Игры разума

      Мирон так и не ложился этим утром. Он решил ознакомиться (повторно) с отчётами предыдущих следователей - а их было двое – с целью найти хоть какие-нибудь данные о том, как вёл себя заключенный во время активного расследования. На удивление, во всех документах отмечались особая холодность и равнодушие, что было совершенно противоположно тому, с чем столкнулся Мирон. Возможно, из-за осознания приближающегося конца Рудбой решил отыграться и никак себя не ограничивать в словах и действиях. Но не исключено то, что написанное коллегами было лишь прикрытием: они могли быть психологически сломлены Евстигнеевым и собраны по кусочкам, но в том виде, в каком хотел он.       Осознание того, что сегодня следователю придётся вновь встретиться с Иваном, вызывало внутри неприятное чувство волнения (да, сегодня это было именно оно). Накануне вечером звонила Женя и попросила Мирона купить сигарет для Рудбоя (было так заведено, что в последний день перед казнью заключенный мог попросить исполнить его последнее желание, если, конечно, оно не нарушало закон и было в пределах разумного). Поэтому Фёдорову нужно было выйти из дома пораньше, чтобы купить обещанную пачку никотина и заглянуть в любимое кафе за черным кофе для себя. Бегло взглянув на собственный внешний вид в зеркало, агент вышел из квартиры, прихватив кожаный дипломат.       Когда кофе уже был выпит, а сигареты куплены, Фёдоров приехал в офис, где столкнулся со своим начальником Ильей Владимировичем.       - Мирон Янович, очень хорошо, что я вас увидел. Нужно поговорить, - шеф аккуратно взял подчиненного за локоть и отвёл в сторону. – Вы прекрасно знаете, что ваше расследование подходит к концу, а информации о последователе у нас так и нет. На кону жизни людей, если вы помните, - в голосе слышался металл, от которого следователю становилось не по себе. – То, что вы разузнали об Иване, безусловно, может помочь нам, но время идет. Вы очень меня разочаровали, я был уверен в вас, но увы. Завтра зайдете ко мне с утра, обсудим, что в итоге у нас есть, - на этом Илья отпустил Мирона, окинув недовольным и вместе с тем грустным взглядом.       Слышать такие ожидаемые, к сожалению, слова от начальства было совсем не кстати для взволнованного агента. Тем не менее, Рудбой уже ждал своего гостя и желаемую пачку ротманс.       И вот Фёдоров вновь в до боли знакомой камере заключения особо опасного серийного убийцы Рудбоя. Пуленепробиваемое стекло было на месте. Иван сидел на своей табуретке, закинув ноги на стол, а спиной уперся о стену.       - Здравствуйте, Мирон Янович. Я уж вас заждался.       - Иван, сегодня, как вам известно, последняя наша встреча, и мне хотелось бы, чтобы вы все-таки ответили на ключевые вопросы.       - А мне бы хотелось получить мои сиги, - холодно ответил Рудбой. Фёдоров совсем и забыл про это. Он открыл пачку, достал из неё одну сигарету и протянул ту Евстигнееву.       - Янович, а поджечь мне ее пальцем что ли?       Тогда через отверстие в стеклянной стене Рудбой поднес сигарету, а Мирон поджег её своей зажигалкой, которая сначала совсем не хотела работать.       Ваня с долгожданным наслаждением глубоко затянулся и, выпустив облачко сизого дыма, сказал:       - Так-то лучше. Я не курил уже несколько месяцев, и это пиздец, знаете ли.       - Почему вы никогда не давали прямого ответа на вопросы о последователе, вы же его ненавидите, зачем его всячески выгораживать? – Мирон задал тот же вопрос, что и во сне, потому что он был слишком важен для следствия. Он также хорошо помнил, что было дальше, но знал, что сейчас такого развития событий не будет.       - Если бы раскрыл все карты сразу, вы бы лишили меня своего внимания, - Рудбой дернул бровью и вновь впустил в свои легкие никотин. – Знаете, я даже согласен сегодня не играть в нашу с вами любимую игру. Сегодня день, чтобы импровизировать.       - Это весьма разумно с вашей стороны, - такой расклад дел очень удивил следователя, и он продолжил. – Раз вы сегодня такой разговорчивый, то может вы мне наконец расскажете, кто же ваш последователь.       - К этому, Мирон Янович, мы перейдем попозже, а пока я расскажу вам кое-что не менее интересное. Вы, наверняка и не один раз, пересматривали мое дело и видели, что криминалисты не смогли определить, убил ли я людей или это были самоубийства…       - Да, криминалисты не уверены. Но не я. Чем больше я с вами общался, тем всё больше понимал, что, скорее всего, вы, мастерски владея словом, могли довести их до суицида, - перебил Фёдоров, пристально следя за реакцией заключенного.       - Я в вас не сомневался, - похвально сказал Рудбой. – Вы правы в том, что физически я их не убивал. Но не морально. Помните, я как-то рассказывал вам о своей теории, так вот я отнял у тех людей смысл жизни и манипулировал ими. А потом они сходили от этого с ума, и прямо на моих глазах пускали себе пулю в лоб или перерезали горло. Я старался оставить место преступления так, чтобы казалось, что было совершенно убийство: наносил дополнительные увечья. После, я лишь ставил на их шеи клеймо, означающее слабость и ничтожность человеческой души, порабощенной мной.       - Раскольников нашего времени, - тихо буркнул себе под нос следователь, но Евстигнеев все же услышал.       - Возможно, но не весьма точное сравнение, - подметил Иван и, докурив первую сигарету, попросил агента повторить. – Вам, наверняка, интересно, зачем мне все эти никчемные подробности вашей личной жизни. Просто вы так не хотели попасться ко мне в сети, что это вызвало у меня животный азарт вас туда затянуть, - глаза Рудбоя сверкнули. - Как бы вы не противились, но вы в моей власти, а власть – это самая опьяняющая вещь на свете, и ваша бесконтрольная и осознанная покорность меня чертовски возбуждает.       - Почему вы вдруг решили мне все это рассказать? – попытался спокойно спросить Мирон, но заглушить внутреннее смятение и волнение не смог.       - Ну как же? Вы же мне всегда только правду рассказывали, - и он громко рассмеялся, при этом чуть не выронив из руки сигарету, - вот теперь и моя очередь.       - Так почему же все-таки вы так не любите этого подражателя? - вернулся к старой теме следователь.       - Потому что целью его преступлений являюсь я, а не какая-либо идея. Его ума даже не хватило понять, что я не убивал людей, а значит, и ему этого делать не надо было. Все думают, что он такой же как я, что делает всё также, но нет! Он делает всё неправильно! – Рудбой стал сильно повышать голос, то, о чем он говорил, его явно сильно раздражало; в какой-то момент он, не сдержавшись даже стукнул по столу кулаком.       Затянувшись несколько раз, чтобы успокоится, Иван продолжил, заглянув в голубые глаза следователя:       - Ну, вернемся к вам. Мирон Янович, вы всё строите из себя такого важного, бойкого… голубя. Но зачем? – он начал говорить более спокойно, вкрадчиво, с нотками искреннего удивления. – Зачем пытаться быть для всех тем, кем ты не являешься? – спросил Рудбой, и не ожидая ответа продолжил, - тем не менее, у вас у единственного из всех ваших предыдущих коллег есть настоящая мужская харизма, что весьма притягательно. Вы сумели меня заинтересовать собой, именно поэтому сейчас я с вами очень откровенен.       Все то время, пока шла беседа, Мирон сидел на стуле и очень внимательно слушал Ваню. И не потому что нужно было запомнить каждое слово для занесения их в личное дело, а потому что просто наслаждался, как Евстигнеев говорит, как растягивает слова, как меняет тональность голоса, как умело орудует интонацией. Теперь, когда он заострил на этом внимание, он понял, в чем сила его психологических манипуляций.       - Мирон Янович, у нас с вами осталось совсем немного времени, поэтому мне нужно кое-что вам отдать, - Рудбой взял какую-то книгу на столе, открыл на нужной странице и, найдя небольшую сложенную бумажку, протянул её следователю. – Вот, думаю, это вам пригодится. Только сейчас не открывайте. После.       Фёдоров изогнул бровь, а по спине пробежал холодок от воспоминаний о сне. Он взял послание и убрал его в задний карман джинс.       - Агент, не поможете мне закурить последнюю? – улыбаясь, спросил Евстигнеев и взглянул на Мирона как-то по-особенному. В глазах не было огня. Зато было равнодушие и легкая грусть. Видимо, к нему пришло осознание, что наступил конец. Неминуемый конец. Следователь прикурил Рудбою последнюю в жизни того сигарету и вернулся на свой стул. Он вдруг ощутил грусть Вани. Мирон ничего не говорил, он, погруженный в собственные мысли, наблюдал, как заключенный курил. Фёдоров поймал себя на мысли, что это выглядит невероятно красиво. На то, как Евстигнеев перебирал сигаретой между зататуированными пальцами, как зажимал ее губами, когда затягивался, как медленно выпускал в потолок из полуоткрытых губ дым, он мог смотреть не переставая. Засмотревшись на курящего заключенного, Мирон неосознанно легонько закусил нижнюю губу, на что Рудбой довольно улыбнулся.       - Ну что, Мирон Янович, пора нам прощаться. Обещайте, что плакать не будете, - саркастично подкалывал Ваня.       - Прощайте, Иван Игоревич. Надеюсь, то, что вы мне рассказали, поможет нам в дальнейшем расследовании, - сказал следователь, вставая со стула.       Фёдоров в последний раз задержал свой взгляд на Евстигнееве и вышел из камеры, закрыв дверь на все замки.

***

      Следователь пришёл в архив, где его уже ждала Женя. Он отдал ей все документы по делу и рассказал, как всё прошло, конечно, скрыв детали личного характера. Он также не рассказал и про записку, потому что забыл про неё, а вспомнил только после.       Придя домой, Мирон налил себе немного коньяка, чтобы расслабиться, и вспомнил о бумажке, что лежала в заднем кармане. Он достал и развернул её, пробежал глазами по содержанию и тут же набрал номер телефона Жени: - Алло, Жень? - Да, здравствуйте, Мирон, что такое? - Я знаю, кто последователь. - Что?! То есть... Кто?! – девушка не верила своим ушам. - Иван Светло.