Кто с перчаткой к нам придёт...

Тор стоял на краю восстановленной террасы асгардского дворца, задумчиво вертя в руках пустую кружку из-под эля. Асгард, возродившийся из пепла и щепотки магии Камней, сиял так ярко, что даже у Одина в лучшие годы случился бы приступ зависти. Этому миру чего-то не хватало долгие годы, но сейчас, слушая вкрадчивые шаги за спиной, Тор был уверен: Асгард наконец-то окончательно исцелился. — Знаешь, Старк уверял меня, что в Мидгарде есть традиция вешать на стену голову убитого оленя, — не оборачиваясь, произнес он. — Я всегда считал это варварством, но сейчас, глядя на твой шлем, начинаю понимать мотивы смертных. — Ты глядишь на Асгард, а не на меня. Впрочем, не буду осуждать, видок там действительно приятнее. Я тоже рад тебя видеть, братец, — Локи подошел ближе и оперся о перила, стараясь выглядеть максимально величественно, несмотря на то, что алая мантия, созданная по образу и подобию лучшей в своём роде, то и дело пыталась поправить его растрёпанные волосы. — Даже не буду спрашивать, как ты меня заметил: твоя интуиция всегда была лучше способностей к логическому мышлению. — Что, уже надоело путешествовать? — Ох, прошу тебя, не называй это путешествием. Это был затяжной сеанс экзистенциального кризиса в компании флорофауны с лексиконом из трех слов. Знаешь ли ты, Тор, каково это — пытаться объяснить тонкости дипломатии существу, чей предел мечтаний — пустить побег в чьем-нибудь ботинке? — Зато Грут — отличный слушатель, — хохотнул Тор, дружески хлопнув брата по плечу так, что тот едва не впечатался в ближайшую колонну. — И он неплохо дерется. — О да, его таланты неоспоримы, — саркастично отозвался Локи. — Особенно талант забивать канализацию своими листьями. Но если тебе интересно, чем именно я занимался… Он заговорщически понизил голос: — Ты представляешь, этот сорняк заставлял меня читать ему хроники Асгарда перед сном. И нет, его не интересовали твои подвиги. Он засыпал только тогда, когда я перечислял список ядовитых растений, об которые можно убиться. Похоже, я стал для него личным наставником по выживанию в агрессивной среде. Хотя на самом деле агрессивной средой для него был я, пока он не догадался, что на мои угрозы можно просто отвечать своей фирменной фразой и преданно смотреть в глаза. Локи прикрыл глаза, вспоминая, как маленькая ветка доверчиво обвивала его запястье. — Однажды он сказал, что мы есть Грут, — сухо добавил он. — Наверное, это можно считать посвящением в друзья. Но если он ещё раз попытается оставить потомство в моем любимом шлеме, я превращу его в набор эксклюзивных зубочисток. И не смотри на меня так, Тор! Наши с ним отношения — исключительно деловые. Никакой сентиментальности. — Конечно, брат. Никакой сентиментальности. Ты ведь никогда не был на неё способен… В памяти всплыло содержимое хранилища Локи. Да, точно: кое-что всё ещё нужно было прояснить. Тор прищурился, и в его единственном глазу зажглась та самая искра, которая обычно предшествовала либо сокрушительному удару молнии, либо очень неудобному вопросу — за которым всё ещё могла последовать молния, но это всецело зависело от качества полученного ответа. — Раз уж мы заговорили о сделках, — протянул Громовержец, — когда Танос копался в твоём хранилище в поисках Камня, я заметил там кое-что любопытное. Среди артефактов, способных стереть галактику, кинжалов, смоченных в яде редких змей, и прочего мусора лежал глаз. Настоящий глаз нашего отца, тот самый, который он когда-то отдал за мудрость. Не хочешь объясниться? Локи закатил глаза с такой силой, что, казалось, они могли застрять в таком положении навсегда. — О, Один всемогущий! Тор, это просто сувенир. — Ты же выкрал его задолго до нападения Малекита? Зачем он тебе понадобился, Локи? Локи замер. Его рука, занесенная для очередного картинного жеста, бессильно опустилась, а мантия за его спиной сочувственно обвисла. Он посмотрел на золотые шпили Асгарда, потом на свои сапоги, и только потом — в глаза брату. — Глаз Одина видит истинную суть вещей, — тихо, почти без привычного яда, произнес он. — Правду, скрытую за любой иллюзией. Ты ведь имеешь привычку постоянно меняться: то ты наследный принц и бог грома, то пьяный мидгардец, то боец на арене, то горстка пепла в моих кошмарах… Я больше не знал, чего от тебя ожидать через пару сотен лет, и это меня пугало. Локи резко отвернулся к парапету, пряча глаза. Ясно всё с ним: боялся, чтоб его не раскрыли. Благо, Тор и без таких фокусов знал брата достаточно хорошо… Но ссориться из-за очередной нелепой лжи почему-то не хотелось. — Кто бы говорил, — хмыкнул Тор, легонько толкнув Локи плечом. — Ты, принц обмана, обвиняешь меня в изменчивости? Я-то как раз всегда один и тот же. Гром, молнии, тяжелые кулаки и неистребимая вера в то, что ты в глубине души не законченный мерзавец. А вот твоя истинная суть — штука такая загадочная, что даже глаз Одина не расшифровал бы без инструкции. Локи фыркнул, не оборачиваясь, но напряжение в его плечах заметно спало. — Моя суть предельно ясна, — процедил он. — Я — голос разума, который вынужден был тащиться за тобой в каждую бездну, потому что иначе ты там убьёшься. — А ты, конечно, убиться не способен, — усмехнулся Тор. — И другим не дашь. Локи застыл во внезапных объятиях, обреченно глядя в небо, где невыносимо ярко сияла Соль. — Ненавижу тебя, — привычно пробормотал он в чешуйчатый доспех Тора. — Я знаю. Именно поэтому ты потрудился не только спасти половину Вселенной, но и собрать этот город по камешку, — Тор обвёл широким жестом панораму Асгарда. — Исключительно из ненависти ко мне, я полагаю? Локи наконец соизволил повернуться, старательно возвращая лицу выражение ледяного безразличия, которое, впрочем, сильно портила мантия — она то и дело подобострастно смахивала невидимые пылинки с его плеча. — Я не мог допустить, чтобы последним воспоминанием о нашей цивилизации в анналах истории осталась куча ржавого лома, в которую ты превратил ту пародию на Асгард в Мидгарде. К тому же королевские оранжереи — прекрасное место для развития Грута. У него начался переходный возраст, и он решил, что всё мироздание — это его личная чесалка для веток! — Локи страдальчески воздел глаза к небу. — Знаешь, работать Перчаткой Бесконечности в разы приятнее, чем нянькой гиперактивного полена, особенно без плётки и длинной бороды. В этот момент снизу, со стороны садов, донёсся звонкий хруст ломающегося мрамора и восторженное «Я-а-а е-е-есть Гру-у-ут!». — Клянусь тенями Хельхейма, если это была моя статуя…        Спустившись в сад, Громовержец застал монументальную картину: Локи, картинно заламывая руки, застыл перед грудой обломков. Грут, заметно вытянувшийся и покрывшийся свежими изумрудными побегами, гордо восседал на том, что еще пять минут назад было безупречным мраморным профилем бога коварства. В руках — или, точнее, ветвях — он сжимал старый шлем Локи, откопанный невесть в каких недрах дворца. — О, прекрасно, теперь этот идиот еще и занимается мародерством в моих личных покоях, — прошипел Локи, но кинжалы материализовывать не спешил. Тор подошел ближе, внимательно рассматривая разрушенную достопримечательность. — По-моему, так даже лучше, брат. Раньше у этой статуи было слишком идеально-самодовольное выражение лица, а теперь в нём появилась некая хаотичность. Тебе идет. Локи бросил на брата взгляд, обещающий мучительную смерть через превращение в лягушку, но тут Грут соскочил со своего пьедестала и, бесцеремонно взобравшись Локи на плечо, обвил его шею тонкой гибкой лозой. Мантия тут же услужливо сложилась в подобие сидения для пассажира. Локи выругался на причудливой смеси древнеасгардского и грутского и стремительно бросился в сторону дворцовых залов, унося на себе древесного террориста. Тор удовлетворенно улыбнулся, провожая их взглядом. Асгард сиял, Соль приятно согревала, и впереди была целая вечность, чтобы выяснить, кто из них троих на самом деле главный идиот в Девяти мирах.