Марбл

— Анатольев, алё, — раздалось над ухом. Кирилл поднял голову, с трудом отрывая её от сложенных перед собой рук, собираясь уже сурово взглянуть на того, кто так нагло его разбудил. Он всю ночь работал, потому что иначе студенту никак, и вся группа это знала, так что будить его стал бы лишь тупой смертник. В его голове всплыла картина, где он, весь такой классный, но пиздецки сонный, закатывает глаза, а потом колко отвечает. В итоге вышло несколько иначе: парень вдруг звонко чихнул и от не отпустившей слабости в теле приложился лбом об парту. — Бля! — Анатольев… — вновь позвали его, но уже с ноткой нелепого удивления, что логично, кстати. В этот раз у Кирилла вышло поднять голову. Он проморгался, широко зевнул и лишь потом понял, где он, что он и зачем. — Бля, — повторил Анатольев. — Вот именно. Сев ровно, Кирилл даже спинку выгнул, показывая осанку спортсмена, и поднял подбородок. Облизнувшись, он приготовился слушать нотации Яныча и сказ о том, какой же Анатольев стал безалаберный и вообще охуевший. Не дословно, конечно, но что-то около того должно было быть обязательно. Он нередко заводил свою шарманку, пиля его, без конца терроризируя, насиловал мозг. «Вот на первом курсе такой старательный парень был, а сейчас что? Кем ты стал? Анатольев, алё, ты куда уплыл? Я с кем разговариваю?» Но вместо всего донельзя привычного Кириллу он услышал лёгкий смешок, а после перед ним уселся его «любимый» преподаватель и с широкой улыбкой заявил: — Три километра тебе за то, что спал на теории, — кивнул Янович. Ну, он не знал, что Кирилл делал ночью. Не сказать, что у Кирилла были какие-то проблемы с Фёдоровым, как и с его предметом, но порой мужчина вёл себя так навязчиво, что Анатольеву тошно становилось. Мирон Янович был везде, а ещё доёбывался исключительно до него. И это его коронное «алё, Анатольев» Кириллу в кошмарах снилось. А сейчас оно же развеяло его тёплый сон о пляже, солнышке и холодном пиве, о том, как он нежился под голубым небом, дышал полной грудью. «Три километра» означало «плюс три к пяти». У Кирилла было плохо с математикой, но даже он понимал, что это дохуя. Он повернул голову, глядя в голубые глаза напротив, хотел было возразить, но промолчал, кивнув. А то ещё накинет же, ублюдок. Кирилл слегка расслабился, лишь когда физрук поднялся с места и вернулся к своему, оставляя Анатольева один на один со своим желанием подговорить ребят о смене преподавателя. Потому что не-воз-мож-но! Потому что сейчас последняя пара, а потом, когда Кирилл придёт в съёмную комнату в коммуналке, его будет ждать: — Анатольев, алё, а кто машинку выключать будет?

***

Кирилл Анатольев — студент третьего курса, изучающий радиоэлектронику. Он был парнем неглупым и даже прилежным, но второе быстро улетучилось, стоило ему познакомиться с жизнью студента вдали от родителей. Тяжёлая студенческая жизнь научила его, что лучше молодость пробухать и прогулять, чем ежесекундно думать об учёбе. Да и подработки выжимали все соки. Как результат, уже со второго курса Кирюша положил хуй на идеальную посещаемость и понял, что автоматы ему не особо и нужны, ведь проще одну ночь поучить, чем несколько месяцев ходить к первой паре. И не дай Бог — к нулевой. И были преподаватели, которые понимали его. Да, не одобряли, но и перестали капать на мозги, но Мирон Янович — отдельный кадр. — Анатольев, я знаю, что у тебя зачёт послезавтра, — едва ли не с порога заявил он, — так что учи. Кирилл от такой радости внезапно охуел. — Мирон Янович, вы как будто сами студентом не были! — возмутился парень, постепенно заводясь. — Был, потому и говорю. Однажды дошло до того, что Янович позвонил матери Кирилла. И ведь у него откуда-то был её номер! Анатольеву с тех пор начинало казаться, что он нашёл своего ушедшего из семьи отца. Порой он думал, что мать специально подселила его к Фёдорову, чтобы наладить отношения отца с сыночкой, потому что как иначе назвать это счастливое стечение обстоятельств, что они вдруг и живут вместе? Правда, вести у них предмет Фёдоров начал не сразу, а со второго семестра. До знакомства Кирилла и Фёдорова как преподавателя и студента Анатольев думал, что Мирон Яныч — мировой мужик. А потом всё скатилось в пизду. — Слушай, я Ивановну знаю, — продолжил тогда Фёдоров, — поэтому советую не бить баклуши, а заниматься. Если бы не мать, Кирилл бы давно съехал. Проблема была в том, что на нормальную работу он устроиться не мог, так что его частично спонсировала мать, которая напрочь запрещала ему съезжать. Друзья Кирилла уже шутили, мол, маменькин сынок. Про то, что он живёт с их физруком, Анатольев тактично умалчивал, чтобы заранее ликвидировать шутки про сынка папиного. — Я с парнями договорился, так что не сегодня, — ответил Кирилл. Янович звонко щёлкнул языком, но, что удивительно, отъебался и свалил к себе в комнату. Мировой мужик в Мироне Яновиче возникал и по сей день, хоть и нечасто. Но и на то спасибо. Ставя чайник на кухне, Кирилл вспоминал потускневший взгляд Мирона, когда тот уходил к себе. В нём было столько грусти, словно Янович разочаровался в жизни, а не просто уступил ему. Тема с отцом начала казаться всё более реальной и нездоровой. Анатольев закурил, не открывая окно. Фёдоров обычно ругался, когда он так делал, но сейчас, пройдя к холодильнику, промолчал. Он вообще молчал и даже не смотрел на Кирилла, пил свой кефир, пялясь на закипающий чайник. — Вы обиделись, что ли? — тихо спросил парень. Мирон резко дёрнулся, глядя на него. — Ебнулся, что ли? Окей, всё на своём месте. Кирилл достал вторую сигарету, в этот раз специально куря перед ним. Фёдоров искоса глянул на него, безмолвно поглощал кефир. Кирилл видел во всём этом нелепый сюр, но продолжил: — А по-моему, обиделись. Кирилл прищурился, ожидая реакции, но вместо чего-то яркого и обычного его поведению Мирон тихо цокнул, двигая к мойке, чтобы помыть стакан. Всё ещё молча. Обычно так Кирилла девушки выводили, говоря, что всё хорошо, про себя, да и показательно, дуясь, а тут взрослый мужик. Было бы смешно, если бы не сработало. Анатольев никак не мог прокомментировать тот факт, что этот тяжёлый взгляд и неожиданная тишина вдруг подействовали, что он повёлся. Он даже признавать это не хотел, но всё же отписался друзьям. Ивановна — так Ивановна. Кириллу было чисто физически неудобно. Будто его вырвали из зоны комфорта, перекинули в новую, где всё совсем иначе. Хотя это и комфортом-то не назовёшь. Где-то что-то сломалось, и он решил, что этот мужик прав, а потом понял, что достиг осознания этого благодаря грязным преподавательским методам Яновича. Манипулятор хуев. Кирилл вспомнил, что пользовался подобными приёмами, сидя с племянниками. Тошно стало, но тот факт, что в итоге-то его заставили принять именно верный вариант, добивал окончательно. Мирон ушёл, а Кирилл вновь остался один. Обманутый, злой, но уже настроенный на учёбу. Появилось желание нассать ему в его кефир, но оно же быстро отпустило, когда пар внутри сошел на нет. Анатольев достал банку пива из холодильника и попросил Киреева скинуть ему конспекты, а после показательно засел на кухне до часов двух ночи, переписывая проёбанные лекции. Утром, помимо опухшего лица, Кирилл ощущал своего рода благодарность, потому что он ни черта не успел, но у него был ещё один день. Появилось желание купить Яновичу связку бутылок с его любимым кефиром, но оно же ушло, когда Кирилл перед выходом услышал: — Анатольев, алё, выбрось мусор!

***

Кирилл удобно устроился на прохладном мате, лежа на животе, смотрел на задницы однокурсниц в леггинсах, когда ему в голову прилетел баскетбольный мяч. Звёзды перед глазами быстро сменили сочные половинки девушек, и Анатольев на время забыл, где он и что он хотел только что сказать другу. — Анатольев, живой? — услышал он сквозь звон в ушах. — Вроде как, — прохрипел Кирилл. Звон и звёзды отступили, и вместо этого он почувствовал тупую боль в том месте, куда попал мяч. Парень перевернулся на спину и открыл глаза, глядя в плывущий потолок. — Точно нормально? — Федоров возник перед ним, и его лысая голова забавно плыла вместе с потолком. — Хэзэ-э, — протянул Кирилл. Озабоченное лицо Яновича перестало плыть через пару секунд, и Анатольев вдруг понял, что для физрука Мирон Янович выглядит слишком нелепо. Словно его взяли из другой реальности и сделали преподавателем физической культуры. Федоров хмурил свои широкие брови, садясь на колени перед его головой, и вытянул два пальца. — Семь, — пошутил Кирилл. Федоров похлопал его по плечу, расслабляясь. Он мимолётно закатил глаза, но тут же стал прежним Мироном Яновичем. — В порядке, — кивнул Федоров. Он подхватил мяч с пола и, зажав меж губ свисток, звонко обратил на себя внимание. Кириллу показалось, что Мирон чересчур медленно действовал: обхватил пухлыми губами этот свисток, набрал воздуха полные щёки и дунул. — Как с такими длинными ресницами вы ещё никуда не улетели? — вдруг спросил Кирилл, глядя на лицо преподавателя снизу вверх. — Чего? — спросил его Янович. — Нет, все прекрасно, — улыбнулся Анатольев. Фёдорову бы в раскрученном Инстаграме в дорогих Рибоках и Найках красоваться, а не в усранном спортзале студентов гонять. Со стороны Янович казался простым парнем из ПТУ, а потом, посмотревшись, можно было увидеть в нём совершенно другого человека. Поговорив с ним, люди считали его кем-то куда больше, чем простым физруком. Кирилл вдруг вспомнил слова Киреева: «На нас ему насрать, но до тебя он доебывается знатно. Может, дело не в ненависти, а в совершенно ином?» Анатольев тогда подумал, что это очередной тупой намек и попытка в шутку, но сейчас вдруг ощутил свою уникальность. Может, таким образом Янович хочет сделать из него человека? Может, когда-то Мирон просрал все и теперь не хочет, чтобы Кирилл совершал его ошибки? Кто-то из парней что-то сказал, отчего Федоров широко улыбнулся. Даже красиво. В принципе, Кирилл улавливал смысл доебов, но он не особо понимал одно — почему именно он? Парень по-прежнему лежал на мате, смотрел на Фёдорова, никак не видя в нем канонного физрука. Вот Виталич был типичным физруком: туповатый, чуть полноватый. Степановна — спортивная дама, в меру забавная и со своими мыслями, но тоже физрук. А Федоров… Вновь догоняя шальной мяч, Мирон Янович едва не упал, споткнувшись. Ну какой из него, блять, физрук? Однажды Федоров объяснял Кириллу все времена английского, которые тот одиннадцать лет понять не мог. А ещё Анатольев видел у Мирона охуеть умные книги на столе. И при этом он так неуклюже носится по залу, будучи совсем с другой пьесы. Когда Кирилл вернулся домой, он сразу же сел за экономику. Он пришел раньше Фёдорова, в этот раз даже от прогулок отказавшись. Единственное — он забежал в магазин по дороге. Когда Мирон вернулся домой, на кухне его ждали шустро пишущий Анатольев и несколько бутылок кефира в холодильнике. Вшивые манипуляции продолжали работать, а собственная любовь к самокопаниям добила эту прелесть, подкрепляя мысли о том, что причина сейчас не столь важна. Мирон Янович почему-то хочет ему помочь, и этого уже достаточно, а причину Кирилл узнает, но потом и совсем незаметно для самого Фёдорова, который заглянул на кухню и, подавляя улыбку, заботливо кинул: — Анатольев, алё, кто в темноте пишет? Зрение посадишь же!