Игры разума

      Прошла неделя, как Мирон работал над делом Ивана Евстигнеева. За это время оба о друг друге многое узнали, ведь игра «я - вопрос, ты – вопрос» действовала на протяжении всех бесед. Мирон, неожиданно для себя, нашёл в жестоком и хладнокровном убийце человека близкого ему духовно. Что именно было в Рудбое такого, что вызывало подобную близость, он лишь мог предполагать, и то смутно. Фёдоров, сам не замечая, стал очень легко вестись на любые выпады Вани; он стал терять свою непреклонность и серьезность: чаще позволял себе улыбаться и шутить. Порой он ловил себя на мысли, что не всегда он управляет ситуацией, что начинало его тревожить.       Несмотря на всё это, Мирон не считал нужным рассказывать Жене, человеку на которого действительно можно было положиться, о том, что между ним и Евстигнеевым происходит на самом деле, о его размышлениях и переживаниях. Возможно, он в глубине души понимал, что проигрывает в этих «играх разума», и не хотел, чтобы кто-то знал об этом. Но, к сожалению, от Рудбоя этого скрыть не удавалось, и он с каждым разом всё больше и больше пытался подчинить себе молодого следователя ФСБ.       До судного дня оставалось совсем немного. Сегодня у Мирона и Вани последняя встреча, а значит, это последний шанс Фёдорова получить более точную наводку, а в идеале имя последователя.       И вот вновь знакомая камера со светло-жёлтыми стенами и бьющим в глаза белым электрическим светом. В этот раз стекло, делящее помещение на две части, отсутствовало, видимо, подумал Мирон, решили - с непонятно откуда взявшейся уверенностью того, что преступник не навредит агенту напоследок - дать Рудбою больше места. А вот стул, на котором по обыкновению сидел следователь, был на месте.       Иван, в своей неизменной оранжевой униформе с чуть расстёгнутой сверху молнией, сидел за столом и что-то записывал, а когда пришел Фёдоров, он поднял на него необычайно спокойный взгляд и легко кивнул.       — Иван, здравствуйте. Надеюсь вы помните, что сегодня последний раз, когда вы можете помочь следствию, - вкрадчиво и настойчиво начал следователь, внимательно смотря на заключенного. Тот в ответ лишь с пренебрежением бросил быстрый взгляд.       — Я вижу, сегодня вы не особо разговорчивый, - отметил Мирон с едва уловимой ноткой разочарования. – Итак, вы много рассказали мне о себе, но каждый раз ловко уходили от ответа на вопрос о последователе. Единственное, что меня удивляет, что, несмотря на негативное отношение и даже отвращение к нему, вы постоянно печетесь о его анонимности. Так зачем же делать это и сейчас?       Рудбой перестал писать, отодвинул от себя ручку, а листок бумаги аккуратно сложил в несколько раз и убрал в верхний карман комбинезона. Он повернулся на табуретке и движением руки пригласил следователя сесть к нему за стол.       — Мирон Янович, вы присаживайтесь поближе, все-таки последний раз с вами видимся, - сказал Ваня мягким ровным голосом и наконец-то подарил Фёдорову долгожданную улыбку, от которой на душе стало спокойнее от понимания, что Рудбой в привычном для себя состоянии и сюрпризов ждать не придётся.       На удивление в голове у агента не появилось ни одного сомнения в том, чтобы подсесть к Евстигнееву, поэтому он без замедления взял свой неизменный стул и поставил его с противоположного конца стола.       — Ну что ж, мой вопрос остаётся прежним, - напористо сказал следователь, удобно устроившись на своем стуле.       Вместо ответа Рудбой неожиданно встал и, упершись руками о стол, навис над Фёдоровым. Лицо выражало дьявольскую улыбку, а в глазах бегал огонек азарта. Мирон на мгновение опешил от происходящего и осознал, что теряет контроль над ситуацией; в груди сердце часто заколотилось и его ударило в жар, но все это длилось считанные секунды. Письменный стол был насколько не велик, что его размеры позволяли Рудбою наклониться к Мирону очень близко. Фёдоров уже было потянулся рукой к карману, в котором лежала рация, но Евстигнеев его остановил:       — Мирон Янович, ну что вы, - растягивал слова заключенный, - я не причиню вам никакого вреда.       И нагнувшись ещё ниже так, чтобы Мирон смог очень хорошо рассмотреть оголившиеся ключицы и татуировку наручников, двигающуюся вместе с каждым вздохом и выдохом, добавил, уже шепча на ухо:       — А даже если и сделаю, вам понравится.       Мирон почувствовал, как до его шеи доносится теплое дыхание, от которого по всей коже пробежали мурашки. Фёдоров словно оцепенел: он не мог пошевелить ни ногой, ни рукой. То, что сковало всё его тело не было страхом, это было скорее удивление, но зрачки следователя расширялись с каждым мгновением, закрывая всю голубизну радужки.       — Ваше поведение неумес… - сказал Мирон, найдя в себе силы, но голос предательски сорвался, и окончание фразы он проговорил беззвучно, лишь шевеля пухлыми губами.       — Не думаю, что вы действительно так считаете, - лукаво подмигнул Рудбой, все также медленно шепча на ухо.       Когда способность пошевелиться наконец-то вернулась к Фёдорову, он попытался рывком встать со стула и отойти подальше от Евстигнеева, но был остановлен ловким движением руки, которая довольно жестко и крепко схватила плечо агента.       — Нет, нет, нет, - томным, но быстрым голосом проговорил Иван, - куда это вы собрались? Я вам ещё не разрешал уходить, Мирон Янович, - последнее он говорил уже в нескольких сантиметрах от губ следователя, который в свою очередь не спускал взгляда с всепоглощающих глаз заключенного.       Фёдоров ощущал и впитывал в себя мощнейшие энергетические волны, что излучал Рудбой. От того напряжения, которое возникло между этими двумя, должны были полопаться все лампочки, что были в округе. У обоих внутри все бушевало и кипело в нетерпении, но только один из них точно знал развязку всего, и это был далеко не Мирон.       Иван достал из верхнего кармана некогда положенную туда сложенную бумажку и, не убирая взгляда со следователя, протянул её тому.       — Что это? – пролепетал Фёдоров, беря предложенное послание.       — Вы сами всё поймете, - в этот момент расстояние между ним стало минимальным, но Мирон даже не попытался отодвинуться.       Казалось, что вот именно в этот момент произойдет то, чего Мирон очень боялся, но в глубине очень жаждал (возможно, из-за переполнявшего интереса, а, возможно, и из-за чего-то другого). Вдруг где-то в камере послышалась не то какая-то трель, не то звон. Агент повернул голову в поисках источника звука и нахмурил брови в непонимании. Звук становился всё громче и громче, и, казалось, раздавался уже где-то над ухом. Фёдоров вновь повернулся к Рудбою, но тот куда-то испарился, а сам следователь остался в камере в одиночестве. Сказать, что он удивился, ничего не сказать. Неожиданно перед глазами стало рассыпаться и всё помещение, в котором он находился, и тут он открыл глаза.       Всё, что только что было, оказалось сном. Безжалостной и очень правдоподобной фантазией подсознания. Следователь проснулся весь в холодном поту и с бешено стучащим сердцем, будто он пробежал несколько километров и резко остановился. Ему потребовалась пара минут, чтобы прийти в себя и осознать, где он и что произошло. На помощь пришла пачка парламента, которую он нашел на тумбочке.       Мирон вышел на балкон и всё ещё дрожащей рукой прикурил сигарету. Было около пяти утро, а так как была середина мая, солнце уже ярко освещало округу. Вдыхая обжигающий нутро дым, Мирон не переставал прокручивать сон в голове, боясь потерять малейшую деталь. Зачем? Он же мог наоборот постараться забыть это, словно случайный кошмар. Но нет. Он хотел помнить всё. Вот опять же, зачем? Сам Фёдоров затруднялся ответить на этот вопрос.       В какой-то момент он вспомнил о записке, что протянул ему Евстигнеев, и, вернувшись в комнату, начал поиски фантомной бумажки из сна. Осознав всю глупость происходящего, он остановился, лег в кровать и , закинув руки за голову, погрузился в раздумья.       На шее он всё ещё ощущал дыхание Рудбоя, вспоминая о котором, кожу покрывали множественные мурашки.