто не будет… Ты мне только скажи… — он встретился взглядом с сосредоточенным лицом Чимина и блеском надежды в его глазах; он вопросительно хмыкнул. — Вы оба осознаёте, на что идёте? Пак взял одну из подобранных им фотографий своего друга, разложенных на столе, и пододвинул её к себе. С фото ему улыбались два мальчика в летней спортивной форме. Растрёпанный, смеющийся Чонгук сидит на спине Чимина, сжимая в поднятой руке эстафетную палочку. Тоненькие ноги маленького хёна подгибаются и дрожат, угрожая большому донсэну падением на залитое солнцем резиновое покрытие стадиона, но несмотря на это он смущённо улыбается куда-то в сторону, обхватив бёдра Чонгука, сжимающие его бока. Фотография была сделана во время ежегодного школьного спортивного фестиваля, после одной из станций, задачей которой был челночный парный забег со сменой «наездника» и «коня» после каждого пройденного участка. Младшие не принимали участия в фестивале, но Чону побегать за класс 10-4, в котором учился Чимин, разрешили. Пак тогда сильно выдохся и испачкал в пыли новые белые кроссовки, но всё же создал кучу приятных воспоминаний, как ни крути. — Осознаём, — вынырнув из воспоминаний, уверенно кивнул головой Чимин. После часа отвлечённых разговоров о работе, семье и квартире профессора Кима, временно принадлежащей Паку, они обменялись рукопожатиями, договорившись, что Чимин будет ждать звонка Сокджина, которым он оповестит его, что приезжает в Пусан для беседы с доктором Чоном. Пак Чимин любит, когда всё идёт по плану. Сверив время по наручным часам, он ловит проезжающее такси и садится в него с чувством полного удовлетворения — Сокджин согласился оперировать Чонгука, соджу не горчил, и по времени он как раз успевает спокойно до начала регистрации на рейс. Чимин так был поглощён мыслями о том, как обрадуется младший, услышав такие хорошие новости, что абсолютно выпал из реальности. — Куда едем-то, молодой человек? — спустя несколько минут поездки его внимание привлёк водитель. Это был тучный мужчина с круглым лицом, густой, но стриженной бородой и надвинутой на лоб стереотипной для таксиста чёрной кепи. — А? В аэропорт — улыбнулся Чимин собственной рассеянности. — Пять тысяч вон. Пак машинально потянулся рукой за портфелем, чтобы проверить, будет ли у него без сдачи, но его на сидении не оказалось. Он оглядел салон, и развёл руками от собственной невнимательности — он оставил сумку в кафе. Ну, хотя бы отъехал недалеко, только-только на набережную выехали. — Прошу прощения, боюсь, придётся вернуться назад, я кое-что забыл… — договорить ему не дал резкий и оглушительно громкий удар по автомобилю сбоку. Всё случилось в одно мгновение. Машину так дёрнуло, что от вылета в окно Чимина спасло только стекло. Пару метров они продолжили движение по заледенелому асфальту, и этой скорости хватило, чтобы пробить металлическое ограждение набережной. Автомобиль повис на каменном берегу, Пак успел осознать, что они в паре метров над рекой, и через секунду машина сорвалась в воду. В салоне тут же потемнело, и Чимин вспотел от страха — вода кругом. Не в силах двинуть даже рукой, он вперил взгляд в водителя. Тот, даже не оглянувшись, хладнокровно проговорил: — Без паники. И без колебаний открыл переднюю дверь, выбравшись из уходящего с каждой секундой на дно автомобиля. В салон с неимоверной силой хлынула вода, Пак задёргался и только-только успел вдохнуть воздуха, прежде чем в салоне не осталось его совсем. Первыми холод почувствовали руки, затем он в несколько секунд сковал всё тело. «Без паники» — крутились в голове слова таксиста, пока Чимин пробовал открыть глаза и найти ручку двери. «Но как же мне доплыть до поверхности? Боже, наверняка я уже на самом дне. Как темно. И как холодно… Ног уже не чувствую. Неужели я умру так тупо… Да где же эта хренова ручка?» Как бы ему не хотелось это признавать, но запас кислорода его подходил к концу — в бассейне он мог задержать дыхание только на сорок секунд. Чимин успел почувствовать только вспышку какой-то животной ярости и стукнуть кулаком по двери, прежде чем стало совершенно всё равно. Он слабо, будто сквозь дымку, ощутил, как дверь с его стороны открылась снаружи, расслабленное тело его водитель подхватил под локти и выволок на поверхность. Пак уже не слышал звуки сирен машин экстренных служб наверху, и пришёл в себя только на суше, оказавшись в машине скорой помощи с кислородной маской на лице в окружении людей в синей униформе (благо спуск к воде был всего в десятке метров от места аварии, так что оказавшийся отличным пловцом таксист быстро добрался до берега с парнем без сознания наруках). Он с трудом поднял голову и, догадавшись, что они уже успели отъехать оттуда, спросил в полудрёме, всё ли в порядке с мужчиной, доставшим его из реки. Получив положительный ответ, он попытался расслабиться и сконцентрироваться на онемевших конечностях. Голова жутко кружилась, тело бил озноб, а на веках лежала какая-то мёртвая усталость. Ещё до приезда в госпиталь он уснул. Ближайшим к месту аварии госпиталем оказалась больница рядом с кафе, на экстренном отделении которой по стечению обстоятельств дежурил сегодня профессор Ким. Проснулся Чимин, когда с него снимали заледенелую одежду и укутывали в одеяло. Сокджин стоял у постели и заполнял на картонном планшете карту пациента. Заметив на себе взгляд Пака, он обратился к нему весело: — Какая встреча! Ну как, искупался? — Чимин нашёл в себе силы только улыбнуться. — Ты легко отделался, просто кратковременная гипоксия и обморожение средней тяжести. Будем надеяться, что ты не сильно простудился и не отморозил себе ничего важного. Даже воды не наглотался. Живём! Сокджин ещё раз осмотрел его и дописал бумажки, после чего Чимин рассказал ему об оставленном в ресторане портфеле (произошло какое-то чудо, и ни телефон, ни документы, ни папка с материалами по Чонгуку не искупались вместе с Чимином в реке). Профессор Ким распорядился в срочном порядке выстирать и повесить сушиться всю одежду Пака, а также послал младший персонал в кафе, находящееся в восьмистах метрах от больничного корпуса, за оставленной сумкой. Отхлебнув горячий напиток, заботливо заваренный для него медсестрой, он высунул руку из-под одеяла, чтобы достать мобильник из вернувшегося к нему минуту назад портфеля. Распухшими пальцами он набрал собственный домашний номер и приложил максимум усилий, чтобы звучать бодрее и не так сипло. Через минуту на том конце отозвался заспанный голос младшего: — Слушаю, — он всегда равнодушно принимал редкие звонки на домашний телефон Чимина, потому что чаще всего это была реклама установки пластиковых окон или с работы. — Это я, Чонгук-а. Не спишь ещё? В трубке послышался воодушевлённый вздох — услышать сейчас паков голос он точно не ожидал. Младший мгновенно принял самый невозмутимый тон. — Неа, время-то детское, — Чимину показалось, что тот подавил зевок, и он беззвучно усмехнулся. — А я вот уже почти. В общем, звоню сказать, что мне придётся задержаться. Будем надеяться, только на сутки. Тут какая-то забастовка, рейсов нет вообще. Так что я вернусь в черту города и переночую в хостеле, а там посмотрим. Ладно? — он лениво покашлял в конце предложения, отведя трубку подальше от головы. — Да, конечно… А это… Хён… — Да? — Как там всё… прошло? Пак закрыл глаза и выдержал драматичную паузу. — Я же сказал, что всё будет в порядке. Он готов поклясться, что услышал, как младший улыбнулся куда-то в темноту просторной комнаты. — Не могу поверить, что когда-нибудь увижу тебя блондином. — Не торопи события, парень. Можешь пока что подумать о хёне перед сном, чтобы я приснился тебе. — Не дождёшься. Старший устало рассмеялся, и Чонгук подхватил. Когда оба успокоились, Чон тихо проговорил, нарочно шурша одеждой у микрофона: — Спасибо… — Оставь благодарности на потом, Чонгук. Спокойной ночи. Увидимся во сне. — Спокойной ночи. Чимин нажал на красную кнопку завершения вызова, бросил телефон на тумбочку и измождённо откинулся на подушку. Последней мыслью его перед тем, как погрузиться в долгожданный сон, было то, что он никогда не говорил младшему о том, что ходит с высветленными волосами с первого курса. Первой же мыслью Пака после пробуждения от четырнадцати часов сна, обошедшегося, кстати, без лихорадки, была мысль о человеке, который спас его прошлой ночью. Его силуэт со спины за мгновение до заполнения салона холодной зеленой водой отпечатался на обратной стороне чиминовых век. Расспросы персонала о нём не принесли плодов, никто не знает, куда он делся после аварии. Так Пак пролежал ещё несколько часов, прокручивая в голове события прошлой ночи. В итоге он пришёл к двум выводам. Во-первых, с такси, в котором он ехал, столкнулся грузовик, выезжающий с Т-образного перекрёстка на набережную. Боковым зрением он заметил его приближение за несколько секунд до удара, но не придал этому значения. Ну, тут только два варианта — либо отказали тормоза, либо коммунальные службы в столице работают недобросовестно, и во всём виноват декабрьский гололёд. «Всё равно мне, я уверен, придётся явиться в суд позже и дать показания» — рассудил Чимин. Второе решение, которое он принял после половины дня без дела в постели, заключалось в том, что Пак должен во что бы то ни стало отыскать таксиста. Хотя профессор Ким и не работал в эту дневную смену, ближе к вечеру он зашёл в палату, чтобы проведать своего бывшего студента. Он сразу доложил, что его пальто, шарф, брюки, рубашка и ботинки высушены и приведены в божеский вид. Чимин тут же поблагодарил его за всё и спросил, может ли он уехать домой сегодня. Сокджин поколебался, как подобает квалифицированному врачу, и даже заставил Пака поуговаривать его. В конце концов, рассудив, что Чимина вообще оставили в больнице отоспаться и понаблюдаться, и что вроде бы он чувствует себя хорошо, и лихорадки нет, Сокджин, драматично поругав себя за непрофессионализм, согласился «по-быстрому» оформить ему выписку. Одевшись, он уже было схватился за ручку портфеля, чтобы направиться к выходу, но тут вспомнил о таксисте. — Мне сказали, что с водителем всё в порядке. Как я могу установить его личность? — Тебе не придётся искать, — важно объявил Сокджин. — У доктора Ким Сокджина уже есть вся нужная тебе информация. Его привезли сюда же, после тебя. На нём не было ни царапинки, так что он отказался оставаться даже до утра. Тебе, конечно, нужно его имя, да? Получив положительный ответ от Чимина, виновато как-то пожавшего плечами, он вышел на пост и сделал звонок куда-то. Через пять минут в палату принесли несколько листов бумаги, на одном из которых была заполненная карта поступившего пациента. Он несколько раз прочитал имя таксиста, найдя в нём будто бы что-то странное, и сфотографировал лист с минимумом информации о нём. Пока что у Чимина не было ни одной идеи, как же ему найти и отблагодарить его, но в том, что он обязательно сделает это, он был абсолютно уверен. Профессор Ким проводил его до самого выхода, Пак поклонился, ещё раз поблагодарил за всё, что он сделал (и сделает) для него, и не успел он отвернуться, как Сокджин обеспокоенно выдал: — Только не забудь позвонить семье, а лучше заскочи к ним, как приедешь. — Что?! — Чимин не поверил сразу, что Сокджин поступил с ним, как с ребёнком. Беспокоить родителей вестями о том, что их сын чуть не погиб пару часов назад — последнее, что ему хотелось делать в этой жизни. — Не злись. Я был обязан, тебе ведь это известно, — Ким иронично послал ему воздушный поцелуй со ступенек, — До встречи! — и скрылся за стеклянными дверями. Пак сердито одёрнул полы пальто и выдохнул пар в холодный тёмный воздух. По крайней мере, подумал он, теперь у него есть повод повидаться с родителями — без этой неловкости, царящей в разрозненных семьях, вынужденных притворяться дружными. Чимин вдруг понял, что совсем не против: за пять лет независимой жизни он заглянул в отчий дом всего пять раз — на каждый Чусок он прилетал из Сеула. Да родители, в общем-то, сами не горят желанием видеть сына чаще. Отношения у него с ними не заладились ещё тогда, в начальной школе, когда Пак отказался под угрозой объявления голодовки ходить в частную школу — в классах там было по пять-семь человек, четыре из которых обычно были девчонками. А Пак хотел играть в космонавтов, и в исследователей Арктики, и в войну вместе с другими мальчиками вечером в парке. Не принимали его в компании — все там знали друг друга, потому что учились в одном классе или параллели, а он был чужим. Это было время, когда Чимин впервые почувствовал зуд, который доставляет серебряная ложка в его заду. В конце концов он добился своего и был переведён в обыкновенную районную школу. Именно тогда мать стала устраивать дома концерты на тему неблагодарности её чада. Все годы обучения в школе госпожа и господин Пак мечтательно планировали жизнь сына, как это бывает в плохом кино про богатых несчастных девочек, в плоть до выбора места работы, спутника жизни и количества детей. Но перед самым выпуском всё же Пак, назло отцу, желающему передать свою корпорацию в руки головастого сына, получил достаточно баллов для поступления на бюджет в столичный медицинский институт, обучением в котором он грезил с восьмого класса, и, дождавшись скорого совершеннолетия, молча собрал вещи и умотал. Переезд в другой город стал для него отличной возможностью честно и заслуженно, если так можно выразиться, сбежать от абьюзивных родителей, так что к экзаменам он готовился с тройным усердием. Сейчас же он даже почувствовал себя виноватым за то, что не заглянул хотя бы для галочки домой, к семье, по приезду в родной город. Родители его хоть и обижены на него пожизненно за то, что он всю жизнь отвергает их заботу о нём, но сына своего всё же любят. И если уж в данный момент своей жизни он занялся исправлением ошибок прошлого, то пора бы попробовать побыть благодарным сыном. В такси Чимин проверил наличие портфеля рядом с ним, сразу сообщил пункт назначения и отдал нужную сумму, чтобы сосредоточиться на покупке авиабилета. Он кинул короткий взгляд на три православные иконки на панели и иронично выдохнул — «наконец доеду до аэропорта без приключений». Проверив ещё раз наличие скана посадочного талона у себя на смартфоне, Пак наткнулся случайно на фотографию амбулаторной карты своего спасителя и ещё раз пробежал её глазами. Да почему же его имя не даёт ему покоя? Чимин встряхнул головой, откинулся на сидение и посмотрел сквозь запотевшее окно на приближающиеся огоньки аэропорта. Он поймал себя на мысли, что ему до смерти не хватает присутствия Чонгука рядом. С тех пор, как они стали жить в одной квартире, это первый раз, когда он не видит младшего больше девяти часов. Интересно, скучает ли он по нему так же? Самолёт приземлился в пусанском аэропорту Кимхэ в пять утра, и Чимин порадовался, что потратил деньги и оставил машину рядом, на платной парковке, поскольку через пятьдесят минут он уже поворачивал ключ в замке своей квартиры. В верху живота легко защекотало при мысли, что он наконец вернулся домой, а не просто в свою квартиру, как это было раньше. Он щёлкнул замком у себя за спиной, скинул ботинки, носки, пальто, и бросил шарф на тумбочку при входе. Потом торопливо, но как можно тише прошёл вглубь удивительно хорошо проветренной квартиры и взглянул на белеющую в предрассветной темноте кровать. Гора постельного белья на ней зашевелилась. Направившись в её сторону, он зацепился взглядом за обеденный стол. Среди скопившейся там посуды он разглядел нетронутую тарелку и пару палочек в упаковке с той стороны, где всегда сидит Чимин. Младший использует вилку и ложку, потому что не справляется с палочками. Он ждал хёна к ужину. Когда Чимин повернулся в его сторону, Чон показался из-под одеяла. С первой ночи, проведённой им в этой квартире, он всегда спал в одной и той же белой футболке («чтобы ты не пялился на мою спину по ночам»). Уличное освещение не работало, и окна уже тускло светились сами по себе, давая возможность старшему разглядеть Чонгука. Он свесился с кровати, обратившись заспанным лицом в ту сторону, где стоял Чимин, и прислушивался к шорохам, которые тот создавал, перемещаясь по квартире. Пак уже давно привык к этому несколько пугающему выражения лица младшего: часто моргая, глаза он как бы раскрывал шире, чем если бы они видели, и зрачки плавали в поблекших чёрных радужках туда-сюда, неестественно кося кверху, как если бы он постоянно решал в уме линейные уравнения. — Ох, это я, — Пак понял, что мог испугать его со сна. — Спи. Чонгук не ответил, закрыл глаза и откинулся на подушку, замерев. Чимин был так вымотан перелётом и всеми теми приключениями, в которые он вляпался до него, что даже не нашёл в себе сил дойти до ванной. Он прошлёпал голыми ногами к своей стороне кровати, по пути расстёгивая манжеты и пуговицы на рубашке, и устало опустился на край простыни, мысленно ругая себя за нарушение установленного им же негласного правила — никогда не сидеть на кровати в уличной одежде. Чимин запустил руку в волосы и устало взъерошил их, потянувшись к бляшке ремня на брюках, как вдруг он резко выпрямился, будто через его тело пропустили электрический разряд — Чонгук провёл горячим пальцем вниз по оголённой коже спины старшего, вдоль позвоночника, от линии роста волос на затылке и до копчика. Сбитый с толку, он обернулся через плечо. Младший сидел, сгорбившись, на коленях в полуметре от него, чуть запрокинув голову назад, и протягивал подрагивающие пальцы вперёд. Он качнулся, подполз ближе к Чимину и обнял его со спины. Пак опустил взгляд на сцепленные в замок чонгуковы руки на своём бледном животе и забыл, как дышать. — Чонгук? — тихо, чтобы не спугнуть. — Я скучал, — шептал он, касаясь кончиком носа шейных позвонков. — Хён. — М? — всё ещё смущённый его неожиданным поведением, Пак сдался прикрыл глаза, сконцентрировав внимание на горячем дыхании Чонгука на своей шее и жаре его тела, чувствовавшегося через ткань хлопковой футболки. — Коснись меня, пожалуйста, — Чимин, прерывисто выдыхая воздух, накрыл руки младшего своими, поглаживая большими пальцами короткие волоски на его предплечьях. — Не так, — требовательно, но мягко прокомментировал Чон действие хёна. Старший аккуратно убрал его руки со своего торса, развернулся к нему и залез на кровать с ногами. Усталости как не бывало. В квартире уже стало совсем светло. Чимин решил играть по правилам Чонгука. — Тогда покажи, где, — уверенность в его голосе не совпадала с внутренним состоянием. Он опустился на пятки рядом с Чоном, оперевшись на руку чуть впереди себя. Младший смочил слюной пересохшие от близости хёна губы и провёл по простыни перед собой, зацепившись за паковы пальцы. Он переместил хватку на его запястье и приблизил его к себе. Чимин расслабил конечность и внимательно наблюдал за его действиями. Когда он коснулся чиминовой рукой своего лица, он закрыл глаза, и от вида Чонгука, с дрожащими ресницами касающегося губами его ладони, у Чимина сдавило лёгкие. Его рука, находившаяся во власти Чона, двинулась вниз, оттягивая большим пальцем нижнюю губу и проводя короткими ногтями вдоль мышц шеи. Пальцы остановились на выглядывающей из-под белой ткани ключице, младший судорожно выдохнул и высвободил чужое запястье из своей хватки. Чимин берёт инициативу на себя и сначала робко, на пробу, проводит большим пальцем по ключичной косточке от края к ярёмной впадинке, потом, смелее, ладонью оглаживает уже не такое худое, как ранее, гладкое плечо, снова поднимаясь выше, к шее, легко разминая мышцы на красивом изгибе, когда Чонгук с коротким задавленным стоном запрокидывает и наклоняет в сторону голову. Тогда Пак, распробовав новые ощущения, ныряет рукой под футболку Чонгука, оттягивая её ворот вниз, и поглаживает напряжённые мышцы на груди, тот выгибается в пояснице и хватает чиминово бедро, и старшему сносит крышу. К чёрту всё. В пару быстрых движений футболка оказывается на полу, и Чимин, зажав колени Чонгука между своих, прижимается губами к выпирающему адамову яблоку, ощущая вибрацию в его горле. Три коротких сухих поцелуя вниз вдоль шеи, влажный порозовевший след ниже ключицы. Младший шипит — Пак и не заметил, как сильно сжал его плечи. Успокаивающе поглаживая их, он возвращается к покрытому мурашками торсу Чонгука. Неудобно. Плавный толчок и Чон лежит поперёк постели, одной рукой сжимая простынь, а другой неожиданно смущённо прикрывая лицо от нависшего сверху хёна — совесть в нём наконец проснулась. Чимин, еле касаясь, ведёт кончиком носа по разгорячённой коже, вдоль средней линии груди и живота до пупка и пробивающихся кубиков пресса, иногда оставляя короткие мазки губами, от которых Чонгука прошибает током и он вздрагивает, хватая ртом воздух. Чимину нравится, как младший смущённо задавливает стоны, вонзая зубы в собственные костяшки пальцев. Не решаясь приближаться к линии резинки трусов без разрешения Чонгука, он ведёт ладонями вдоль его рёбер вверх и останавливает свою голову на уровне его. — Убери руку, Чонгук. Я хочу видеть твоё лицо, — тот слушается и робко убирает ладонь с лица, не зная, куда её деть. — Теперь глаза, открой их, — Чимин переходит на шёпот, стараясь не переборщить с приказным тоном. — Здесь темно? — Темно, — Чимин говорит неправду. Чонгук сглатывает и приоткрывает глаза, и Чимин тонет. Обратной дороги нет. В этот момент они будто бы снова обрели тот блеск, в который, сам того не понимая, влюбился ещё мальчишкой Чимин. А Чонгук смотрит. В глаза Чимину смотрит, да так, будто бы и впрямь видит что-то. У Пака по спине табун мурашек. Младший приподнимается и делает попытку добраться до его губ, но в итоге неловко тыкается зубами ему в челюсть. Чимин терпеливо ждёт. Потому что Чонгук хочет сам. Ещё один раз. Теперь в кончик носа. Наконец он шумно выдыхает, приподнимается, цепляется за шею старшего и притягивает его к себе, попадая чётко в цель. У Чимина затекли мышцы плеч так долго целовать Чонгука почти на весу, но дискомфорт быстро вышибает из головы, когда младший скрещивает ноги у него на пояснице, виснет на нём почти полностью и жмётся своим пахом к его. У старшего чёрные круги перед глазами от недостатка кислорода и близости Чона. Потеряв равновесие на секунду, он случайно сделал непроизвольное движение тазом, и Чонгука передёрнуло, он оторвался от губ Чимина и заскулил, прижавшись своей щекой к его. Тот, имевший, в свою очередь, опыт в контроле собственных ощущений, просёк, как реагирует чонгуково тело на такие выпады, и повёл тазом ещё раз, и ещё раз, и ещё, пока не почувствовал боль от вонзившихся в его плечо зубов младшего. — Хён! — прохныкал Чонгук. — Хватит… Чимин приложил усилие, чтобы не обращать внимания на дискомфорт, который ему приносят сейчас узкие джинсы, и чтобы остановить сладкую пытку. Он замер, восстанавливая сбитое дыхание. На щёку Чонгука, который к тому времени слез со старшего, упала капелька пота, скатившаяся с виска Чимина. Он повернул голову набок, почувствовав на себе пытливый взгляд Пака, но пальцев на напряжённых предплечьях хёна не расцепил. А у того крыша едет от того, как он произносит: — Пожалуйста, хён, не останавливайся. Как только у него разложило уши, он подхватывает младшего под бёдра и дёргает вверх, к изголовью кровати, укладывая его головой на подушку, а его ноги вдоль своих боков. Мокрый и нетерпеливый, быстрый поцелуй. Чонгук гладит живот старшего, ждёт, боится, но доверяет. И смотрит снизу вверх так преданно, и развязно, и решительно одновременно, что Чимин кусает припухшие губы и медлит. Чонгук нетерпеливо заёрзал и, не выдержав напряжения, уже было потянулся рукой к ткани собственных боксеров, но его рука была перехвачена Паком: — Дай мне. Он положил свою ладонь поверх ткани на напряжённую плоть Чонгука, и тот в первый раз застонал в голос и прикрыл глаза, выгнувшись навстречу его руке. Чимин впервые в жизни доставлял удовольствие таким образом кому-то, кроме себя, и поэтому очень боялся причинить младшему дискомфорт, так что внимательно следил за выражением его лица, иногда наклоняясь, чтобы провести свободной рукой по раскрасневшимся щекам или оставить мокрый поцелуй на вздымающейся груди. Младший сам первым оттянул резинку трусов двумя пальцами, и с помощью Пака ненужный предмет одежды скоро отправился вслед за футболкой. Сделав ещё пару движений уже без препятствий, на которые Чонгук отреагировал ещё громче, старший с полным вакуумом в голове привстал, чтобы размять затёкшие ноги, взялся за бляшку собственного ремня (начиная, однако, задумываться о том, что они собираются делать с этим дальше, ведь к такому развитию событий он не подготовился) и не решительно расстегнул его, за секунду до этого не удержавшись и всё же надавив разок ладонью на изнывающий от возбуждения пах. Предвкушение его сбил позвавший его по имени задыхающийся Чонгук: — Чимин-хён, подожди, — он вопросительно хмыкнул, задержав руку на молнии ширинки. — Поцелуй. Пак повинуется, наклоняется и снова целует его, но чуть-чуть иначе, с нежностью и успокаивая. Чонгук с поволокой в и без того блеклых глазах ледяными пальцами оглаживает позвонки на шее Чимина, улыбаясь одним краешком рта. И шепчет прямо ему в губы, так тихо, что даже с такого расстояния с трудом слышно: — Я люблю тебя, хён. Ба-бах. На Чимина будто ведро ледяной воды вылили. Приторная дымка перед глазами рассеялась, а страсть, нетерпение и всепоглощающее желание мгновенно испарились. На их место пришло отрезвляющее осознание того, каких дров он чуть не наломал со своим слепым, да ещё и влюблённым, оказывается, в него другом. Нет, использовать его и его чувства для удовлетворения своих потребностей — боже, какой кошмар. Он не может. Чимин, не в силах сказать что-либо, жмурится, как от боли, и отскакивает в сторону сразу на несколько метров от растерянного и полностью раздетого Чонгука. К двери он почти бежит, по пути застегнув штаны, натянув на голое тело первую попавшуюся куртку и ботинки, дрожащей рукой шарит в полумраке по комоду в поисках связки ключей и замирает в проёме входной двери, не оборачиваясь: — Прости. И захлопывает за собой дверь. Ему нужно время. Просидев в баре через дорогу до полудня, он возвращается в квартиру до смерти усталый. Чонгук, одетый в домашнюю одежду, сидя вынимает выстиранное белье из стиральной машинки, а заслышав щёлканье ключа в замке, вскакивает на ноги и роняет полотенце на пол. Чимин, пошатываясь, проходит мимо ванной комнаты и, даже не взглянув на младшего, валится в постель. Тот, сомневаясь, приблизился к кровати, нащупал в ней Чимина и потянул его за рукав неснятой куртки. Старший возмущённо промычал. — Давай, я сниму это. — Отвали, я сам решу, что мне делать. — Ты что, бухой? — Совсем нет. С чего ты взял? — Ты точно пьян. От тебя несёт, как от бомжа. Отдай куртку. Всё. Проспись. — Прости меня за эту хрень, Чонгук. Я слишком запутался, — звучит неожиданно жалобно из-под одеяла после паузы. Младший застыл на середине пути к ванной. Он только сейчас вспомнил истинную причину побега Пака и всё, что предшествовало ему. Он сглотнул и принял невозмутимый тон, искренне постаравшись соответствовать внутренне своим словам: — Ничего. Это я должен извиняться. Чимин проспал почти до вечера. Когда он продрал глаза, за окном уже были сумерки — фонари на их улице по-прежнему не работали, отчего-то. Чонгук сидел за обеденным столом и грыз фисташки, терпеливо раскрывая каждую двумя руками. Чимин молча встал и только тогда почувствовал, как гудит голова. Он принял душ, привёл себя в порядок и поспешил невозмутимый в кухню, чтобы приготовить, наконец, что-нибудь нормальное для себя и младшего. — Чонгук, — он нарушил молчание, только когда стал раскладывать омлет с ветчиной по тарелкам. Чон подумал, что тот просит его, как обычно, перестать перебивать аппетит орешками, и угрюмо отставил миску от себя. — Теракт, — Чонгук угрюмо полез рукой за горстью фисташек снова, услышав тему разговора. — Он ведь случился в середине февраля, да? Четырнадцатого, если мне не изменяет память? — Да, четырнадцатого. — Если не против, расскажи, куда ты поехал в тот день? — Чимин положил приборы на стол, поставил тарелки и сел напротив. Чонгук уткнулся в тарелку и замолчал. Старший уже подумал, что он опять задал слишком неприятный вопрос и ответа ждать не стоит, но Чон, тряхнув головой, начал удивительно спокойно, как бы сдавшись: — Да, да, угадал. На свидание я ездил. Познакомился с девушкой в интернете. Месяц переписывались и решили встретиться на День святого Валентина. Через пару дней Енсон залезла в мой телефон и написала ей, что я был во взорвавшемся вагоне, что я в госпитале и вряд ли выживу. Она оставила адрес больницы, если вдруг Сунан захочет навестить меня, но… — Она не пришла? — И в чёрный список мой профиль кинула. Чимин понимающе помолчал, и после паузы аккуратно продолжил: — А в целом много у тебя девушек было за эти пять лет? — Нет. Ты же знаешь, у меня с этим всегда проблемы были. — Что, ни одной? Младший кивнул, насупленно жуя. — Мне и не хотелось особенно знакомиться. Как-то не до этого было. — Понятно, — Чимин вспомнил о своих многочисленных беспорядочных отношениях в Сеуле, длящихся от недели до пары месяцев, которые в итоге не привели ни к чему, и ужаснулся сам себе. — Ты лучше мне скажи, что вы там решили с твоим профессором? Ты сказал, что у тебя получилось его уговорить. — Это правда. Он назвал это безумием, но согласился. — И что дальше? — Он взял на себя задобрить руководство больницы, в которой работает, и собрать людей, готовых помочь в подготовке и проведении операции. Мы договорились, что перед этим, буквально на следующей неделе, он приедет и поговорит с тобой, твоей семьёй и, что важнее, с доктором Чоном. От нас требуется лишь терпение и… — И деньги. Ясно. Как я мог забыть о деньгах? Представляю, сколько там нулей на конце… Чёрт, у нас же даже заложить нечего! — Чонгук откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. — Не паникуй раньше времени. Я что-нибудь придумаю. — Нет уж, знаю я твои придумки. Ну хён, не могу я принимать от тебя пожертвования, ну пойми, — он обречённо вздохнул. — Профессор Ким озвучил цену? — Да, — Чимин равнодушно ковырялся в тарелке. — Ну, скажи уже. — Двадцать четыре миллиона вон. Чонгук потёр лоб, будто в магазине на углу закончилась скидка на гречку. — Дерьмо. — Ты не думай, он в карман себе ни копейки не положит, я его знаю. Мы так рассчитали, чтобы хватило на взятку руководству госпиталя, оплату работы ассистентов, оборудования, подготовки материалов, ведь операция высокотехнологичная. И помимо затрат у неё есть ещё пара подводных камней, — Чонгук вопросительно хмыкнул. — Во-первых, метод Сокджина может не сработать, а во-вторых — ты можешь умереть. Чимин будто услышал сейчас себя со стороны, и ему стало страшно от того, с какой лёгкостью и хладнокровием он произнёс эти слова. Чонгук раздражённо набрал в грудь воздуха. — Ты знаешь, что я сейчас скажу, — произнёс он уже уверенно и спокойно. — Знаю. — Но я всё равно это скажу. — Говори. — Лучше умереть, чем жить так. В груди пожар, а в голове Пака мыслей — ноль. Вакуум. Он не станет в сотый раз повторять Чонгуку, чтоб он перестал так говорить. Не станет в тысячный раз затирать Чонгуку о ценности жизни. Он устал и сам уже ни в чём не уверен. Он-то видит. И образование у него есть. И карьера. А у Чонгука — кроме мамы с сестрой, Чимина и белой трости — ничего. Старший выходит из оцепенения, с грохотом перегибается через стол и дёргает Чона на себя за ворот надоедливой белой футболки. — Ты будешь жить. И видеть будешь, — тихо процедил прямо в рот младшему. — ЯСНО ТЕБЕ, ЗАСРАНЕЦ?! — последнее он выкрикнул так громко, что под потолком зазвенела лампа. Чонгук, не поднимая ресниц, сглатывает и прикусывает нижнюю губу. На это Чимин ловко хватает её зубами и высвобождает из плена. — Не кусай свои блядские губы, Чонгук, ранки не заживают. Младший дышит через раз. Что это сегодня с Паком? Он быстро убирает со стола, напоминая Чону, что он умеет мыть посуду, и одевается. Снова. — Мне нужно съездить к родителям. К ночи вернусь, — он смотрит на недвижимого Чонгука за столом, не справляется с желанием и возвращается в комнату, чтобы пошевелить, зачем-то, рукой в копне его блестящих волос и оставить неловкий поцелуй на виске. Чимин намеренно использует звонок, хотя у него имеется свой ключ от большого дома в европейском стиле в той части элитного района Хуэндэ, где кончаются небоскрёбы и размещаются частные жилые здания. «Достаточно ли это поздно для таких занятых людей? Может ещё на работе?». Через две минуты дверь открывает маленькая женщина с очень красивыми лисьими глазами и кидается на шею к сыну. — Какой сюрприз, боже, — кажется, Пак слышит искренность в голосе матери впервые за десяток лет. — Дорогой, сын здесь! — неужели они могут быть нормальной семьёй? Ужин в целом проходит просто замечательно, родители не касаются в разговоре ни своей работы, ни темы поиска невесты — двух своих любимых тем, заставляющих Чимина ёрзать на стуле. Зато во всю расспрашивают сына о его работе с неподдельным интересом и, конечно, о чуть не случившейся трагедии. Правда настоящую причину своего визита в Сеул ему пришлось скрыть — ведь когда он поведал о том, что встретил летом школьного друга и сейчас он живёт у него в квартире, он опустил подробности его здоровья. — Кстати, у меня есть для вас кое-что, — он открывает галерею на телефоне и находит фото амбулаторной карточки. — Вот, взгляните. Мой спаситель. — Чон Бокджу… — господин Пак взглянул на экран и задумчиво потёр подбородок. — Что ж, стоит поблагодарить его, — он взял ручку с журнального столика и переписал некоторую информацию о таксисте на салфетку. Время быстро пролетело, и Чимин, может быть, был бы и не против остаться на ночь, но завтра с утра на работу, а отсюда до больницы добираться очень сложно, даже на машине. К тому же, была ещё одна причина, почему он так торопился домой. Весь вечер он ловил себя на мысли, что постоянно думал о Чонгуке: как он там один, чем занимается, о чём думает. Держать его образ в голове и постоянно волноваться казалось чем-то привычным и естественным. Попрощавшись с родителями в одиннадцатом часу, он сел в машину и впервые с ночи прокрутил в голове признание Чонгука. «Хён, я люблю тебя» Его преданные, мутные обычно, глаза, приобретшие блеск в ту ночь, и пальцы, нетерпеливо выводящие узоры на горячем животе Чимина, и его тёмные волосы, разметавшиеся по белоснежным простыням. Чонгук любит Чимина. Чонгук уже любил Чимина когда-то, и сейчас снова любит. Услышал бы эту мысль семнадцатилетний Чимин и умер бы от смеха (или от разрыва сердца). Чонгук так смело делает признания одно за одним и рассуждает о чувствах так уверенно, что закрадываются сомнения — правильно ли он идентифицирует свои эмоции и ощущения. Не путает ли он любовь с чувством привязанности, вины и благодарности к человеку, так скоро и легко впустившему слепого в свою жизнь и позаботившемуся о нём, как о своём сыне, каждый день посвящая ему много часов своего времени? Существует и другой вопрос: что же чувствует сам Чимин по отношению к младшему? Определённо желание защитить, быть рядом, помочь, жертвуя собственными интересами. Желание касаться — чёрных блестящих волос, мраморной кожи с созвездиями родинок, напряжённых бицепсов и мышц груди, внутренней стороны бёдер… Желание и потребность слышать голос, плач, сопение, смех, ворчание, стоны. Знать, что всё хорошо. Что не больно. Не страшно. Не плохо. Да... Пак осознаёт, что ему определённо будет не хватать этого, если (когда) Чонгук станет здоровым. Ему будет не хватать такого Чонгука. И дело вовсе не в том, что он изменится. Просто их дорожки разойдутся. Наверное. Чимин уже (почти) твёрдо решил. В один из вечеров в начале января на мобильный Чимина звонит госпожа Чон и взволнованно просит передать трубку сыну. — Чонгук, это тебя. Катающийся колбаской по кровати поверх клетчатого пледа младший лениво тянет руку в сторону Чимина, и тот, ворча, встаёт из кресла и вкладывает ему в руки телефон. — Да? Привет, мам, — следующие десять секунд он неподвижно лежит на краю постели, сосредоточенно вслушиваясь в голос матери, но потом с грохотом валится на пол под ноги старшему, шокировано восклицает на диалекте и уже не может сдержать улыбки. — Конечно! Ты даже не представляешь, как это круто, мам! Он торопливо прощается с матерью на явно позитивной ноте, откидывает телефон, ложится на пол и бьёт конечностями по паркету с каким-то прямо детским визгом. — Ну? Что там? — не терпится узнать Паку причину таких бурных эмоций. — Деньги! У нас есть деньги! Двадцать три с половиной ляма! Мы можем оплатить операцию! — Откуда? Что произошло? Чонгук садится, упирается руками в пол позади себя и смущённо выдаёт тайну: — Папа звонил из Сеула. Ему только что перечислили на карту кучу бабок, он думает, что это наверное за то, что он помог кому-то в дтп, вроде как спас какого-то парня из тонущей машины. Чимин не может сдержать смеха. Чон Бокджу. Господин Чон. Как же до него самого раньше не дошло? Мир тесен, однако. К тому же, родители его не лыком шиты: сказано — сделано. Он подпрыгивает на месте с победным криком и слышит смех младшего, распластавшегося на полу. — Иди-ка сюда… — он чуть тянет за руку только что поднявшегося Чонгука на себя, и тот легко опускается к нему на колени. — Я же сказал тебе не хоронить себя раньше времени. Доктор Пак всегда говорит правду, — шепчет Чимин и крепче прижимает к себе младшего, максимально сильно стараясь отпечатать на подкорке как можно больше деталей этого момента: запах стирального порошка от свежей чонгуковой футболки из серого трикотажа, его тонкие жилистые пальцы одной руки, сжимающие смартфон Чимина, и тёплая ладонь другой, неловко ёрзающая по боку, талии и спине старшего. — Всё у нас будет хорошо. Сокджин приезжает чуть позже, чем планировалось — через десять дней. Чимин встречает его в аэропорту во второй половине дня и отвозит в госпиталь на запланированную встречу с доктором Чоном. Пак получил разрешение присутствовать за столом переговоров. Беседа длилась около часа. Письменный стол был завален рентгеновскими снимками, листами со схемами и диаграммами, исписанными вручную и забитыми печатным текстом. В конце концов, доктор Чон, просмотрев и изучив каждую бумагу, принесённую профессором Кимом, прослушав все его аргументы, задав тысячу вопросов и сделав кучу пометок в истории болезни Чонгука, согласился на операцию по спорному методу Сокджина, заключавшемуся в биореконструкции повреждённых участков зрительной коры головного мозга при помощи взятых у пациента подготовленных специальным образом стволовых клеток. Только на одном условии доктор Чон настоял — операция будет проведена здесь, в этой больнице, ибо он желает, конечно, присутствовать при хирургическом вмешательстве, а лететь в столицу он не может — у него аэрофобия. — Что ж, по рукам. Вы нравитесь мне, профессор Ким, и я надеюсь, что после того, как этот юноша прозреет, о ваших инновационных разработках узнает весь мир, и они будут по праву признаны мировой нейрохирургией, — Чимин так и просиял от уверенности, исходящей от этих двух его старших коллег. Из нирваны в этот мир его вернул Сокджин, когда обратился к нему после рукопожатия с Хосоком: — Господин Пак, не желаете ли ассистировать мне и доктору Чону на операции? У Чимина вспотели ладони, и он в правду был сбит с толку. Ассистировать? Прижигать сосуды в тканях башки лежащего в отключке друга, зная, что он может не очнуться никогда? Несколько секунд он поразмышлял, но всё равно дал невнятный ответ: — Я, пожалуй, дам вам знать чуть позже. Мне нужно подумать. Когда в итоге вы планируете оперировать Чонгука? — Через месяц. Этого времени хватит, чтобы уладить все нюансы, правильно я понимаю? — в ответ профессор Ким уверенно закивал. — А, если вы об этом, то нужная сумма уже у нас на руках. — Нет, нет, речь идёт исключительно о технической стороне вопроса. С деньгами давайте разберёмся позже. Вскоре, как и было утверждено, подъехали госпожа Чон вместе с Енсон, закрыв сегодня закусочную раньше обычного. Во время беседы маме Чонгука несколько раз капали успокоительное, но в целом всё прошло удачно, и Сокджин получил согласие на старт подготовки Чонгука к операции. Завершающим этапом переговоров была беседа с самим пациентом, которую профессор Ким, оставшийся в Пусане на несколько дней, решил совместить с процедурой забора материала из оболочек его мозга. Через сутки Чимин рано утром вернулся в тот же самый коридор того же самого госпиталя уже с Чонгуком, мерно постукивающим по кафелю тростью в надежде расслабиться, но вцепившимся в плечо старшего, как только они опустились на зловещую белую скамейку у дверей процедурной. — Не дрожи ты так, тебя обезболят. Всего лишь пункция. — … — Чонгук молчал и опасливо трогал свой затылок. Из предбанника процедурной звучали голоса профессора Кима и доктора Чона. Через пару минут дверь открылась, и Хосок выглянул. — Что ж, юноша, пойдём, обсудим всё, что ты хотел знать. Чимин идёт с нами? Тот встал и одёрнул накинутый на плечи халат, но Чонгук помолчал немного и решительно замотал головой. Чимин грустно опустился на скамейку. Младший не уходил и топтался у двери. — Чонгук, — он взял в руки его ладонь, разжал её и забрал трость. Потом коснулся своими губами его костяшек и проговорил тихо, что слышал только Чон. — Всё будет хорошо.

***

Январь 2018, Пусан

Сегодня, спустя три недели после процедуры, можно было снять повязку и пластырь с маленькой ранки в нижней части затылка, образовавшейся на месте пункции. Все материалы для операции были готовы. Чимин ассистировать отказался. Зато взял себе ещё месяц отпуска за свой счёт. Операция была назначена на завтра. В последние дни перед этим моментом истины, когда решится судьба зрения младшего, Чимин и Чонгук совсем не говорили о предстоящей операции. Зато Чон, на удивление, был настроен как-то строго позитивно и в свои, возможно, последние дни во тьме постарался взять от жизни слепого всё, что, по мнению Чонгука, составляет её. Вставали и завтракали они поздно. Потом снова валились поперёк застеленной кровати и разговаривали о всякой ерунде, если было настроение, молчали или слушали аудиокнигу, которую они всё не могут добить вот уже полторы недели. Чонгуку безумно нравилось ощущать, как живот старшего мерно вздымается и опускается под его щекой, как его пальцы играют с его волосами, и как он ободряюще потирает его плечо, даже когда он не демонстрирует, как сильно он нервничает. После позднего обеда они одевались и уже в сумерках доезжали до набережной, шатаясь по которой взад-вперёд и вслушиваясь в шум ледяной воды в заливе, они проводили ещё несколько часов. Если перекусить в забегаловках неподалёку от пляжа не получалось, то они забегали в закусочную госпожи Чон. По выходным их компанию разбавляла Енсон, чирикающая без умолку про школу, их кафе и детство Чонгука, даря возможность Паку рассмотреть его смущённое выражение лица, скрываемое за чёрными очками, со всех ракурсов. Старший рассматривает в зеркале себя и своё опухшее с утра лицо, опускает взгляд ниже и натыкается на чёрную макушку Чонгука, который ёрзает перед ним на табуретке, упираясь в неё руками между ног, и откашливается натянуто, потому что чувствует на себе взгляд Чимина. Через сутки всё будет по-другому. Через сутки Чонгук либо снова будет видеть, либо может больше никогда не проснуться. Пак снова и снова прокручивает в голове слова младшего, подслушанные им вчера у двери кабинета: «Если что-то пойдёт не так, прошу, не дайте мне прийти в себя». Чимин до сих пор не понимает, почему остался там, у двери, как в тумане, а не ворвался бы в процедурную и дал бы разок по лицу младшему за такие слова и потом бы, конечно, покрыл бы красный след от удара поцелуями, чтобы он почувствовал всю гамму эмоций, которые чувствует Пак. Разумеется, в ответ последовало недоумевающее молчание, а потом Сокджин и Хосок и вовсе оскорблённо и достаточно резко дали отрицательный ответ. Конечно же они оба не дадут этому случиться, но сам факт того, что младший в любом случае не хочет жить и дальше слепым… Он оставляет какое-то странное чувство после себя. Чимин так и не справился? Не смог помочь ему? Он просто сидел, как в трансе, уткнувшись затылком в стену, и всё никак не мог осознать, что только что стал невольным свидетелем такого разговора. Машинка в руках Чимина зажужжала, и это вывело его из оцепенения. Чонгук потянулся к лицу, снял и сложил очки как-то чересчур аккуратно, будто в замедленной съёмке. Он продрал заспанные тусклые глаза и кивнул старшему. Чимин приложил станок к его виску и провёл полосу по направлению к затылку. Чёрные пряди, рассыпаясь в воздухе, постепенно устилали кафельный пол ванной комнаты. Пути назад нет. Когда один из финальных этапов подготовки к операции был завершён, Пак продолжал стоять с машинкой в руке, наблюдая в зеркале за тем, как Чонгук растерянно трогает свою бритую голову. — Тебе страшно? — прерывает получасовое молчание Чимин, впервые за много дней заводя речь об операции. — Тот же вопрос хочу адресовать тебе, ты ведь отказался участвовать? Ты-то чего трусишь, я не понимаю. — Я и не скрываю, что боюсь, Чонгук. Боюсь облажаться и не справиться с поставленной передо мной задачей, просто потому что на столе с размозжённым черепом будешь лежать ты, — высказался достаточно резко Пак и ухватился за плечо младшего. — Всё, хватит об этом. На моём месте, я уверен, ты поступил бы так же. И в этом нет ничего зазорного — у хирурга может быть горячее сердце, но голова должна оставаться холодной. Мои же чувства перекрывают мои мысли. Чон, поджав губы, молча встал, повернулся к старшему и протянул ему руку. Немного помешкав, Чимин крепко пожал её. И это рукопожатие значило сейчас больше, чем все слова, сказанные в прошлом и не высказанные ещё в будущем. — Помоги мне собрать вещи, хён.

Wiz Khalifa feat. Charlie Puth — See you again

Ещё с вечера Чимин отвёз Чонгука в госпиталь, съездил за его мамой и сестрой, отвёз их к нему и, после нескольких часов, проведённых с ним, подбросил их обратно до дома, а сам вернулся в палату. — Прикинь, мне сказали, что это та же палата, в которую ты попал после теракта. Они клянутся, что это случайность, — Чимин, сидевший на стуле у стены, засмеялся и случайно стукнулся головой об стенку сзади. — То есть это палата интенсивной терапии? Стало быть, они предполагают, что мне может понадобиться реанимация? — Не драматизируй, Чонгук-а, у них просто больше нет мест в одиночных палатах. Вошёл доктор Чон и начал стандартный допрос о самочувствии. Бледный Чонгук с бритой головой в простой больничной рубашке выглядел жутковато. Он сам уверенно расписался в двух бумагах, потому что несколько дней упорно тренировался дома, чтобы не возиться с оформлением доверенности на Чимина для подписи. Когда Хосок поставил ему катетер, он обратился к Паку. — Операция назначена на половину девятого утра. К часу дня Чонгук будет уже в палате. Мы планируем, что он придёт в себя во второй половине дня, тогда же можно будет наблюдать эффект. — Езжай домой, хён. — Ладно. До скольки я могу прийти утром ещё? — Без двадцати восемь мы планируем прокапать его препаратами, снижающими мозговую активность и чувствительность анализаторов, так что, сам понимаешь. — Понимаю. Доктор Чон ушёл и младший зашевелился в постели: — Ты ведь придёшь до того, как я стану овощем? — Обещаю. Спокойной ночи. — Спокойной. Скоро увидимся, хён, — голос Чонгука в конце слегка дрогнул. Чимин сбегает по лестнице вниз, забирается в машину и замирает. От мысли вернуться сейчас в опустевшую квартиру тошнит. Ничего, не впервой на парковке ночевать. Он достаёт смятую залежавшуюся пачку из бардачка и закуривает первую сигарету за столько месяцев, что Чимин сбился со счёта. Дым заполняет лёгкие, и Пак надеется, что он хоть на чуть-чуть сможет заполнить пустоту внутри. Будильник на 7:00, пара глубоких до головной боли затяжек и твёрдое решение. Десять минут восьмого Чимин как штык у постели Чонгука. Тот будто и не спал ночь, бодрствует без всяких будильников в такое время, скрывая от старшего припухшие от слёз глаза. У Пака шея затекла от сна в сидячем положении, и ворот свитера пропах табачным дымом. — Ты же сказал, что бросил в прошлом году, — первые слова, которые произносит Чонгук утром. — Я один разок только. — И дома ты не был, да? — Я только что приехал, клянусь. — Да что ты. Ключи от дома я сложил в свой рюкзак. Он в тумбочке. К которой ты даже не подходил. Чимин не ответил и только обратил внимание на то, как громко звучит в тишине палаты его собственное дыхание. — За последние две минуты ты соврал мне целых два раза, хён, как я могу тебе доверять? — смешинка в его голосе расслабила старшего, и он со скрипом пододвинул стул к постели. — Нет, погоди. Так я себя совсем при смерти чувствую, — он скинул с себя одеяло и сел на край. — Я очень страшный? — спросил младший, озабоченно поглаживая бритую голову. — Вовсе нет. Ты привлекателен, как никогда прежде. Похож на яичко. А я люблю яйца. Чонгук тихо засмеялся, слабо стукнул кулаком по бедру Чимина и опустил голову. — Не хочешь поговорить о чём-нибудь, чтобы занять время? — поинтересовался Пак, размещая согнутые ноги Чонгука между своих коленей. Он замотал головой и упал лбом на плечо старшего, пряча шмыгающий нос в крупной вязке свитера. Чимин провёл ладонью по его спине, почувствовав, как тот вздрогнул, и обнял его за плечи, касаясь своими волосами оголённого вечно красноватого уха младшего. Единственным предметом, нарушавшим тишину в просторной палате, был тихо шуршавший вентилятор под потолком. Через какое-то время, точно по плану, в помещение вошёл Сокджин в сопровождении сестры. Чонгук не двигался несколько секунд, будто и в правду задремал, но потом послушно отстранился от хёна и откинулся на подушку. К его катетеру подключили длинную тонкую трубку, ведущую к пакету с желтоватой жидкостью на вершине стойки капельницы. Профессор Ким спросил Чонгука о самочувствии и вкрадчивым голосом рассказал, что и через сколько времени он должен почувствовать. Перед тем, как выйти в коридор, он сочувствующе взглянул на Пака и покачал головой. — Ну и, что ты чувствуешь? — с опаской интересуется Чимин, разглядывая сосредоточенное лицо Чона, грызущего ноготь на свободной руке. — Пока что ничего. — Ну так и должно быть, препарат действует не сразу. Чонгук затих, повернув голову набок, в сторону от старшего, и прикрыв глаза. Через десять минут молчания, он заёрзал и стал хлопать по простыне рядом с собой, ища руку Чимина. — Я здесь, — он накрыл его руку своей, и тот повернулся на бок к нему лицом. — Кстати, раскрой секрет, как ты догадался, что мои волосы светлые? — Что? — Я говорю, — Чимин придвинулся ближе к уху младшего и спокойно повторил сказанное чётче, — откуда ты знаешь, что я блондин сейчас? — А, так на ощупь высветленные волосы отличаются от некрашеных, — произнёс он, несколько растягивая слога, и медленно заморгал. «И правда» — подумал Пак, ощупывая свою голову. Он бросил взгляд на наручные часы. Времени было десять минут девятого. — Ну, как себя чувствуешь? — он говорил негромко, но чётко и у самого уха Чонгука, встав на колени у кровати и положив голову на подушку рядом с головой младшего. — Я, конечно, не пробовал, но наверное как под марихуаной, — вяло посмеялся он с закрытыми глазами и подогнул под себя ноги. Чимин прислонился своим лбом к его, вслушиваясь в ровное дыхание, и покрепче сжал его ладонь в своей. Поздний зимний рассвет уже наступил, и розовый свет лез в маленькое окно сквозь редкие полоски жалюзей. Комнатное освещение резало глаза и казалось неестественным и лишним. Дверь распахнулась, вошли два высоких медбрата, знакомая сестра следом вкатила длинную высокую койку на колёсиках. Время пришло. Чимин отстранился и отошёл к стене, нервным жестом отряхнув пыль с брюк. Девушка отсоединила провод капельницы, и молодые люди подхватили недвижимого Чонгука и одним движением перенесли на каталку, аккуратно уложив голову. Глаз он не открыл. — Он уже спит? — спросил Чимин, неосознанно постукивая носком ботинка по кафелю со скрещенными на груди руками. — Ещё нет, просто расслаблен. Анестезия — в операционной, как обычно, — участливо ответила медсестра. Пак кивнул и проглотил ком в горле. Каталка уже дёрнулась в сторону выхода, но Чонгук заёрзал, и мужчины после знака медсестры понимающе оставили каталку и отошли на пару шагов. — Чимин-хён… — прохрипел он, заморгав, и старший сорвался с места. — Я здесь, — дыша через раз, он поглаживал его по плечу. Чон ухватился за рукав белого халата Чимина, притянул его к себе и прошептал, сохраняя трудноуловимую лукавую интонацию и касаясь губами кончиков его выжженных волос: — Поцелуй меня. Чимин резко втягивает в себя воздух и, не выпрямляясь, смазано прижимается своими губами к бледным губам Чонгука, испещрённым застарелыми ранками. Столько всего хочется сказать сейчас; он пару секунд беспомощно шевелит губами в трёх сантиметрах от чонгукова лица, но лишь оставляет короткий сухой поцелуй между его бровей и отстраняется, улавливая в последний момент слабую улыбку на губах младшего. Он отворачивается к стене, ощущая выскальзывающую из его пальцев руку Чонгука и крупную дрожь в теле, и только слышит, как каталка с грохотом исчезает за дверью в сопровождении медперсонала. Чимин сдавливает всхлип в глубине грудной клетки, бросается на постель и закрывает лицо руками. На этот раз дороги назад не будет.

***

Наблюдение первое — голова раскалывается, и тошнит нереально. Наблюдение второе, и самое главное, — темнота. Опять темнота. Не сработало? Чонгук начинает постепенно чувствовать онемевшие руки и ёрзает на кровати, определяя своё положение, как «лёжа на боку». Он нервно тянется к лицу и с облегчением выдыхает — на глазах марлевая повязка. Он набирает в грудь побольше воздуха и нетерпеливо оттягивает повязку вверх. Тонкая полоса света ослепляет, заставляя Чонгука испуганно вернуть бинт на место. Сердце начинает бешено колотиться. Он только что увидел свет. Он увидел. Более менее успокоив пульс, он аккуратно стягивает повязку с лица и с опаской приподнимает ресницы. В первую секунду, кроме белого света, вокруг — ничего. Позже различимыми становятся ладони, пальцы, ногти на руках, разноцветные этикетки в стеклянном шкафу, чёрный стул у стены с накинутым на спинку белым халатом и тихо жужжащий вентилятор на потолке. Глаза Чонгука тяжелеют и наполняются слезами, от чего всё становится ещё размытее. Выплакавшись, выругавшись и больно протерев глаза, он концентрирует всё своё родившееся только что зрение на пустом стуле и вспоминает о Чимин-хёне. Где он там гуляет? Сколько сейчас времени вообще? Через тридцать минут, проведённых в невероятной скуке, дверь скрипит, и Чонгук замирает, боясь взглянуть в проём. Посетитель тяжёлым шагом проходит в палату и садится у кровати. — Ну привет, снайпер. — Привет, Юнги-хён, — чуть сипло произносит он, чувствуя одновременно и приятное удивление и разочарование от того, что ожидал первым увидеть совсем не Юнги. Несмотря на это он искренне улыбается, щурясь, и протягивает ему руку. Тот крепко жмёт её, одобряюще кивая. — Ну, как дела? Вижу, что неплохо. — Чёрт, у меня кроме мата в голове никаких мыслей. А ещё у меня всё затекло, потому что мне, видимо, нельзя ложиться на спину, — он аккуратно, но с любопытством, потрогал пласт массивных ватных компрессов и пластырей на затылке. В кабинет заглядывает голова профессора Кима, потом всё его туловище вместе с ногами и вот он уже на распев произносит: — Я тут услышал шум, зайду, думаю, гляну, может парень с катушек слетел, с самим собой разговаривает? Он рассмеялся и протянул Мину руку. — Доктор Ким Сокджин, я оперировал Чонгука. — Мин Юнги, друг. Теперь вот буду присматривать за пацаном, пока глаза не продерёт окончательно. Чона такая формулировка несколько насторожила, но он не предал этому большого значения. Сокджин достал из кармана халата какие-то цветные листы, сел на край постели и обратился к улыбающемуся младшему, который впервые смог разглядеть телосложение и чуть измождённое лицо Кима: — Ну что, Чон Чонгук, проверка связи. У меня для тебя несколько простых тестов. Немного помучаю, потом будешь отдыхать, договорились? Он покорно кивнул и принялся отвечать на вопросы Сокджина, разглядывая картинки на бумаге. Когда он, удовлетворившись результатами, предупредил, что с завтрашнего дня его будет смотреть доктор Чон, а сам он вернется домой в Сеул, и уже собирался уходить, Чонгук заговорил смущённо: — Спасибо вам большое. Я не знаю, что бы делал без вас. Спасибо. Профессор Ким откланивается и исчезает за дверью. Спрашивать его о Чимине в присутствии Юнги как-то неудобно, а у самого Юнги — и того хуже. Чонгук силится отпустить эту мысль, отвлекая себя болтовнёй с брюнетом. Спустя какое-то время, к вечеру, Юнги-хён звонит госпоже Чон, и вскоре они с Енсон приезжают и накидываются на Чонгука. Юнги сидит в сторонке у окна, семье размазывать по щекам слёзы счастья не мешает. Чон искренне рад видеть глаза матери, и как сестрёнка подросла, но всё... не то. Не достаёт главного. Не достаёт того, кто должен был появиться здесь первым. Чимин не появляется и на пятый день. Пятые сутки Чонгук спит днями напролёт, успокаивает себя: «Он в командировке, а телефон сломался» и упорно занимается с доктором Чоном по вечерам по таблице, висящей на стене. Пятые сутки Чонгук сохраняет самообладание и гордость, ни разу не спросив о Чимин-хёне ни у кого из общих знакомых. К слову, эти самые знакомые все как один ведут себя так, будто никакого Пак Чимина никогда и не существовало вовсе. Минимум три раза в день в голову Чона приходит мысль, что он просто сошёл с ума и его хён — самый обычный плод его больного, покорёженного травмой воображения. В очередной раз с утра заваливается Юнги-хён с пакетом из МакАвто, а Чонгук снова не в настроении. Ни есть, не говорить не хочется. Хочется домой и в душ. Мин прямо с порога вопросительно окликает друга: — Ну что там, как со зрением, ты уже видишь нормальный текст? — Более-менее. А что это ты вдруг? — У меня есть тут кое-что для тебя. Но мне было поручено отдать это тебе, когда ты сможешь читать, — Юнги с серьёзным видом достал из внутреннего кармана конверт из жёлтой бумаги и отдал ему в руки, поджав губы. У Чонгука сердце пропустило удар. На конверте в самом уголке было аккуратно выведено чёрной ручкой: «Чон Чонгуку лично». По всему телу выступил холодный пот, и он даже не заметил, как ушёл Юнги. Он приложил конверт к губам, сделал глубокий вдох, распечатал его и достал сложенный вдвое белый линованный лист. У Чонгука закружилась голова от обилия достаточно мелкого текста, но он напрягся и начал читать, лишь изредка вспоминая вдохнуть воздуха. Привет, Чонгук-а. Если ты читаешь это письмо, то ты, во-первых, жив, а во-вторых, снова можешь видеть. Другого я от доктора Кима и не ожидал, он нейрохирург от Бога, правда? И я, вообще-то, всё равно знаю о твоей «просьбе» к нему. Ты слишком предсказуем. Однажды ты уже пытался использовать такой лёгкий путь отступления, как расстаться с жизнью быстро и безболезненно, и об этом я тоже знаю, уж прости. В любом случае, не стану говорить о том, какой ты болван, и как я разочарован, а буду краток. Ты жив. Ты видишь. Ты теперь здоров и такой же, как все. Не этого ли ты хотел? Я, вот, с того момента, как нашёл тебя летом под колёсами своей машины, больше всего на свете хотел, чтобы ты жил. Я сделал всё, что мог — тогда и сейчас — чтобы ты жил. Так встань с постели, посмотри в зеркало, взгляни себе в глаза и живи. Живи так, чтобы отыграться за то время, проведённое во тьме. Живи теперь не ради матери, отца, сестры, друзей. Ради себя живи. А я теперь тебе больше и не нужен. Лучше забудь обо мне, ладно? Я уезжаю. Далеко, по учёбе. Можешь жить в нашей квартире, ключи под ковриком. Только не ищи меня. Попробуй понять меня, ты не сможешь двигаться вперёд, если будешь скован прошлым. Ты обожжёшься и упадёшь ещё тысячу раз, и ещё столько же раз влюбишься. Это и есть жизнь. А то, что ты испытываешь ко мне — не любовь, Чонгук. Не обманывай себя (и меня заодно). У тебя доброе сердце, ты лишь чувствуешь вину и благодарность. Пожалуйста, не вини себя. Я помог тебе не из жалости, а потому что ты мой лучший друг. И останешься им в моём сердце навсегда. Спасибо за всё. Прощай, Чонгук. Увидимся во сне.

Хён. Февраль 2018.

В груди у Чонгука — пустота и тупая боль от бессилия. Пару дней назад обрести зрение, чтобы в одно мгновение потерять свет всей жизни. Лучше слепым до конца жизни быть. Всё таки с ума он не сошёл. Пальцы разжимаются, и лист бумаги плавно планирует на кафель, шелестя у самого пола. Сквозняк. А что дальше?

It's been a long day without you, my friend And I'll tell you all about it when I see you again We've come a long way from where we began Oh I'll tell you all about it when I see you again

Эпилог. Весна

BTS — Spring Day (Silv3rT3ar Ver.)

Март 2021, Нью-Йорк

Очень быстро. Вставать нужно быстро, собираться быстро. Эскалатор и электричка — очень быстро. День в университете проносится ещё быстрее, чем вечер, ночь и утро вместе взятые. Жизнь в Нью-Йорке — быстрая, и Чимину кажется, что это ему подходит.

I’m missing you When I say that, I miss you more I’m missing you

Завтракать дома он не любит и утром всегда заходит по пути в одну и ту же кофейню, берёт один и тот же американо и один и тот же сендвич с ветчиной и сыром. Постоянство подходит Чимину.

Looking at photos of you from before I’m missing you Why’s it that time is so cruel?

Снова утро, снова бегом, снова в любимую кофейню за квартал от клиники. За спиной — почти три года ординатуры в Медицинской школе Нью-Йоркского университета, возвращение натурального цвета волосам и приобретение более вместительного аквариума для своей черепахи, впереди — выстраданный диплом детского хирурга и туманная неопределённость. Но это устраивает Чимина. Он так думает.

Where I am, it’s always winter In August, it’s like December My heart can only chase after time On a train no one remembers

Глаза бегают по фасадам домов в поисках заветных и привычных английских закорючек вывески любимого кафе, когда вдруг натыкаются на непривычный и отошедший на второй план в чиминовой голове хангыль. Надпись гласит, что за дверью — кафе с традиционной корейской кухней. Чимин хмыкает, и пусть кимчи он ел не так уж и давно в последний раз, сердце почему-то ёкает, Пак изменяет своему священному принципу постоянства, и ноги уже сами несут его к столику у окна. Изнутри — забегаловка забегаловкой, на первый взгляд таких пруд пруди в Большом Яблоке. А приглядишься, и сразу почувствуешь разницу: остальные подражают, а этот — и в самом деле настоящий корейский ресторанчик, как дома.

Snowflakes falling from the sky Are drifting further by and by I’m missing you I'm missing you

Для свинины и лапши как-то рановато, да и мясо Пак не ест уже как полгода, так что в чеке — омлет со спаржей и кунжутом и домашний лимонад. Милая американка здоровается на корейском, принимает заказ и оставляет Чимина на высоком стуле за длинной узкой столешницей вдоль окна витать в облаках, поглядывая сквозь стекло на часы на площади — опаздывать на занятия не в его привычке. Виды Чеджу в рамках на стене и табурет на длинных ножках под пятой точкой навевает какую-то размытую, но тёплую ностальгию.

How much longer do I wait? How many sleepless nights remain? 'Till I can see you 'Till I can meet you

За соседним столиком грузный американец в костюме ударяет кулаком по столу и громко требует к себе администратора, так что Чимин аж подпрыгивает и отвлекается от завтрака, кинув быстрый взгляд в сторону дебошира. Официантка с обеспокоенным выражением лица вежливо интересуется, в чём проблема (выясняется, что в холодном пибимпапе), и виновато отвечает клиенту, что это большое недоразумение, и что они сейчас же предоставят ему новую горячую порцию за счёт заведения. Последнее, что услышал Чимин из диалога было: — Вы всё ещё хотите видеть администратора, сэр? Он просто у нас сам на кухне работает. Возможно, придётся подождать… Пак теряет нить разговора, вновь погружаясь в мысли о предстоящей сессии и своём новом расписании дежурств в больнице, берёт с собой недопитый лимонад в красивом футуристичном стакане и свой портфель и задвигает стул, укутываясь в шарф уже у самого выхода. Внимание его привлекает сильный корейский акцент в английской речи за спиной.

That’s right, I hate you now You left me but how can I stop thinking ‘bout you, my heart won’t allow

Молодой человек в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами выходит с кухни, снимая фартук и громко переговариваясь с официантами, и подходит к столику недовольного мужчины с поклоном. По какой-то неведомой ему причине Чимин остаётся стоять в дверях, наблюдая за диалогом. С такого расстояния было почти ничего не слышно и не видно, так что он как бы невзначай подходит ближе, случайно задевая ножку ближайшего стола носком ботинка, и давится лимонадом.

Honestly, truly I miss you But now I’ll erase you ‘Cause even that hurts less than trying to blame you

Сквозь круглые линзы очков его сначала растерянно, но потом c какой-то жаждой и в абсолютном смятении сканируют два угольно-чёрных глаза на таком чужом, но таком родном лице.

I breathe you out there somewhere Like smoke in the air Like white smoke in the air I say that I will erase you but the truth is that I can’t bear to let you go yet

— Моё имя, — сообщает администратор клиенту не сводя глаз с Чимина, — Чон Чонгук. Пак давит нервический кашель и чувствует испарину на лбу. Нет-нет. Нет. Так не бывает. — Ваша порция уже готова и сервируется. Ещё раз простите за неудобства, — произносит Чонгук, уже совсем не смотря на мужчину, закидывает полотенце на плечо и приподнимает краешек губ, давая оглушительную воображаемую оплеуху Чимину. Да быть такого не может. Чонгук делает шаг навстречу ему, и старший находит в себе мужество не отводить взгляд от приближающегося с каждой секундой лица, которое тут же пробуждает внутри крупно дрожащего Чимина гамму давно подавленных эмоций, чувств и ассоциаций.

Flowers blooming towards the sky Has winter finally passed by?

Хотя, раз один раз такое уже случалось, то почему же и второй не может иметь места быть? Чонгук приближается непозволительно близко в ситуации "персонал-клиент", но всё ещё недостаточно близко, чтобы сократить расстояние, выросшее между их сознаниями за эти несколько лет, и поглощает взглядом каждый сантиметр лица Чимина, стремясь за несколько мгновений заполнить этот провал в визуальной части его воспоминаний длиной в... девять лет? В его блестящих глазах читается смесь какого-то превосходства и ощущения марафонца, который так устал гнаться, что, победив в забеге, он не находит в себе сил радоваться.

If you just wait a bit more If you stay up like nights before I'll go to meet you

Чимина бросает в жар, он недоумевает, как этому человеку удалось в один миг свести на нет результат нескольких лет работы над собой. Паку стоило очень многого заставить себя навсегда выкинуть из головы грубоватого, но улыбчивого подростка, в которого он был влюблён. Но забывал ли он его когда-либо вообще? Хватит с тебя уже этого притворства, Чимин. Чимин твёрдо уверен, что Чонгук не фигурировал в его снах как минимум полгода. Правда ещё он абсолютно уверен, что постоянство и ускоренный ритм жизни — это его. Да только вот к началу практики он уже давно опоздал, и всё стоит, смотрит молча в глаза своему прошлому снизу вверх и делает свой выбор. — Здравствуй, Чонгук-а. Как только рука старшего оказывается на его голове, его взгляд смягчается, и он наконец произносит почти беззвучно: — Чимин-хён… — губы его, хранящие по краям следы от шрамиков, дрогнули, но он взял себя в руки, — Нашёл, — заключил тихо скорее для себя, чем для него, медленно наклонил голову, коснулся кончиком носа макушки старшего, глубоко вдохнув, и сжал в своей руке лацкан его пиджака до треска, пока Чимин не подался вперёд и не прижался к нему.

After the cold winter ends Until spring decides to come again Until flowers, they bloom again

Это Чимин нашёл. Недостающую часть нашёл. Которую он искал всегда, на протяжении того времени, пока был абсолютно уверен, что уже всё-всё давно нашёл. — Как ты узнал меня так быстро? Прошло много времени. — Я просто очень часто виделся с тобой во сне.

Please stay where you are and wait for me Please wait for me

***

— Я уже однажды падал в эту пропасть, Чонгук. Если я приближусь к краю ещё хоть на один шаг — тут же полечу вниз. — Так падай, хён. Я ловлю.