Долгая дорога в бездну

Липы в этом году зацвели поздно, и августовский Берлин до сих пор был окутан облаками удушающе сладкого запаха. Проходя по аллеям под потоками падающей от дуновения ветра пыльцы Германн, который только недавно начал выходить на улицу после тяжелого воспаления легких, чувствовал себя персонажем открытки – настолько все вокруг было неправдоподобно. Странным было спокойствие, странным было и находиться так далеко от Тихого Океана. Возможно поэтому организм впервые за долгое время дал слабину, и Германн какое-то время был между жизнью и смертью, то и дело впадая в беспамятство и бред, похожий на дрифт. Когда мужчина в форме зачитал ему, в короткий момент сознательности, повестку о вызове свидетелем на комиссию по установлению психического здоровья «д-ра Н. Гейзлера», Готтлиб подумал, что это продолжение бреда. Однако после выздоровления повестка, назначенная на двадцать девятое августа, никуда не пропала, и Германн был вынужден признать, что отголоски войны снова ворвались в его, казалось бы, упорядочившееся бытие. Сейчас, после болезни, мир был по всем параметрам чересчур. Чересчур жаркий и шумный днем, чересчур холодный и тихий до звона в ушах ночью. Словно вытащенные на поверхность кожи нервы болезненно-остро реагировали даже на, казалось бы, приятные стимулы – чистую хлопковую рубашку, запах вымытого асфальта, смешанный с ароматами зелени и цветов, ощущение солнца на щеках и кистях. Будь на то его воля, он предпочел бы, после разговора с врачом, вернуться домой и остаться там еще на пару дней – квартала до станции метро хватило, чтобы осознать масштабы своей усталости, – однако накануне ему позвонила некая фрау Вальберг, представившаяся как «адвокат Гейзлера», и попросила о встрече. - Я пойму, если у вас не найдется времени, - сказала она, - Но буду очень признательна, если мы все-таки сможем поговорить. Германн знал, что разговор будет неприятным и выматывающим, и все равно согласился. Им двигало упрямое раздражение на собственную слабость сродни желанию наказать организм за предательство: болезнь случилась очень не вовремя – он планировал операцию по протезированию сустава, а теперь из-за ослабевшего иммунитета и курсов антибиотиков пришлось все отложить. - Вы просто не выдержите наркоза, - сообщила ему хирург, служившая раньше в гонконгском Шаттердоме и потому одна из немногих, кто имел доступ к информации о дрифте с кайдзю. - Вы и без того рискуете - долговременных итогов влияния дрифта на сосуды мозга пока еще не зафиксировано, неизвестно, какие могут быть осложнения. А сейчас я даже не могу сказать, оправдан ли риск вообще. Очень вас прошу, отложите это минимум на полгода. Возле больницы волонтеры благотворительной организации раздавали еду бездомным. От пластиковых плошек с вегетарианским супом поднимался пар. Кто-то попросил денег (Германн сделал вид, что не слышал), кто-то протянул брошюру. Рядом со входом на станцию расположились активисты с плакатом: «Наш общий дом». Тощий парень погремел перед Германном жестянкой с мелочью. - Помогите лагерю беженцев, - Готтлиб отмахнулся, но тот не замолкал, идя, пятясь, рядом – Если каждый житель Берлина пожертвует хотя бы две марки [1], десятки тысяч беженцев будут обеспечены едой и жильем. Для вас это всего лишь чашка кофе… Германн хотел возразить, что сделал для беглецов с Тихоокеанского побережья больше, чем весь этот «общий дом», но в тот момент он был слишком не в духе. Берлин не был самым популярным пунктом назначения – особенно через столько лет после пика кризиса – однако количество мигрантов если и сократилось, то не очень значительно. Во всяком случае, не настолько, чтобы это заметили обыватели, а СМИ перестали кричать о толпах иностранцев, нелегально пересекающих границу. …И это они называют толпами! Германн видел настоящие толпы, орды спасающихся. С борта вертолета они выглядели как темная река, точно океан хлынул вглубь континента. Тогда пошли новости об отказе от Егерей, о переключении на проект Стены, и стало ясно, что кошмар войны выходит на новый уровень… По соседству с защитниками беженцев раздавала свои листовки другая компания. Эти выглядели как одевающиеся в масс-маркете хиппи. Идущие в метро лавировали между двумя палатками, а Германн шел слишком медленно и был хорошей мишенью. В памяти совершенно не отложилось, что он взял протянутую брошюру. «Остановим милитаризацию океана! - прочитал он, - Не дайте пушкам звучать громче прибоя!». «Развелось же вас, неравнодушных…» - Германн выбросил листовку в урну. *** Положа руку на сердце, Готтлиб бы предпочел, чтобы встреча прошла в офисе, на худой конец в пустой университетской аудитории – и уж никак не в людном турецком кафе. То и дело звенела «ловушка для ветра» возле дверей, и вся обстановка казалась Германну варварски неуважительной по отношению к делу, которое они должны были обсуждать. Вальберг помахала ему из-за столика в углу. Она выглядела как адвокат из детективных сериалов (Германн их не смотрел, зато смотрел Ньютон, а на свою беду у Германна была отличная память): в хорошо скроенном костюме и с собранными в хвост блестящими волосами. Особенно бросались в глаза ее руки – белые, но не болезненно бледные от недостатка солнца, а холеные, как на картинах эпохи Возрождения. Германн бы не удивился, если бы она протянула ему эту ухоженную мягкую кисть для рукопожатия, но Вальберг только, улыбаясь приветливо, чуть кивнула на полупустую тарелку перед собой: - Извините, что начала без вас, я недавно с самолета. Слона готова была съесть. Мириам Вальберг, - снова представилась она, - Наслышана о вас, но, к своему стыду, ни одной статьи не осилила. Не моя стезя, - Готтлиб, учтиво сняв шляпу, уселся напротив. - Правильно ли я понимаю, что вы?.. - Да-да, я адвокат дьявола, - перебила Мириам мягко, и у Германна свело губы как от лимона. - Он выбрал вас в свои защитники? Или Шао Индастриз? - Скажем так, герр… докт… Гейзлер сейчас не совсем в том состоянии, когда он может принимать решения, а – между нами – Шао не заинтересованы в его защите. Я – государственный адвокат. - Признаться, фрау… - Просто Мириам. - Мириам, - не без недовольства исправился Готтлиб, - Признаться, я не очень понимаю, зачем вы просили о встрече. - Конечно же это всё комиссия. Герр Готтлиб, в силу профессии я должна видеть ситуацию с разных точек зрения, ну а кто как не вы сможете рассказать мне о темной стороне луны. - Вы за этим летели из Гонконга? - Шанхая. Гейзлера перевели туда для медицинского освидетельствования специалистов университета Фудань. Если не ошибаюсь, после первого закрытия разлома ему предлагали там кафедру? *** - Мне предложили кафедры в Квебеке, Йоханнесбурге, - загибая пальцы, перечислял Ньют, удобно расположившийся на диване, положив голову на колени Германна. - Кембридже и Шанхае. Даже не знаю, на что соглашаться!.. - Половина Шанхая в руинах, будь добр, уж не усугубляй ситуацию, обрушив на их головы еще и себя. - …а еще дв… нет, три предложения о публикации мемуаров! Представь, Герм, мое фото на обложке и золотыми буквами: «Я и кайдзю. История биолога, который спас мир, хотя Германн Готтлиб всю дорогу говорил, что он несет бред». - Омерзительно безвкусно. Ты с синяками на пол-лица и склизкий мозг в банке – куда больше похоже на правду. И ты забыл, что львиная доля произошедшего засекречена? Если думаешь, что я буду ходить к тебе на визиты в тюрьму особого режима и приносить с собой лапшу в коробочке – подумай еще. *** Пронести в наскоро сооруженную в Шаттердоме камеру ему удалось разве что собственную трость – не то, чтобы он хотел принести Ньютону кофе и рамен, конечно, но необходимость выворачивать карманы и по нескольку раз проходить рамку металлоискателя, всколыхнула в сознании военное время и неизменный ход часов. Первым порывом Германна было направиться привычным маршрутом в лабораторию, но его остановил охранник: - Доктор Готтлиб, за мной, пожалуйста. Ньютон все еще был в той камере, которая совершенно определенно не соответствовала никаким конвенциям – темно и сыро, пятна ржавчины на полу. Буянил и заходился в диком крике он только первые несколько часов. Теперь в целом он вел себя как Ньютон в обычном приступе гиперактивности, переполненный энергией, которую никак не удавалось выплеснуть – громко пел, в лицах пересказывал свои любимые фильмы. Если бы его освободили от смирительной рубашки, он бы метался по камере точно заводная игрушка, а так ему оставалось только мотать головой и чуть дрыгать оставшимися не спеленатыми ступнями. Ньютон больше не носит очки, а линзы ему не выдают, и сейчас ему приходится подслеповато щуриться, разглядывая вошедшего. - Ге-ерманн! – радостно восклицает он наконец. Отчетливо слышно, как вместе с ним говорит и кто-то еще. Голос раздваивается, и это так же жутко, как видеть Ньютона в таком состоянии. – Нашел, наконец, время? – Готтлиб не успевает ничего ответить, как хриплый и чуждый голос сменяется дрожащим шепотом, лицо перекашивает: - Герм, они контролируют меня. Я не могу ничего сделать. Сердце Готтлиба сжалось: он интуитивно почувствовал, что на ничтожное мгновение с ним говорил именно Ньютон. - Как мы можем тебе помочь? – спрашивает он, запинаясь от волнения. - Вымрите все, - почти ноюще произносит Ньютон и плотоядно облизывается. *** - Первое заседание комиссии соберется в четверг, двадцать девятого, и я настоятельно советую вам прийти. Думаю, вы представляете, какие там царят настроения после катастрофы в Токио. А многие из экспертов участвовали в программе «Егерь», они в курсе вашего дрифта с герром Гейзлером. Лучше вас никто не знает, что у него в голове. - Было. Десять лет назад. А что если я откажусь свидетельствовать? - Это будет расценено как препятствие правосудию. Обычно за такое штрафуют, как за неуважение к суду, но, сами понимаете, это экстраординарный случай, вы можете быть расценены как сообщник. Удивительно, - сухо фыркнул Германн – он участвовал в спасении мира (опять!), а его грозятся причислить к соавторам апокалипсиса, если он не придет на заседание, которое должно решить, является ли Ньютон вменяемым и, следовательно, может ли быть судим. - Ни в одном своде законов нет статьи за предательство человечества и сотрудничество с захватчиками из параллельного измерения. Вероятно, он будет обвинен в военных преступлениях, массовой гибели людей и разрушениях инфраструктуры, нанесших серьезный урон мировой экономике. С таким размахом в истории человечества не бесчинствовал еще никто. Даже если его и сочтут невменяемым и не посадят, он станет рок-звездой. Кто только не будет петь хвалебные гимны под его окном – от бритоголовых нео-нацистиков до патлатых антиглобалистов. Я уже молчу о том, какая шумиха поднимется, если применят… - Мириам осеклась. - Высшую меру, - отрывисто закончил Германн. – Тогда у церкви Кайдзю появится свой Иисус. - Конечно, все это при условии, что дело предадут огласке, в чем я очень сомневаюсь. - Посреди миграционного кризиса, протестов против беженцев и надвигающегося топливного дефицита очень удобно будет найти и покарать виновного… - И обеспечить ему славу культовой фигуры на несколько поколений. Люди хорошо объединяются вокруг идеи, а идея мученической смерти особенно впечатляюща. *** - Что с нами будет, Герм? – голос Ньютона сегодня особенно резкий и звонкий, и Готтлиб не без растерянности понимает, что это не из-за накрывшего весь персонал Шаттердома похмелья, превратившего все звуки в мерзкий скрип, а потому что Ньют… напуган. Он в смятении и, господь свидетель, ему страшно, как же ему страшно… По всей его фигуре, по сбивчивости речи было заметно, что скоро его накроет фаза мании, и он в приступе безудержной бурной деятельности разнесет все к дьяволу, переколотит несколько колб, перестанет спать и есть, чтобы через две недели свалиться с глубоким истощением. Сейчас же он лишь широко открытым ртом глотает воздух, будто задыхается, – часовая бомба истерики, которая вот-вот сдетонирует. - Если тебя это успокоит, - осторожно начал Германн, крепче стискивая набалдашник трости, - могу просчитать для тебя вероятность нескольких исходов, включая лечение от последствий дрифта в учреждении закрытого типа. - Вероятность! – почти взвизгнул Ньют и, звучно хлопнув себя по бедрам, истерически захохотал. - И какова вероятность, что я не рехнусь в попытках все препарировать и изучить, пока не сгнило? – выдавил он между приступами неконтролируемого смеха, - Доктор Готтлиб, какова вероятность, что меня объявят мертвым для всего мира, и остаток дней я проведу на секретном военном объекте? - Ньютон… - Германн сделал шаг вперед. - …Какова вероятность, что мы не станем подопытными кроликами, доктор Готтлиб?! – он уже кричал, судорожно взмахивая руками. - Какова вероятность, что кайдзю вернутся, и у меня снова будет смысл жить?! - Ньют! Стоит ему сделать еще шаг, как Ньютон хватает его за шлевки, зарывается носом в ткань рубашки, глухо бормоча, что все кончено, что ничего больше нет, что ему стыдно за такие мысли. Германн неловко похлопывает его по плечу, и это, наконец, высекает искру. Осколки мнимой сдержанности, попытки контролировать себя – всё это с грохотом и свистом разлетается от взрывной волны. Будто бы наконец получив разрешение, Ньютон Гейзлер, один из спасителей мира, шумно дыша и вздрагивая всем телом, без слез и слов оплакивает ушедших, – и среди прочего скорбит по тому себе, что исчез во вспышке взрыва. Не в состоянии что-либо сказать, одеревеневший и оттого неуклюжий, Германн может только машинально гладить его по спине, холодея от того, как разрывает грудь безотчетная тоска. *** - Как адвокат я не имею права советовать вам, что говорить. Но вы должны понимать, что единственного правильного варианта нет. Важно только не допустить огласки, но об этом напоминать излишне. Не хочу даже думать, с каким энтузиазмом будут призывать линчевать виновника появления разломов. - Постойте, - Германн едва подавил отнюдь не свойственный ему порыв схватить собеседницу за руку, - Вы действительно верите, что все это могло быть сделано его руками, но не его волей? Или вы говорите так, потому что вы его адвокат? - После появления первого разлома поверить можно во что угодно, доктор Готтлиб. Посмотрите на них, - по противоположной стороне улицы шли люди в ярко-синих головных уборах, каждый из них прижимал к груди небольшую книгу. Проводив взглядом процессию, Готтлиб негромко произнес: - А ведь культ живет и даже не знает, что у них есть настоящий пророк.