Короли этого поколения

      Желтой вспышкой осветился темный коридор. Нетрезвой походкой мужчина тихо и почти незаметно проник в небольшую детскую комнату. Проследив взглядом за светом луны, который падал на маленькую пустую колыбельку, он, стиснув зубы, бесшумно подошел к ней. Встав рядом, коснулся перил светлого дерева, проводя по кроватке рукой, отчего та медленно качнулась. Сглотнув вставший ком, он, задержав дыхание, опустил ставни. Тяжело выдохнув, мужчина опустился на колени и, смотря сквозь темноту, провел большой крепкой рукой по маленькой холодной одеялке. Сжав его до побеления пальцев, он тяжело задышал, разжимая и осторожно оглаживая детскую постельку. Словно задыхаясь, он учащенно и шумно дышал, оглядывая помутневшим взглядом кровать, словно пытаясь что-то найти, рассмотреть. А после, склонившись, больше не стал сдерживать жгучие слезы и, уткнувшись в мягкое тоненькое одеялко, сжимая его, завыл. Вдыхая сквозь слезы, пытаясь, как несколько недель назад, ощутить запах теплого молока и мягкого, какого-то светлого родного аромата, и не находя его, он лишь снова уткнулся и еще больше зарыдал, шепча при этом:       — Прости. Прости. Прости своего никчемного отца. Прости. Наруто… Наруто… Я… Я совершил ошибку… Я не уберег тебя… Я такой ужасный отец… Наруто… Мой малыш… Прости меня… мое солнышко, — тихо шепчет Хокаге и, прикрыв глаза, задыхаясь от сдавленной боли, ловит ртом так быстро уходящий воздух, сдерживая очередной рвущийся крик. Рукой пройдя по грудной клетке, сжимает и впивается ногтями, скребя по разрывающемуся сердцу, задыхаясь. — Я думал… думал… другого выхода не было. Не было… А-ах… Я виноват. Я так виноват… Я совершил ошибку… я посчитал, что у меня есть время… Я думал, что успею… что поступаю правильно. Я так ошибся… Наруто… Наруто… — он снова уткнулся в мягкую холодную ткань и снова заплакал, жадно глотая воздух и сползая все сильнее на пол, прижимаясь к холодной стене и стягивая маленькое одеялко за собой, сжимая его, прижимая к себе. — Прости меня…прости…

***

      У входа в комнату промелькнула еще одна тень. Молодой парень, поджав губы, смотрел на своего сенсея, сгорбившегося у маленькой кроватки и явно сломленного. Опустив взгляд и бесшумно прикрыв дверь, он устремился вниз.       POV Какаши       Я, не видя, спускался вниз по лестнице, все еще видя перед собой образ сгорбившегося сломленного мужчины, который, можно сказать, заменил мне отца, взрослого. Я первый раз видел его в таком состоянии, и я был просто ошарашен. Тот взрослый, первый, которому я открылся, был всегда для меня недостижимой целью. Моим идеалом, к которому я стремился и пытался равняться. Мужчина с теплой понимающей улыбкой, с озорными искрами, но в то же время со спокойными голубыми глазами, в которых всегда светило яркое солнце. Сильный, уверенный в себе человек сейчас выглядел совсем другим, незнакомым и пугающим. Будто на него свалился весь неподъемный мир, который он оказался не в силах выдержать. Я вдруг осознал, что и он может быть сломлен.       Завернув в сторону коридора и выйдя за пределы дома, я остановился только тогда, когда дошел до того участка, где мы похоронили троих детей. Это было уединенное закрытое место, скрытое от посторонних глаз и находившееся подальше от мемориалов других павших шиноби. Я сразу же впился взглядом в одну из сгорбленных спин трех подростков. Я замер, пытаясь унять тупую боль в сердце. Видеть отото и этих двух мальчишек такими опустошенными было непривычно, страшно. Почувствовав влагу на лице, я поднял голову на хмурые серые тучи. Погода была под стать тому, что творилось сейчас в некоторых семьях. И когда на деревню опустился холодный дождь, я позволил себе слабую грустную улыбку, утопая в нем, вдруг понимая, что сегодня и погода скорбит по трем не прожитым жизням. Отчего я сделал шаг и, встав рядом с братом, притянул его к себе, подставляя свое плечо.       — Что нам теперь делать, Нии-сан? — тихо и хрипло прошептал парень, облокачиваясь на меня и смотря на каменное изваяние перед собой. — Я ведь столько всего не успел ему показать и научить… — он замолчал, а потом снова продолжил, — и он так и не назвал меня Нии-саном… — он повернулся, утыкаясь в меня и, вцепившись рукой, тяжело задышал мне куда-то в шею, после чего я почувствовал влагу, но не от дождя. Я, подняв руки, обнял его, притягивая к себе и позволяя выплакаться, рукой поглаживая его по волосам. И, взглянув на оставшихся двух, отметил, что они тоже за это время осунулись и выглядели бледными, растерянными и уставшими.

***

      Все случилось слишком быстро. В тот день, как мы нашли детей, я отправил отцу Итачи послание о том, что мы возвращаемся, и, больше не вдаваясь в подробности, попросил только, чтобы нам сразу же предоставили закрытый доступ и медика, желательно самого Орочимару-сана. То, как мы добирались… Все было как в тумане. Я делал все на автомате, заметая следы, скрывая от посторонних глаз всех парней, и вел за собой ту женщину, руководя всеми остальными. Если даже у меня было такое состояние, то состояние парней и отото не передать словами. Я смотрел на все это с болью и ужасом. Они были сломлены, все трое, шли лишь по моей команде, бледные, напуганные, и лишь могли безвольно прижимать к себе маленькие холодные тела, которые были завернуты в какую-то старую ткань. Как мы добрались, а потом и как вошли в Коноху, мне вспоминалось с трудом. Лишь помню побелевшее лицо Фугаку-сана, а после полный крик боли его жены. Его железную хватку, которая не позволяла ей подойти к Итачи. Помню, как подбежал к Кушине-сан, сдерживая ее, ее голос, полный тревоги, боли, ярости, злости, ее крики, отзывающиеся до сих пор в моей голове, а после удивленное лицо Орочимару-сана, которое в миг стало серьезным и строгим. Я думал, это было самым ужасным, что случалось со мной. Но я ошибся. Самым ужасным было то, когда вынесли приговор. А потом все закружилось еще быстрее. Были слезы, крики, мольба. Даже когда умер мой отец не проходило что-то такое настолько масштабное и больное. Я понял, что и я умер в тот день. Я, наконец-то, осознал, кем являлся Наруто в этой семье.       Я сглотнул ком, вставший в горле, и провел по мокрой маске, опуская прилипшую и холодную ткань со своего лица. Прикрыв глаза и откинув голову, все еще поглаживая отото по голове, я, приоткрыв слегка засохшие губы, попытался глотнуть холодные капли. Опустив голову и посмотрев на свою руку, я вдруг ярко вспомнил, как удерживал Кушину-сан, как она кричала и проклинала меня, просила и умоляла, лишь бы я дал ей подойти к ее сыну. А я лишь мог обнимать ее, что-то шепча, пытаясь успокоить, а потом как она разом будто ослабла в моих руках, все еще пытаясь дотянуться. Я гладил ее по волосам и смотрел на Хироки, который был ужасно бледный и сидел на полу, сжимая ту самую тряпку, в чем принес сюда брата. Я первый раз ощутил такой ужас и бессилие перед чем-то, который в один миг окатил весь больничный коридор. В тот момент я увидел не заядлых взрослых шиноби, а сломленных в одночасье людей. Я вдруг осознал, что у каждого, какие бы бесстрашные сильные люди мне не встречались, у каждого есть слабое место. Я видел, как Фугаку-сан и Итачи успокаивали плачущую Микото-сан. Как Хиаши-сан сжимал плечи жены, а сам опирался на стену, как Харуе пытался успокоить мать, обнимая ее и лепеча, нервно смеясь. Но потом стало еще хуже. Когда через несколько часов в коридор ворвался Четвертый, после чего его обеспокоенный взгляд, который прошелся по всем находящимся в коридоре людям, остановился на Орочимару. Как бледнело его лицо, и он ворвался в палату. Как в стоящей тишине, в которой были слышны лишь пару всхлипов, раздался ужасный грохот. Как наконец медленно стали стягиваться в операционную все остальные. Я в каком-то оцепенении наблюдал, как пятился Четвертый, его взгляд, полный неверия, страха, ужаса, и с каким осуждением, горечью, ненавистью и болью смотрели все остальные. Как его вырвало прямо на белый кафель и как он, бледный, посмотрел на Орочимару, будто с какой-то потайной надеждой ожидая приговора. Как он больше, ни на кого не смотря, в раз обессилев, уперся в стенку. Как после все подошли к детям, и снова комнату наполнили звуки, которые будто разрывали на куски сердце и душу. Я не знал, что может быть настолько тяжелая ситуация. Я понял, что моя боль от потери отца ничем не сравнится с болью этих людей. Я вдруг осознал, что даже моя повязка была пропитана влагой, отчего я провел рукой, пытаясь убрать непрошенные слезы. В тот день разрушилось все, что я так тщательно оберегал и таил в своем сердце. В один миг не стало ничего. И все же я точно решил, что всеми силами постараюсь восстановить все то, что было. И сделать еще лучше. Теперь все будет хорошо. Я позабочусь о своей семье.

***

      POV Фугаку       Когда я получил послание от Какаши, мое сердце сжалось от тревоги, но я тлел наивную надежду о том, что все может обойтись. Я подготовил бригаду медиков, приказав отложить все дела Орочимару и подготовить все необходимое. Ведь, возможно, кто-то очень сильно ранен и счет идет на секунды. Я пытался взять себя в руки и сидел в ожидании. Сначала я не хотел говорить Микото, но, увидев меня, она все поняла сама. В то же время мое ожидание заполнило известие о том, что пришел в сознание Хьюга, но, допросив его, к сожалению, я многого не узнал. А ведь я ожидал от него куда большего. Но даже так, я знал, что не прекращу поиски. Я из-под земли достану этих ублюдков, кто покусился на мою семью. Как он сказал, на него напал садовник. Момент был неожиданным, и в руках на тот момент был ребенок, он поздно среагировал и совсем ничего не успел сделать, когда враг использовал технику. Значит, это был точно шиноби.       Отправив доклад обо всем Четвертому, я успел вернуться к приходу команды. И я действительно был вовремя. Мне стоило лишь увидеть их бледные полные страхом лица, когда я сразу все понял. В тот же миг я также встретился с красными глазами своего сына, в которых застыл Мангеку Шаринган, и прикрыл свои, сжимая зубы и успевая схватить Микото железной хваткой, и постарался взять себя в руки, которые охватила дрожь. Заслонив жену, прижимая к себе и слыша ее крик, который будто разрывал мою душу на куски. Который застыл в моей голове на всю жизнь. Как давно я не испытывал что-то подобное. Война пару лет как закончилась, и я лишь сейчас осознал, как быстро я позабыл это чувство боли, страха, безысходности. Эти чувства в один миг рухнули на меня, словно обливая холодной водой с головой, и я вдруг смог сразу же взять себя в руки, вспомнив ту забытую боль, хороня когда-то отца, мать, брата, друга. Да, а теперь еще и сына. Я успел скользнуть взглядом по незнакомой женщине, сразу же цепляясь за нее, как за соломинку, и ставя себе цель и делая пометку сразу же взяться за нее. Как только Орочимару оглашает приговор, я могу лишь пытаться удерживать супругу и хоть как-то пытаться поддержать и забрать ее боль себе. Атмосфера была просто удушающей. Мне не хватало воздуха. А после, когда появился друг, я лишь смог посмотреть ему в глаза, пытаясь передать всю боль, безнадежность, страх и ему, ведь именно он виноват был в смерти моего сына. Хотя и понимал, что, возможно, и на его месте я мог поступить так же. Да и моя вина не меньше его, и все же… Я знал, что ему будет еще тяжелее, тяжелее всех. Ведь именно он вынес приговор. Я знал это, но все мое существо стремилось показать ему всю эту боль. Окунуть его в это, чтобы он почувствовал тоже. И я понимал, что он такой же и что ему еще больнее, и все же. Когда нас пустили к детям, ни у кого уже не осталось на лицах масок. После того, как я увидел сына, даже я не смог сдержать ту боль, которая вырвалась из меня. Меня хватило лишь удерживать Микото и прятать свои слезы, отводя взгляд. Я не мог смотреть на своего сына с пустыми глазницами, я смог осилить лишь скупую улыбку и дрожащей рукой провести по его черным волосам в последний раз, которые отдавали лишь холодом. А после я лишь прочитал молитву клана о упокоенных и, попрощавшись с сыном, накрывая рукой его глаза, я приказал Микото проститься, а после, схватив ее, взяв на руки, я унес ее, скрывшись в темноте ночи.

***

      POV Минато       Я, прислонившись к стене, смотрел на все это с диким ужасом и опустошенностью. Я чувствовал на своих губах отвратный привкус своего позднего ужина, которым нас угостили с Шикаку. В голове звенела тишина, и я в каком-то трансе смотрел на маленькое порезанное крошечное тело, которое лежало беззащитным и холодным на одном из столов операционной. Меня снова затошнило. Я попытался сглотнуть и наконец перевел взгляд на других, сильнее вжимаясь в стенку. Встретившись с их глазами, в особенности со старшим Хьюгой, который передал мне все, что хотел сказать, одним лишь взглядом, я отвернулся, чувствуя их тяжесть, которая еще сильнее разрывала и давила мою душу на куски. Я снова перевел взгляд на своего ребенка. Вжался в стенку, чувствуя леденящий холод, который обволакивал все мои внутренности, я пытался услышать хоть чей-то голос, но слышал лишь свое тяжелое сбившееся дыхание и с ужасом взирал на разодранное тело моего сына.       «Наруто. Нет. Это не он. Не он. Это ведь не правда, да?»       — Они мертвы, — слова, всего два слова, а я будто сорвался с пропасти.       «Как же так? Это ведь не правда, да? Не может быть правдой. У меня ведь есть еще время. Ведь все должно быть хорошо, разве нет? Сейчас же мирное время, я ведь предотвратил войну. Я ведь подписал мирный договор. Я ведь столько всего сделал… Почему? Почему… они мертвы. Нет, нет. Этого не может быть. Я не успел? Нет. Нет»       Я не устоял на месте и начал сползать по стене, когда почувствовал сильную хватку и перевел взгляд на встревоженные желтые, будто змеиные глаза. Я пытался услышать, что он говорит, но в мои уши будто забили вату. Я снова перевел взгляд на сына и, наконец-то, сделал шаг к нему. Я протянул руку, а потом одернул ее, смотря на нее, будто на чужую. После я все же отважился коснуться его и снова будто ошпарился его ледяным телом. Я сжал руку и вдруг увидел две других, которые аккуратно оглаживали тело моего сына. Подняв взгляд, я увидел Кушину, которая, шепча что-то, улыбалась и плакала, оглаживая и целуя мертвого ребенка, чуть ли не ложась рядом с ним, и лишь чьи-то руки удерживали ее. Переведя взгляд на свою руку, я вдруг осознал, какая у меня большая ладонь и какое крошечное тело моего сына, которым я пожертвовал. Маленькое, хрупкое, которое я сломал. Своими руками, своими словами. Я понял, что не смогу посмотреть на Кушину. Лишь подняв взгляд и увидев Какаши, встретившись с его напуганным взглядом, я смог прошептать лишь:       — Прошу, позаботься… — а после, последний раз своей просто огромной рукой аккуратно прошелся по волосам ребенка, после чего огладил большим пальцем маленькие полоски на щеках, запоминая. Последний раз пропустив желтые пряди, откинув их, наклонился, коснувшись губами холодного лба, оставив последний поцелуй и пожелав ему спокойной ночи.       А после, выпрямившись и бросив Орочимару напоследок позаботиться о телах, выскочил из палаты, сталкиваясь с Данзо. Остановившись и посмотрев ему в глаза, я притянул свой белоснежный плащ Хокаге и вытер свои губы, пытаясь стереть этот ужасный отвратительный привкус. А после, все так же смотря ему в глаза, произнес:       — У нас много работы. Соберите совет, у нас есть, что обсудить, — и, пройдя мимо него, взмахнув белым плащом, я вдруг почувствовал, как во мне образовалась огромная дыра, в которую сорвался я сам.

***

      — Почему?       — Они были препятствием и слабостью, от которой мы избавились. Не сегодня, так потом снова бы повторилась та же история. А тут нам предоставили такой шанс. И мы им воспользовались. Об остальном я позабочусь сам. И теперь ничто не сможет поколебить Коноху. Ведь нужные слабости наконец устранены. С каких пор такие вещи я должен тебе объяснять на пальцах?       Желтые глаза сверкнули, а руки сильнее сжали белый халат врача.       — Это… было ужасно. Их боль была слишком сильной.       — А ты смягчился, Орочимару.       Мужчина усмехнулся и впился взглядом в собеседника.       — Сам поражен, что даже мое сердце затронула та боль, которую я собственноручно нанес.       Данзо хмыкнул, пристально смотря, а после холодно произнес.       — Держи язык за зубами или… ты знаешь, что тебе грозит.       — Что? Теперь все время будете удерживать меня этим?       — А что? Нельзя?       — Что теперь будет с детьми? Ведь они все еще живы и…       — Ненадолго. Либо они сами позаботятся о них, либо это сделаем мы. Главное вовремя замести следы, — Данзо замолчал, пристально смотря в глаза собеседнику. — Цена есть только у Хьюги. Но важнее всего — спасти или уничтожить бьякуган.       — Что насчет той женщины? — Орочимару поджал губы и отвел взгляд.       — О ней я уже позаботился. К сожалению, с ней уже поработали, и она совершенно не помнит ни лиц, ни имен. В остальном оставим ее на съедение Учихе. Его нужно усмирить и успокоить. Больше всего меня беспокоит Хьюга, но и на него я найду управу.       — Что ж. Не сомневаюсь, — мужчина, оттолкнувшись от стенки, повернулся в сторону двери. — Думаю, сегодня была очень тяжелая ночь… Мне пора.       Данзо, проводив взглядом спину мужчины, отвернулся, устремив взгляд на тренировочную площадку.       — Орочимару, — названный остановился, не донеся руку до рукоятки двери. — Если сболтнешь что-то… они сразу же узнают, кто повинен в смерти Третьего. Помни об этом.       Сжав сильнее ручку двери, Орочимару оскалился и отворил дверь, выходя.       — Не стоит каждый раз напоминать мне об этом. Я уже не в том возрасте. Отчитываете меня, словно мальчишку. До свидания, Данзо-сама, и доброй ночи, — улыбнувшись, он вышел, прикрыв за собой дверь и убрав, наконец-то, свой оскал, уставившись перед собой тяжелым взглядом.       — Вот же ублюдок. Когда-нибудь я собственноручно порву тебя на куски.