Марбл

Когда Кирилл заглянул в открытую ванную, он наткнулся на согнувшегося пополам через бортик ванной Мирона Яновича. Федоров что-то судорожно и интенсивно тёр, часто кряхтя от неудобного положения. Анатольев невольно вспомнил старую шутку, когда за стойку кверху жопой давали смачный подсрачник, крича: «НЕ СТОЙ РАКОМ — ПРИВЫКНЕШЬ!», но сейчас так сделать не рискнул, просто зависнув позади мужчины с зажатой меж зубов сигаретой. Он долго смотрел на его задницу, невольно залипнув и вдруг уронив сигарету, когда Федоров приподнялся, чтобы тряхнуть рукой и закатать рукав. Кирилл решил павшего война из отряда двадцати оставить, как он есть. Парень старался даже не дышать, видя в данной картине что-то донельзя эстетичное. Федоров вообще нелепый мужик был, но сейчас, старательно стирая носки, он казался таким домашним, что сердце замирало. А ещё грел тот факт, что стирал он не свои носки, а анатольевские. Об этом Кирилл подумал до последнего молчать, потому что пизды за разбросанные носки получит именно он, а не кто-то там ещё. Янович смешно кряхтел, мылил черные носки, словно от количества пены его жизнь зависела. В итоге Кирилл тихонько двинул на кухню, где с лёгкой улыбкой закурил. Почему-то ему хотелось улыбаться, и чем шире, тем лучше. Мирон вышел из ванной, кое-как пытаясь выровнять свою стариковскую спину, и пошел к себе в комнату, откуда через пару минут послышался громкий и злобный крик: — Анатольев, блять! Кажется, кто-то нашел свои носочки, которые планировал познакомить с мылом. Кирилл ощутил, что у него болят щеки. Болят улыбаться. Выводить Мирона Яныча являлось своего рода забавной игрой. Но и пренебрегать этим не стоило, потому что мужик и въебать мог, а ещё порой становится уж больно надоедливым. Однако в данный момент ярость Фёдорова была мерной и той самой — такой милой. Потому что, по сути, виноваты оба, а досталось конкретно Мирону. А у Кирилла теперь есть несколько пар ебать чистых носков. «Я их даже носить не буду,» — решил Кирилл. В честь памяти об образе подтянутой, лысой домохозяйки. Вообще, когда Кирилл только заселился, в третьей комнате жила хорошая женщина лет пятидесяти, которая его и кормила, и всего стирала. Тогда он был примерным юношей, слегка набирал вес. Сейчас, когда Лилия Михайловна съехала, он готовил самостоятельно, либо ел, где придется, поэтому вернул дрищеватость, обзавелся мятостью одежды и частой болью в районе желудка. Зато Мирон Янович ходил идеально отлаженный. Иногда он даже рубашки носил. Да какой там — он часто носил рубашки. Федоров ебать как любил рубашки, и дома его можно было увидеть не только в спортивках, но и в чем-то таком. И самое хуевое — Мирону шли рубашки больше, чем олимпийка с трениками. Кирилл это открыто признавал, но в себя. Федорову он ничего не говорил, решив, что слишком много чести для него будет. Невольно представлялось, как Мирон Янович, стоя в своей любимой бордовой рубашке посреди их спортзала, зажимает в пальцах свисток и звонко командует: «Левой, левой!». Анатольеву аж дурно стало. Взбредёт же в голову… Когда злой и тяжело дышащий Мирон влетел на кухню, Кирилл показательно смотрел в окно, всеми силами стараясь не ржать. — Анатольев, алё, — позвал Фёдоров, вырывая его из агрессивного счета деревьев за окном. Кирилл медленно повернул голову. Все ещё боясь даже улыбнуться. — Что, Мирон Янович? Мирон округлил глаза, удивлённо таращась на него. Кирилл даже ресницами захлопал, бровки домиком делая. Актер из Анатольева был хуевый, так что это было дело времени. Надо было продержаться до момента, когда Федоров немного успокоится, перестанет косплеить дракона своим тяжелым дыханием. — На меня это не действует, — заявил Янович. — Вы о чем? Играть тупого было сложно, но вполне возможно. Пока Кирилл красиво курил, выдыхая колечками, Федоров, неспециально залипнув на тех самых кольцах, остывал. Обычно так с животными срабатывало или с детьми, а тут, оказывается, и деды могут. Оторвавшись взглядом от губ Анатольева, Федоров посмотрел на него столь выразительно, что Кирилл едва не выронил сигарету вновь. Голубые глаза смотрели нечитаемым взглядом, тяжело и, как Кириллу показалось, даже голодно. И ведь Анатольев не в первый раз видел такой взгляд, не впервые судорожно сглатывал слюну, даже не подозревая, что сейчас в голове Фёдорова. — Ещё один такой случай — накажу, — ровно и до страшного спокойно ответил Мирон, в конце разворачиваясь на пятках и удаляясь с кухни. Кирилл был готов что угодно сделать, лишь бы никто не узнал, что на секунду в его голове возникла шальная мысль. А что такого бы сделать, чтобы ещё раз ощутить на себе такой обжигающий взгляд?

***

Время приближалось к зиме. Кирилл все думал, куда деться на тот короткий период, когда в универе можно не появляться, но вот-вот начнется сессия. Ту неделю он мог проваляться дома, наслаждаясь гостеприимством матери, но та сразу дала понять, что дома не погуляешь особо. Тогда он предложил парням съебать куда-нибудь, но у Киреева — телочки, а Макаров какую-то тему мутил, беспрестанно торчал в кабинете экономиста. С другими товарищами Кирилл тусить не очень хотел, поэтому решил остаться здесь и создавать вид деятельности. Янович сваливал на какие-то соревнования, так что жизнь мимолётно могла показаться мёдом. А потом Фёдоров заявил, что в рот всё ебал, что он спину потянул, и вот, пожалуйста. На полторы недели Кирилл остался один на один с дедом-Мироном, который толком ходить не мог. В этот момент Федоров казался беспомощным и ещё более не принадлежащим этому миру. Если бы Кирилл не видел, как именно Мирон повредил спину, он бы решил, что того заказали крупные мафиози. Например, какие-нибудь немцы — в фильмах если мафия не русская, то хотя бы немецкая. Какой-нибудь здоровый немец, говоря на хуевом русском, напал бы на него, а Фёдоров бы отбивался. На деле Мирон Яныч помогал соседке шкаф двигать, и вот он результат. Вообще они вместе помогали, но досталось, как всегда, Федорову. Елена Степановна тогда так засуетилась, а Мирон все отказывался, мол, нормально всё. А потом они пришли домой, и началось… Фёдоров взял больничный, сказав, что повредил спину во время тренировок. Врач спорить не стал. Кирилл понял, что и в Мироне есть те его любимые моменты — балбесничать и, собственно, создавать вид деятельности. Тёмные стороны Фёдорова постепенно открывались, и наблюдать за этим было даже забавно. В конечном итоге Кирилл едва на говно не изошел, сдерживая в себе порывы высказаться за все это время. Хотелось тыкнуть его, что он и сам такой же ленивый засранец, так что не надо так интенсивно ебать ему мозг. Но вместо этого Анатольев следил за тем, как Фёдоров медленно передвигается по квартире, как, натянув согревающий пояс, Мирон стоит у плиты и что-то вкусно готовит. Как-то раз, когда Кирилл и Мирон были лишь соседями, пьяный Федоров сказал одну интересную вещь: «Мы притягиваем людей, чьи яркие черты характера мы так ненавидим, а ненавидим мы их поведение, потому что подавляем такое же в себе». Кирилл понял смысл сказанного не сразу, а лишь утром, когда словил мощный отходняк. Позже, смотря на Фёдорова, он даже представить не мог, что тот может быть хоть сколько-нибудь распиздяем. Ещё позже, сквозь лицо ответственного человека, просвечивалась любовь к прокрастинации и учению жизни других, стремление вечно раздавать советы в сфере, где ты сам крупно просрался. Псевдохозяйственный и нелепый Яныч не давал ему спустить жизнь в унитаз, кажется, просрав свою. В тридцать с хвостиком, имея высокий уровень интеллекта, Мирон живёт в коммуналке один, а вечерами ебет мозг своему студенту, который живёт рядом. Анатольев бы с радостью послал мужика на хуй, если бы не ощущал, что, по сути, ему всё это очень даже надо. Неоднократно Федоров вытаскивал его из такой жопы, пару раз надавив. А получал Мирон за это шиш без масла и агрессию со стороны Кирилла. Анатольев пытался вести себя не как мразь, но выходило это редко. Чаще хуйня выходила, если честно. Желание не быть гондоном и хоть как-то отблагодарить Мирона побудило в Кирилле нечто светлое. Он воодушевился немного, решив, что и он может что-то сделать для него — даже не столь равноценное для начала. И Федоров искренне удивился, увидев, как Анатольев вечером входит к нему в комнату с парой тарелок еды и горячим чаем на старом подносе, а ещё так мило и благодарно улыбался, что грудь сдавливает.