Увидимся во сне

Jonas Brothers – Invisible

I can feel you all around

In the silence I hear the sound

Of your footsteps on the ground

And my heart slows down

Сентябрь 2021, Нью-Йорк

Чонгук проснулся рывком, сон был не из приятных. Экзекуцию силой мысли удалось прекратить, но тревога не покидала его ещё несколько мгновений. В комнате прохладно и слишком уж шумно из-за бушующего за оставленным нараспашку окном проливного дождя. Открыть его на ночь в сезон ливней на Гудзоне было опрометчивым решением, но Чимин терпеть не может духоту, так что приходится иногда мириться и с шумом улицы, и с влажным холодом, заполняющим квартиру под утро. Чонгук, забравшись по самые глаза под одеяло, опустил взгляд с колыхающейся тюли на еле различимую в темноте спину Чимина в полуметре от него. Его плечо чуть заметно вздымалось с каждым размеренным вдохом, который он делал. В своей привычной манере Чимин укрывался только по пояс, как будто бы в считанных сантиметрах от него Чонгук не прятал все озябшие на лёгком сквозняке конечности, торчавшие из-под одеяла, обратно под него. Младший, зевнув, торопливо подвинулся и прижался к спине Чимина, уткнувшись носом ему в загривок и замерев. Еле уловимый запах геля для душа и жар, исходящий, как и всегда, от тела старшего, заставил Чонгука удовлетворённо выдохнуть. Другое дело, вот так тепло. На какое-то время он провалился в сон, размышляя рассеянно о закупках для ресторана и о том, что дома закончился стиральный порошок, но вдруг со стороны Чимина донёсся писк. Недовольно потирая глаза, Чонгук приподнялся на локте, потянулся к краю кровати и нашёл наощупь руку Чимина, массивные часы на которой настойчиво пищали. Чонгук поднёс электронный циферблат к лицу, на нём мигали зелёные цифры 5:00. Пару секунд младший провёл в сонном ступоре. Чимин не издал ни звука и даже не пошевелился ни от дерганий за руку, ни от трезвонящего будильника. Наконец Чонгук нащупал кнопку сброса, наступила тишина, он опустил чиминову руку обратно на подушку рядом с его сосредоточенным даже во сне лицом, не в силах подавить в себе желание убрать пальцем темную прядь с его переносицы. Чонгук сел в постели и опустил пятки на прохладный пол. В памяти всплыл повод, по которому Чимин решительно установил вчера будильник на такую рань. Ну, он и сам справится, нечего Чимину перед таким ответственным днём недосыпать. Вчера, пока Чимин мерил шагами коридор пол вечера, позвонили из ветклиники по поводу анализов Векселя, и сказали, что есть небольшой риск рахита, мол, надо бы увеличить дозы ультрафиолета, и всё будет хорошо. Старший выдохнул и, следуя указаниям ветеринара, вечером оставил розовое освещение в террариуме Векселя включённым, установив себе напоминание встать в пять утра и отключить лампу. Чонгук встал на нетвёрдых со сна ногах и вышел в тёмную гостиную, потирая шею. В воздухе стоял сильный аромат цитрусовых. Уличное освещение почти не пробивалось сквозь опущенные жалюзи, на полу гостиной лежала только пара ярких белых полос. Темноту большой комнаты нарушало только малиновое свечение, распространявшееся от дальней стены, у которой стоял громоздкий аквариум. Лампа внутри освещала часть стены и, совсем немного, низкий стол перед диваном. На нём видна была тарелка с не убранными с вечера корками от грейпфрута. По пути Чонгук споткнулся об упавший со спинки дивана плед. Он подобрал его и сложил аккуратно, перебирая в руках пушистую бахрому по краям, что так щекочет ноги, если укрываться им без одежды. Возвращаясь после работы вечером из супермаркета, они с Чимином ожидаемо попали под ливень и, разгорячённые после душа, суетливо заползли под старый клетчатый плед, который Чонгук привёз из дома, пить имбирное пиво и мешать друг другу заниматься своими делами. Чонгук пересёк комнату и заглянул в большую стеклянную коробку. С плоского камня на него без интереса смотрела красноухая черепаха размером с тарелку грейпфрутовых корок. Забившись в угол за камень, тихо жужжал фильтр для воды. – Привет, дружок. Это я. Вексель на постукивание по стеклу никак не отреагировал и бесстрастно прикрыл глаза. Чонгук живёт в этой квартире уже пять месяцев, а черепаха пока не признала в младшем второго хозяина. Чимин успокаивает, что заботится о животном уже больше двух лет, но до сих пор не заслужил его любви. «Я нужен ему только тогда, когда приходит время кормёжки» – с ироничным вздохом сетовал старший однажды, гладя черепаху по гладкой голове. Раздосадованный Чонгук уже щёлкнул по кнопке OFF на корпусе УФ-лампы, но в возникшей вокруг темноте почувствовал себя неуютно и включил зачем-то свет обратно. Сквозь запотевшее стекло аквариума в розовом тумане виднелся ряд фотографий на стене в разного рода рамках. Показалось, что верхняя висит как-то криво. Чонгук подошёл ближе и опустил правый уголок рамки из светлого дерева вниз. Фотография была свежая, её сделала Енсон во время их совместной поездки в Пусан к родителям в начале лета. На фото Чонгук держит Чимина в объятьях, пристроившись сзади и уместив его голову на своём плече. Дело было на летней террасе забегаловки на побережье, одной из тех, что облюбовали когда-то они втроём. До того, как профессор Ким Сокджин подарил Чонгуку вторую жизнь, и до того, как... Он зажмурился и по привычке постарался пролистнуть эти три пустых года его жизни, состоящих сплошь из скитаний и бесконечных вопросов, на которые никто не мог дать ответов.

Март 2021, Нью-Йорк

Контакты > Сестра > Вызов абонента. Три гудка, Енсон берёт трубку несмотря на разгар учебного дня, в трубке шумно, вероятно, она в университетской столовой. – Алло, Чонгук-а? Рада тебя слышать, как д... – Я нашёл его. Чонгук выдыхает облако пара в темный стылый воздух, дышит отрывисто, произнести эти три слова вслух оказалось очень легко, неудивительно, ведь этот момент он репетировал сотни раз в своих снах. Только когда Енсон недоуменно переспрашивает «кого?», в горле Чонгука что-то встаёт поперёк. До Енсон доходит почти мгновенно, слышится задавленный вдох, и она ничего не отвечает. Молчит слишком долго, Чонгуку становится не по себе. Однажды, через несколько месяцев после операции, они с сестрой грандиозно разругались. В тот день она плеснула ему в лицо кружку ледяной воды и процедила: «Возьми себя в руки. Если ты не найдёшь его хотя бы ради того, чтобы разбить ему лицо – считай, что у тебя нет сестры». Разумеется, на следующей неделе она забыла об этом инциденте, никак не повлиявшем на её отношение к брату, или сделала вид, что забыла, но в канун Нового года Чонгук уехал из Пусана, оставив Енсон ключи от квартиры-студии, засыпать, просыпаться и жевать батончики на завтрак в которой в одиночестве он больше не мог. Енсон прервала, наконец, молчание тихим «о боже», вышла из ступора и, запинаясь, атаковала брата вопросами. Чонгук смутился потоку плеснувших из неё эмоций, встал и, ощутив, наконец, что одет не по погоде, поплёлся в сторону дома, в свою пустую халупу, не казавшуюся ему уютной даже после года и нескольких месяцев аренды. Нет. Отныне всё будет иначе. Чонгук знает. – В общем, обычное утро было сегодня. Пошёл на работу, попался один скандалист, а потом вдруг…

Сентябрь 2021, Нью-Йорк

На фото, сделанном Енсон, никто из них двоих не смотрит в камеру. Чонгук в этот момент, вероятно, смеётся над чем-то, сверкает всеми тридцатью двумя в кадре и отводит взгляд от объектива сестры. Чимин улыбается более сдержанно, почему-то смущённо рассматривая сплетённые руки Чонгука на своей груди, и касается своими пальцами ладони младшего снизу. В кадр это не попало, но Чонгук помнит каждое его прикосновение, а запястья до сих пор хранят тепло от его аккуратных поглаживаний в тот момент. Чимин имеет очаровательную привычку касаться рук Чонгука, когда младший его обнимает, даже если приходится тянуться к собственной шее или талии, как будто у этого есть какое-то сакральное значение вроде необходимости замкнуть некую энергетическую цепь, запечатать их вдвоём внутри неё и остаться единым целым навсегда. Впрочем, Чонгук совсем не жалуется, и ему даже кажется, что такое значение для старшего эта экстремальная тактильность стала иметь именно тогда, в период, когда для самого Чонгука это был самый эффективный способ коммуникации, превосходя по своей силе даже речь. Помимо этого, Чонгуку приносит удовольствие думать, что фейерверки, громыхавшие в его голове и в окружавшем его сумраке от каждого, даже самого безобидного прикосновения Чимина, отнюдь не были вызваны его вынужденной гиперчувствительностью в отсутствие зрения. Напротив, эти ощущения лишь расцвели и обрели более отчётливую форму с тех пор, как Чонгук выяснил, что с наибольшей вероятностью Чимин где-то в Нью-Йорке и теперь найти его было лишь вопросом времени. С тех пор, как после двух с половиной лет халтур и лишённых смысла переездов с места на место он выиграл молодёжный грант от Министерства культуры Кореи на открытие ресторана традиционной корейской кухни в США и купил на эти деньги помещение на первом этаже симпатичного здания на площади. С тех пор, как судьба снова столкнула их вместе здесь, в центре пугающего своими размерами и темпом жизни города. С тех пор, как младший своими глазами увидел лицо повзрослевшего Чимина в считанных сантиметрах от себя в реальности впервые за три года выворачивающих наизнанку сновидений. И с тех пор, как он поклялся себе никогда не выпускать его руку из своей. Ниже висела на таком же недавно забитом гвозде фотография в аляповатой металлической рамке, отражавшей когда-то, стоя на стеллаже, свет из окна прямо в лицо старшекласснику Чонгуку по утрам. В то время в неё было вставлено именно то фото, что есть в ней сейчас. После спортивного фестиваля, того самого, на котором Чонгуку позволили бегать за класс Чимина, компенсируя недостаток мужской половины коллектива, старший попросил у школьного фотографа две копии этой фотографии. Одну оставил себе, вторая ещё долго стояла на самом видном месте в комнате Чонгука, по иронии так и оставшись, наверное, единственной за все школьные годы совместной фотографией с хёном. До тех пор, пока госпожа Чон не вытащила её прямо с родной рамкой из-за шкафа после ссоры сына с другом. Из своей поездки в Пусан Чимин и Чонгук привезли и эту фотографию. На ней Чонгуку, триумфально седлающему хёна, четырнадцать, а Чимину, залитому потом, но с умиротворённой улыбкой – шестнадцать лет. Почти таким Чонгук его и помнил все эти годы – постоянно смущённый щуплый умник с куриной слепотой и нелепо маленьким размером ноги, требующий называть себя хёном и имитирующий британский акцент в английском, чтобы звучать презентабельнее. Через год они потеряют друг друга на пять лет, до тех пор, пока повзрослевший Чимин не выдернет его, травмированного, озлобленного на весь мир и утратившего всякую надежду, из-под колёс своего Хёндая. За те месяцы, что они провели в Пусане бок о бок, заново друг друга узнавая и надеясь на один лишь завтрашний день, Чонгуку оставалось лишь рисовать в голове портрет Чимина, опираясь разве что на его полные энтузиазма и самолюбования устные описания самого себя да на своё осязание, когда это уместно было. Всего пять лет с их размолвки пройдет, прежде чем Чонгук услышит его растерянное «Чонгук…», перебиваемое шумом проезжей части. И всего девять лет пройдет, прежде чем он увидит его, посмотрит на него своими глазами. На то, как старший вытянулся и чуть раздался в плечах, какими уставшими теперь всегда выглядят его карие глаза и как он одержим клетчатыми рубашками, как на нём изумительно сидит белый халат и как еще более изумительно он смотрится без него, в домашней обстановке, в одних белых трениках и с мокрыми взъерошенными волосами. Блондином старшего Чонгук так и не лицезреет. Чимин уверяет, что много он не потерял, потому как сейчас он выглядит «в сто раз привлекательнее», но «если уж очень захочется...». А Чонгуку по большому счёту всё равно. Он был безнадежно влюблён ещё в того Чимина-старшеклассника, робко стягивающего с себя форменный галстук, пиджак и накрахмаленную рубашку, складывая всё по швам на стиральную машинку в старой квартире Чонгука – в тот день, запершись в душной ванной комнате, они подручными средствами и дешевым осветлителем добились ярко-оранжевого цвета для волос старшего. Это был спонтанный, дерзкий, хотя во многом неумелый шаг, но скулы от хохота болели ещё очень долго, да и реакция учителей и одноклассников стоила того, так что жалеть было не о чем. Через шесть лет, когда ослепший Чонгук будет под шум набирающейся в ванну холодной воды дрожать, будучи готовым лишить себя жизни, всё, что будет атаковать его пустую голову –смех и ругательства, раздававшиеся весь вечер однажды в этой самой ванной, и доверчивый взгляд хёна, боявшегося повернуться к зеркалу и лицезреть свой новый имидж. Чонгук поёжился и вернулся в настоящее, прислушавшись к жужжанию фильтра в террариуме рядом. Ниже всех висела фотография в смешной плетёной раме. Чонгука это фото сбивает с толку каждый раз. Он снял его с гвоздя и поднёс ближе к себе. Это была единственная их фотография, на которой Чонгук незряч – единственное запечатлённое на плёнку воспоминание из того их периода. Младший слабо воспроизводит в памяти эпизод, когда этот абсурдно непримечательный снимок был сделан, и вообще чувствует какую-то отчуждённость, совсем не видя за человеком в капюшоне себя. Она, иронично, распечатана на простой писчей бумаге, по рассказам Чимина, из галереи на телефоне матери Чонгука. Одним зимним днём они зашли вдвоём в закусочную помочь с накопившимися пустыми коробками и тарой, и в тот день госпожа Чон как раз вынуждена была приобрести себе новый мобильный по причине прихода старого в негодность. Чонгук припоминает, как старший с интоннацией айтишника с десятилетним опытом объяснял женщине, как выходить в интернет и пользоваться камерой. Хорошее расположение духа сына всегда оживляло её, и на пороге, когда пришло время вернуться домой, госпожа Чон остановила их двоих и щёлкнула наскоро, прибавив с улыбкой «это для себя». Чонгук в очередной раз окинул взглядом увлечённого разговором Чимина на фото и его дурацкую бейсболку, под которой он первый и последний раз по иронии спрятал копну своих светлых волос в тот день, и подумал, что чем чаще это несуразная во всех отношениях фотография будет попадаться ему на глаза, тем меньшее отчуждение от неё он будет чувствовать. Он снял со стены их школьный снимок, висевший выше, на тот гвоздь повесил ту, что снял с нижнего гвоздя, а эту перевесил пониже. Из-под серебристой рамки что-то выпало, Чонгук наклонился и пошарил по полу в темноте. Он в недоумении внёс маленькую карточку в облако розового света.

Ed Sheeran – Castle on the Hill

Поначалу никак не удавалось вспомнить, откуда взялся этот полароидный снимок, но на нём совершенно точно были они возраста старшей школы, но постарше, чем на фотографии с фестиваля, у Чимина, кажется, уже рыжие волосы, а на Чонгуке – любимая васильковая бини. Скорее всего, это их последний год вместе. Смутно Чонгук стал припоминать обстоятельства, в которых снимок был сделан, и что он вроде бы почти сразу потерялся где-то, и в итоге сейчас он видел его практически впервые. По всей видимости, кто-то с полароидом лежал на земле, а им двоим показалось очень оригинальным щелкнуться, нависнув над ним сверху так, что в конечном итоге почти весь кадр заняло небо да их гигантские одинаковые белые футболки, а лиц, слабо подсвеченных в сумерках, почти не разглядеть.

Сентябрь 2013, Пусан

…Take me back to when I

Found my heart and broke it here

Made friends and lost them through the years

And I've not seen the roaring fields in so long, I know I've grown

But I can't wait to go home

В сентябре на побережье по вечерам стоит очень комфортная температура, хотя после захода солнца резко холодает. В один такой непримечательный вечер Чимин и Чонгук присоединились к малознакомой «компании друзей друга его знакомого» и отправились шляться за старую железную дорогу – условную черту города, на краю которого они жили. Пейзаж за путями быстро менялся с городского на сельский, насколько это было возможно для крупного, портового и промышленного Пусана. Малоэтажные строения и вездесущие надземные линии электропередачи из прошлого века были окружены со всех сторон жёлто-зелёными холмами, заросшими вдоль и поперёк рапсом. Чонгук не помнит особо, семь или десять человек с ними там было, но компания была разновозрастная, всё равно в итоге все разбились по маленьким группам и так и шли на отдалении друг от друга, громко разговаривая и истязая зачем-то палкой высокую сорную траву по обочинам. Мимо проехала и подняла столб пыли одинокая машина, растянувшаяся колонна свернула с дороги и по тропе стала подниматься на холм. Кто-то спереди заорал "стоим, дайте покрутить". Чимин присел на остаток бетонного ограждения под гигантской магнолией, поджав губы. По дороге они с Чонгуком спорили на счёт того, в действительности ли в том месте, куда они направляются, стоит разрушенная крепость, которую днём им всем так резво рекламировал Тэхён – болтливый и излишне прямолинейный пацан из параллели Чимина с синдромом дефицита внимания и парадоксальным даром убеждения. Чонгук легко заинтересовался конспирологическими сказками о том, как после Корейской войны в окрестностях некоторых городов стратегического значения решили не трогать всякие укрепления и оборонительные рвы, так и оставив их стоять (вот уже шестьдесят лет) в нескольких километрах от города, «мало ли что». Остальные стали поддакивать, мол, ага, «я сам видел такое в Тегу», и вообще «правительство скрывает такие вещи», поэтому аргументы Чимина и еще нескольких парней о том, что «гугл говорит, что на том месте находится заброшенная тыквенная ферма» лишь разожгли в компании недоделанных сталкеров, включая Чонгука, азарт. «Душнилам» предложили не идти с ними. Чимин, конечно, увязался за Чонгуком, но по пути на гору не оставил попыток оспорить теорию, на что тот громко смеялся и уверял, что ему по большому счёту всё равно, главное – потусить. Чонгук вертелся вокруг сидящей на траве четверки ребят с другой стороны дерева, вертелся, и в конечном итоге вернулся к Чимину, с интригующе торчащей из-под шапки самокруткой. Младший не поднимая глаз на хёна опустился рядом, как ни в чём не бывало достал откуда-то из штанов зажигалку, никогда прежде у него в руках не наблюдавшуюся, молча зажал в зубах сигарету и с третьего раза зажёг её. Чимин, подняв бровь, наблюдал за тем, как он подавился, но сдержал приступ кашля, и с усмешкой покачал головой. – Что? – Чонгук перехватил сигарету указательным и средним пальцем и облизал губы. – Да ничего. Ты первый раз сейчас куришь или… – Не, я уже курил, вообще-то, – решительно ответил он, отвернувшись. Чимин засмеялся вслух, Чонгук пихнул его плечом. – А если от тебя пахнуть будет? – А я скажу, что это ты курил, а я рядом стоял, – он повернулся и выдохнул облако дыма в лицо старшему. Чимин отпрянул и покачал головой с такой же снисходительной улыбкой, продолжая тыкать веткой в песок. Чонгук хмыкнул, будто вспомнил что-то, и молча протянул сигарету фильтром вперёд Чимину. Тот поднял глаза и недоверчиво взглянул на ладонь Чонгука со скуренной на треть самокруткой. – Хочешь? Чимин не двигался пару секунд, но, увидев ухмылку на лице Чонгука, он подался вперёд и затянулся прямо из руки младшего. Тот засмеялся, увидев, как Чимин незамедлительно закашлялся, затем пошатнулся и прикрыл глаза. Чонгук перекинул через него руку и заложил за его ухо откуда-то взявшуюся новую сигарету. Чимин смутился, поджал губы и встал, отряхивая шорты. – Ничего же? – Что?– внезапное беспокойство младшего передалось Чимину. –Ну-у, – Чонгук нервно поправил на макушке синюю шапку, – что мы курим сегодня. – Забей. Это же не дурь, – Чимин помолчал и заглянул ему в лицо, приложив, почему-то, указательный палец к своим губам. – Только больше никаких «ещё разочек». Чонгук посмотрел на него серьезно и понимающе закивал головой. Сигарет он больше в руках никогда держать не будет. Чимин никаких обещаний не давал.

Fifteen years old and smoking hand-rolled cigarettes

Running from the law through the backfields and getting drunk with my friends

Подъём на холм занял чуть больше времени, чем все предполагали, и после особенно крутого финишного участка многие поснимали с себя футболки и стали ими обтираться. С высоты наконец открылся какой-никакой вид на кусок залива и на город с его световым шумом и вознёй автомобилей, хотя пресловутые небоскрёбы в центре города будто бы и не отодвинулись на несколько километров – выглядят такими же исполинскими и тяжёлыми. Ближе к противоположному склону, напоминавшему проплешину, поскольку растительность на нем была ощутимо скуднее, действительно стояли остатки какого-то здания – целиковый фундамент, части стен из силикатного кирпича и полностью обвалившаяся кровля. Кто-то подошёл ближе и тут же зацепился штанами – метрах в десяти от остова строения по периметру тянулась колючая проволока, от времени ограда вместе с ней накренилась к земле и спряталась в траве. Вероятно, это и в правду была какая-то хозяйственная постройка на территории фермы, а истощённая почва на пологом склоне рядом – результат многолетнего засева. Неудивительно, что хозяева разорились – дела и так шли плохо, если во владении фермы был всего один гектар навскидку. – Пойдём глянем, ребят! Пока большинство, включая Чонгука, с воодушевлёнными восклицаниями на отдалении форсировали остатки стен и искали способ забраться повыше, повисая на гнилых перекрытиях, Чимин с тремя оставшимися в стороне от развалин ребятами налаживал качели. С десяток минут они пытались приладить старую веревку к крепкой ветке единственной сосны, торчавшей из холма под углом. Найденная чуть ниже на склоне покрышка пошла в ход, и не очень-то внушающий доверие аттракцион был готов. Под крики вцепившегося в колесо и летавшего над склоном Тэхёна Чимин присоединился к паре друзей на вид чуть старше остальных, какое-то время тщетно пытавшихся объяснить ему правила мудрёной игры с мячом, вынырнувшим из чьего-то рюкзака. Наверное, Чимин никогда не привыкнет к тому, как у него спирает дыхание каждый раз, когда где-то рядом раздаётся смех Чонгука. Компания сталкеров, громко споря, возвращалась назад. Несколько секунд он чувствовал спиной приближение младшего, пока тот не подошёл, не замолкая, и не положил свою крепкую руку ему на плечо. – Ты что, знаешь, как взаимодействовать с этой штукой? – хихикая, Чонгук указал на футбольный мяч и ногу Чимина. Старший махнул на него рукой и скрестил руки на груди. Один из парней отдал пас Чонгуку, тот приподнял его на носке кроссовка и пару раз набил, перекинув мяч через себя и пяткой отдав пас обратно парню в спортивном костюме под одобрительный свист. Солнце опускалось, духота только-только стала спадать, грозя мгновенным падением температуры в считанные минуты. Кто-то притащил с руин длиннющую трубу, все рядком устроились на ней лицом к убегавшей вниз дороге к городу, играя в «Я никогда не...». Намджун, долговязый важный парень в старомодной плоской кепке, загадочно раздающий пендели Тэхёну надо и не надо, протянул руки к Чонгуку, сидящему с краю, и передал ему громоздкий чехол. – Твоя очередь. Только давай с одной попытки. Шесть сотен за расходник. Чонгук с важностью приложил указательный и средний пальцы ко лбу и раскрыл кожух, извлекая аккуратно фотоаппарат. Чимин с интересом посмотрел на отвлекшегося уже чем-то Намджуна, затем на Полароид. – Ого, – восхищённо выдал он. – Настоящий? – Чимин протянул руку, чтобы взять агрегат, но младший, засмеявшись, стукнул его по руке и встал. – Он самый, – загадочно протянул он и попробовал найти в видоискателе горизонт. – Хочешь сфотографировать что-то? – поинтересовался Чимин, следя за тем, как Чонгук направляет объектив фотоаппарата на него. – А ну, дай сюда, – из высокой травы показалась голова приподнявшегося на локтях Тэхёна. – А то свою попытку похерите. Чонгук вопросительно перевёл взгляд на старшего, а потом подошёл ближе и нехотя протянул камеру распластавшемуся на спине Тэхёну. Тот зажал дымящуюся сигарету в уголке губ и стал протирать стекло объектива уголком своей клетчатой рубашки: – Денег не надо. У нас дома этой фотобумаги навалом. Строит из себя бизнесмена. Чимин и Чонгук переглянулись, Тэхён уловил в воздухе невысказанную вслух шутку. – Что? Да братья мы. Хватит ржать, подойдите лучше поближе и наклонитесь. Сейчас свет красиво падает. – Ты нас вместе собрался сфотографировать? – зачем-то уточнил Чимин, расправляя мятую футболку на животе. – Этот закат и эта панорама с высотками здесь каждый вечер одни и те же, я вам это гарантирую, ребят. Разрешаю щелкнуть на телефон, не более. А на печатных фотографиях должны быть люди. Через несколько лет поблагодарите. Ну, улыбнитесь, дурачки. Эта секунда уже прошла и больше никогда не вернется, не понимаете что ли? Тэхён приложил фотоаппарат к лицу и замер: – Как там было в «Милых костях»? Разве вас не прикалывает, «как фотография ловит момент, перед тем, как он исчезнет?». – Ф... –щёлк, из Полароида со скрипом выползла темная карточка с белым кантом. Чимин уже понял, что на фотографии получится не очень, смиренно прикрыл глаза и договорил, – ...откай давай. Чонгук зашёлся хохотом, старший, уперев руки в бока, наклонился, чтобы разглядеть снимок, которым тряс для ускорения проявки Тэхён, делавший вид, что не предал только что Чимина, спустив затвор без предупреждения. – А это мне, за режиссуру, – Тэхён приподнялся на локте, быстро вытащил из-за уха Чимина самокрутку и ловко поджёг её от недокуренной другой, у него в зубах, поменяв их местами. – Ну вот, только не порвите. Обещайте, что договоритесь мирно, у кого из вас над кроваткой будет висеть.

Had my first kiss on a Friday night, I don't reckon that I did it right

But I was younger then, take me back to when…

Чонгук легко пнул его в бок, за это Тэхён дёрнул за шнурок на его кеде, развязав узел. Чимин сделал шаг назад и уставился на заигравший сине-рыжими тонами снимок, прокручивая слова Тэхёна в голове. Этот глянцевый квадратик – всё, что останется от них родом из этого вечера. Чонгук, завязав шнурки, встал, потер лоб сгибом локтя и заглянул за плечо старшему, чтобы попытаться тоже отыскать в свежем снимке их двоих то, что так заворожило Чимина. – Мне нравится, – вынес вердикт Чонгук и оглянулся на поднимающегося с остывшей земли Тэхёна. – Спасибо. Тот кивнул головой с довольной ухмылкой, поднял ворот рубашки, почувствовав поднявшийся ветер, и вдруг обеспокоенно взглянул за спину Чонгуку. В этот момент Чимин с задавленным «Чёрт!» сорвался с места и бросился по направлению к противоположному склону, протягивая руки вперёд – в том направлении в нескольких метрах от него порыв ветра нёс трепыхающийся полароидный снимок. «Разве вас не прикалывает, как фотография ловит момент, перед тем, как он исчезнет?». Чимин ещё никогда не чувствовал такой силы в своих ногах. Когда младший через пару мгновений настиг Чимина у самого края, над каменистым обрывом, тот сидел на коленях и смотрел вниз, на заросли рододендронов. Его плечи пугающе подрагивали, Чонгук еле ощутимо коснулся его спины, но Чимин тут же обернулся с победной улыбкой: – Испугался? Да поймал, поймал я, – он, смеясь, сунул в руку Чонгуку злополучный снимок, тот перевёл с него взгляд обратно на хёна, облегчённо улыбнулся и протянул руку Чимину. – Отличный спринт, хён. – Чимин обхватил его теплую ладонь и встал, отряхиваясь. – Ну, ты даёшь... – Ерунда, – Чимин аккуратно стряхнул крупную грязь с больших ссадин под обоими коленями. Правое кровоточило, тонкая красная дорожка тут же спряталась за край белого носка. – Спасибо, – выдохнул Чонгук, не отрывая взгляда от фотографии. – Только теперь я тебе её не отдам. От греха подальше. Чимин усмехнулся и промолчал, засмотревшись на чонгуковы густые брови, живущие в этот момент какой-то своей жизнью. Из всех черт лица друга он всегда находил их особенно симпатичными и чересчур даже эмоциональными.

…we found weekend jobs, when we got paid We'd buy cheap spirits and drink them straight

– Алё, ребят, советую посмотреть! В паре сотен метров раздался крик Тэхёна, адресованный, по-видимому, Чимину и Чонгуку. Он указывал рукой на развалины. Головы всех до одного сидевших на трубе также были повёрнуты в сторону западного склона. Чонгук добежал до остальных, вгляделся туда, куда смотрел притихший народ с опущенными вниз банками пива, и замер. Чимин ускорил шаг в нетерпении узнать, на что все так уставились, но расстояние от него до Чонгука и остальных как по волшебству будто бы не сокращалось с каждой секундой. Сколько же он пробежал, пока гнался за вырвавшимся из его руки снимком? Чонгук повернулся в его сторону и поторопил его, энергично махая руками, и заклятье рассеялось – Чимин благополучно добил эти три сотни метров. – Зацени. Чимин повернулся к развалинам. Дальняя стена, выходившая чётко на запад, осталась цела почти полностью, не сохранив, разве что, идеальную форму треугольника наверху, когда-то огибаемого двумя скатами крыши. В стене примерно посередине имелось гигантское круглое световое окно, что придавало зданию еще более нелепый и сказочный какой-то вид, превращая замызганную хозяйственную постройку в руины древнего замка. Неестественно ровный, рыжий круг солнца чуть меньше оконного проема плавно садился в дымку на горизонте, проходя аккурат через сохранившееся перекрестье рамы окна. На пару секунд солнце застыло, пойманное в круглую ловушку старой кирпичной стены, затапливая всё вокруг каким-то неестественно тяжело-оранжевым светом. Старшему неосознанно стала интересна реакция Чонгука, стоявшего чуть позади него, так что он аккуратно повернул голову влево. И встретился с расслабленным взглядом младшего. Чонгук, очевидно, понял, что миссия провалилась, но не подал виду, поспешно устремив глаза к закату и ритмично заморгав. У Чимина аж скулы свело, до того забавно выглядел порозовевший Чонгук, а когда он взглянул обратно в направлении заходящего солнца, рыжий диск на четверть скрылся за проемом окна. «Эта секунда уже прошла и больше никогда не вернется, не понимаете что ли?». Чимин закрыл лицо ладонью на мгновение, устав от света. А перед глазами один сплошной Чонгук, теребящий черный блестящий гвоздик на своём ухе и исподтишка изучающий его профиль, будто бы он и был этим завораживающим перфомансом природы, заставившим целую ораву старшеклассников замереть от восторга на пять минут.

…me and my friends have not thrown up in so long, oh how we've grown

But I can't wait to go home

Потихоньку остывающий воздух в наплывающих с каждой секундой сумерках вновь заполнился разговорами о всякой ерунде. Чимин поёжился и, взглянув через облако выдохнутого пара вниз на разгорающиеся огни города, пожалел, что в последний момент решил не брать с собой джинсовку. Судя по тому, как стоящий к нему спиной Чонгук переминался с ноги на ноги и активно размахивал руками, увлечённо беседуя с абсолютно незнакомым четырьмя часами ранее человеком, он тоже замёрз.

I'm on my way, I still remember

These old country lanes

When we did not know the answers

Размышляя о том, какой выговор ему самому обеспечен за то, что он не явился домой к обещанному времени, Чимин не заметил, как младший окликнул его несколько раз. – Мы идём, хён? – Чимин уже заслышав это «мы» еле заметно кивнул, но тут же уточнил, куда. – Йону позвал всех к себе в пятницу, родителей не будет, Тэхён и Намджун-хён тоже собираются. У него есть приставка, и маленький холодильник – прямо в комнате, представляешь? – Чимина этот блеск в глазах Чонгука и энтузиазм вокруг самых обыкновенных вещей уже не удивлял. – Звучит клёво. – Супер, мы в деле, Йону! – Чонгук весело окрикнул нового знакомого, после чего Чимин щелкнул его по лбу, упоминая в сотый раз, что выборочное использование уважительных суффиксов с именами очевидно старших знакомых недопустимо. Кто-то стал поддакивать, и Чонгук смеялся ещё очень долго, трепля рыжие волосы хёна и обещая ему больше никогда не забывать о приличиях. А в пятницу действительно было здорово, были поединки в Мortal combat, родительская водка, смешанная с апельсиновым джемом, и чьи-то тонкие «девчачьи» сигареты на балконе в час ночи. Только в понедельник утром Чимин и Чонгук до школы шли уже не вместе.

And I miss the way you make me feel, it's real

We watched the sunset over the castle on the hill

Over the castle on the hill

Сентябрь 2021, Нью-Йорк

Чонгук перевернул снимок. На обороте ничего не написано. Вероятно, в тот вечер, после затянувшейся прогулки по холмам, под усталые упрёки матери («Ты на часы смотрел, мне интересно?») он сунул квадратик бумаги внутрь серебристой фоторамки, между подложкой и их фестивальной фотографией. А потом никогда о нём не вспомнил больше. Он подошёл к светящемуся розовым стеклянному ящику и закрепил старый снимок на стекле прищепкой, которой ультрафиолетовая лампа крепилась к передней стенке террариума. – Спокойной ночи, Вексель. Кнопка светильника щёлкнула, гостиная погрузилась во мрак. Их гостиная. Чонгук на ощупь вернулся в спальню, ужаснувшись времени на мигавших красным часах на полке в коридоре. В их комнате по-прежнему было прохладно. Дождь за окном по ощущениям сходил на «нет», занимался рассвет. В холодном белёсом свете было видно, как Чимин перевернулся на спину и положил беспокойную руку на пустую чонгукову половину их постели. Когда младший скрипнул под собой кроватью, забираясь под одеяло, Чимин пошевелился, прочистил горло (недавняя простуда всё ещё давала о себе знать) и открыл заспанные глаза, приподнявшись на локте и обеспокоенно тронув Чонгука за плечо. Свежа ещё была в его памяти агония, в которой четыре года назад Чонгук нередко метался по постели, мучившийся от кошмаров. «Всё в норме. Выключил свет Векселю», – он поймал встревоженный взгляд старшего на себе и аккуратно похлопал его по груди, пока тот не закрыл глаза и не откинулся на подушку с вытянутой в привычном жесте в сторону рукой, призывая Чонгука упасть на неё и доспать уже эти несчастные пару часов (и погреть свои по обыкновению холодные щёки на груди хёна).

***

Чонгук сквозь сон мягко улыбнулся и поморщился лучу тепла, коснувшемуся его лица, но тут же немного расстроенно вздохнул, не поймав в привычном жесте руками лицо Чимина над собой – внезапное после такого ночного шторма солнце, отразившееся от стекол дома напротив, ударило прямо ему в лицо, неторопливо разбудив его вместо старшего. На простыни на чиминовой половине постели в ряд лежали четыре галстука – два абсолютно одинаковых синих, светло-рыжий и чёрный. У Чонгука в эту субботу – выходной, у Чимина в эту субботу – защита диплома, и вопреки уговорам старшего, мол, делать тебе на комиссии будет нечего, Чонгук, разумеется, настоял на своём присутствии. Тот уже был на ногах, запершись в своей любимой, бережно оборудованной и отделанной им самим лоджии в их спальне. Прозрачная дверь в комнату была на этот раз притворена, из-за неё доносилась сильно приглушённая музыка. Чимин, как и каждый божий день, стоял в одних трениках лицом к открытому окну и растягивался. Чонгуку была видна только его спина, но он знал, что в этот момент его глаза умиротворённо закрыты, голые пятки ёрзают по жёсткому соломенному коврику, а сам он немного не в такт подпевает словам из колонок. С недавнего времени без этих десяти минут наклонов и скручиваний под любимый простенький бит каждое утро старший себя человеком не чувствовал. Раньше, до решения съехаться, Чимин сетовал, что утром он вечно ничего не успевает, ни позавтракать нормально, ни душ принять, а речи о какой-то утренней релаксации под музыку на балконе по утрам вообще идти не могло. Однако никак не скажешь, что за последние почти полгода старший хоть раз (ладно, может разок и случалось) пропустил бы хоть один из их утренних ритуалов, а тут ещё и эта его зарядка добавилась. Однажды Чимин поделился мыслью о том, что раньше он просыпался один в пустой квартире, и утром каждая лишняя минута в этой тишине давалась тяжелее предыдущей. Поэтому, вероятно, он выдумал себе причину как можно быстрее сбежать в мир живых людей, в клинику, в мир чьих-то судеб, стремлений, надежд и историй с пусть и не всегда счастливым концом, где он мог быть непосредственным участником, пока в его собственной жизни не происходило ровным счётом ничего. Чонгук его прекрасно понимает. Обычно Чимин поднимался по будильнику (без особого труда, в отличие от некоторых), будил младшего ещё до своей физкульт-минутки, Чонгук на скорую руку сочинял что-то на завтрак и принимал душ. Когда оттуда вылезал Чимин, они последние свои двадцать минут вместе за завтраком растягивали как можно сильнее, пока не осознавали, что опаздывают, и не неслись вниз по лестнице десять пролётов к паркингу, потому что «да не дождёшься этого дурацкого лифта по утрам, блин, всё равно». И пусть так рано, как Чимину, на работу являться Чонгуку не требовалось (и вообще, по правде говоря, не было необходимости являться в своё же кафе каждый божий день), он не мог лишний раз не воспользоваться минуткой и не понаблюдать со стороны за сосредоточенным лицом старшего за рулём, пока тот подвозит его до ресторана. А ещё за тем, как он заводит руку за соседнее кресло и оборачивается назад для лучшего обзора, выезжая с парковочного места, за тем, как он постукивает пальцами по рулю в такт музыке по радио, и за тем, как на светофоре он иногда убирает ладонь с рычага коробки передач и переплетает свои пальцы с его пальцами. Может быть, когда-нибудь всё же Чонгук поддастся на уговоры старшего и сдаст на права, и может у них даже будет второй автомобиль, и младшему не придётся вставать так рано, чтобы ехать на работу вместе с Чимином... Когда-нибудь, но не сейчас. Чонгук поднялся на ноги и неторопливо щёлкнул суставами пальцев на обеих руках, направившись к дальней стороне кровати. Держа в голове повод, по которому Чимин был вынужден сегодня быть при параде, Чонгук сразу отмёл оба синих галстука (как и все предыдущие разы – «ты похож на бортпроводника»), оранжевый показался даже ему чересчур легкомысленным, так что он остановился на классике. Прихватив чёрный галстук с собой, Чонгук приблизился к стеклянной двери в лоджию. Когда створка двери беззвучно открылась, Чимин стремительно разогнулся и слегка повернул голову. Однако в это мгновение младший одним движением приблизился вплотную и перекинул через голову Чимина галстук, удерживая руками полоску ткани на его глазах. – Угадай, кто, – игривое настроение с самого утра, сонная хрипотца в голосе Чонгука и его пальцы на висках вызвали у Чимина какое-то необъяснимое покалывание в груди, но вообще-то для него Чон Чонгук с головы до пят – один сплошной приступ ностальгии. – Доброе утро всем незнакомцам в этом доме, – усмехнулся Чимин, и повернул голову назад, потянувшись за утренним поцелуем, входившим в обязательный список их ежедневных ритуалов. – Доброе утро всем йогам в этом доме, – Чонгук, перехватив галстук на чиминовом затылке одной рукой, слегка наклонился и коснулся его губ своими. – Уже достиг просветления? – Мой путь был бы гораздо легче, если бы я мог видеть. – Ничего ты из моих уроков не вынес, – Чимин громко засмеялся в ответ, уловив отсылку, Чонгук подхватил и снисходительно снял галстук с глаз старшего, позволив ему повернуться, наконец, всем телом к нему. – Ты специально этот выбрал? – Боже правый, у тебя, в самом деле, один чёрный галстук за всю жизнь был? Я не знал, – Чонгук с наигранным сочувствием легко похлопал его по обоим плечам. Чимин улыбнулся снисходительно, прикрыл глаза с кивком, подыграв его подколке, и аккуратно ткнулся носом ему в щёку. В вытянутой стеклянной коробочке, висевшей в сорока метрах над оживлённой улицей, коей являлась лоджия в их квартире, с каждой минутой, как солнце поднималось всё выше и било всё интенсивнее в окна напротив, становилось всё жарче. О ночной грозе теперь напоминали лишь тонкие струйки воды с крыши, в воздухе разбивающиеся на капли и устремлявшиеся вниз к земле, с мелким грохотом задевая по пути карнизы окон. Еле заметно покачиваясь в ритме композиции в динамиках, Чимин взглянул на наручные часы и мягко взялся за предплечья Чонгука на своей груди. Младший вдруг перевёл глаза с его лица куда-то на вид из окна, открывающийся за его спиной, и произнёс: – А мне сегодня приснилось, что ты тонул, представляешь. Правда о судьбе твоей ничего так и не было известно, потому что я проснулся. – Глупость какая, – засмеялся Чимин и покачал головой. – Я б в воду ни за что не полез бы, ты меня знаешь. Это всё твоя одержимость документалками о Титанике, поменьше смотри такое на ночь глядя. Чонгук закатил глаза и прописал щелбан ему в лоб, затем ловко затянул узел галстука на его голой шее, развернулся и скрылся в глубине квартиры. Когда-нибудь, подумал Чимин, он обязательно поделится с ним историей, приключившейся с ним одним декабрьским вечером на набережной реки Хан. Когда-нибудь, но не сейчас.

I'm waiting for the moonlight

So I can find you in this perfect dream

Don't think that you can hide there in the shadows

Boy you are not invisible

You are all that I can see