Встречи и знакомства

Канле — Видок, — нехотя позвал инспектор Канле, заходя в отдел для задержанных. Свернутым в трубку приказом он постукивал по бедру, как дубинкой, да и руки приказ оттягивал так же. В плохо освещенном отделе, продуваемом всеми ветрами, хозяйничал поздний ноябрь, лез инспектору за шиворот. Видок вскинул голову. Он расположился в своем углу, как заезжий царёк, с недовольством отметил Канле, и за несколько часов своего ареста успел завести оживленную беседу с гулящими девками и мазуриками низкого пошиба. Впрочем, чего еще с него ждать — не страха же перед полицией, ей-богу. — Успели соскучиться? — Видок закинул руки за голову. Седые с рыжим кудри, спутавшись, падали ему на лоб. — Всего третий арест за последние годы. Еще немного, и я решу, что вы скучаете по временам, когда мы служили вместе. Канле молча помахал в воздухе приказом. — Свободны. — Ни доброго вечера, ни прощайте? — Каждый раз, как в первый, — закатил глаза Канле, — проваливайте. Никуда не торопясь, Видок встал, поправил потасканный за день шейный платок, раскланялся с девками и прочей швалью, оставляя их за решеткой. По коридору он шел, как богатенький франт по Пале-Роялю. За несколько развалистых шагов он подошел к Канле; от него густо пахло чем-то, похожим на мокрую шерсть, в глазах под ленивыми веками гуляли отблески свечи; Канле отшатнулся. Ему стало зябко. Отброшенную на стену коридора тень Видока вдруг повело и размазало. — У тебя в меру зоркий глаз, Луи, — негромко сказал Видок, перекатывая на языке слова, — но он не видит, кому стоит поменьше дерзить. Главный инспектор Канле не был суеверен. На своем веку в полицейской службе он достаточно повидал, и всегда чертовщина, в которую верили необразованные или доверчивые, в итоге оборачивалась человеческими деяниями. Не был Канле и пуглив, нервы у него были не из слабых, и на пятом десятке лет он видел достаточно грязи и крови, чтобы теперь лишь поджимать губы при взгляде на них. Но от того, что посмотрело на него из лица Видока, у Канле зашевелились волосы на загривке. То, что притворялось Видоком, улыбнулось ему без всякой симпатии. Смутные границы человечьего лица еще держались в воздухе, словно в насмешку, поскольку прока от них уже не было никакого: Канле увидел то, что было за ними. Сквозь лукавый разрез глаз проступили провалы, наполненные желтым цветом. Как через мутное стекло, Канле видел улыбку, будто от уха до уха рассеченную резаной раной, глубокую и звериную. Внутри у нее было слишком много зубов. Поверх нее был человеческий рот с полными губами и шрамом на правой щеке. Что-то смотрело на него через бесполезное марево человека, и оно его видело. — Доброго вечера, Канле, — сказало то, что не было Видоком. — Надеюсь, больше мы не увидимся. Самообладания у Канле хватило, чтобы кивнуть коротким движением, позволившим отвести взгляд и уставиться себе на ботинки. Он услышал стук захлопнувшейся двери, и только тогда, удостоверившись, что снаружи никого нет, Канле дал себе добраться до своего крошечного кабинета, шагая так быстро, словно все гончие ада цапали его за лодыжки. Как мешок с песком, он осел за рабочий стол; ему захотелось закрыть дверь на замок, накрыть чем-нибудь небольшое зеркальце на стене. Чтобы руки не дрожали, он сцепил их в замок и прижал ко рту. Но прикосновение только напомнило о бледной пародии на человеческие губы у того, что не было Видоком. Неудивительно было, что от стука в дверь Канле чуть не подскочил; однако приоткрыл ее всего лишь мсье Элуан, комиссар судебного отдела, слегка удивленный тем, что не нашел Канле в отделе задержаний. — А, вы здесь, — сказал он, не приглядываясь к состоянию собеседника, — дайте угадаю, приказ на освобождение из префектуры? Канле молча протянул ему бумаги. — Черт бы его побрал. Ничего, мы что-нибудь ему еще пришьем, так не отделается. Что с вами, Канле? На вас лица нет. — Я подумываю запросить перевод в миротворческую полицию, — неторопливо сказал Канле. Видок Париж подходил к концу года. Еще немного, и люди будут праздновать рождение Христа. Видоку нравилась их традиция: если поискать немного радости в середине смертоносной зимы, то можно даже её найти. И, конечно, в эти даты падал уровень преступности. Приятный подарок. Он втянул через нос холодный воздух, неторопливо закурил трубку. В рано наступившем ноябрьском вечере река под мостом Архиепархии издалека казалась неподвижной, но Видок ясно видел неумолимое течение воды — дальше, и дальше, и дальше в город. Табак был хорош, и вечер был чист, и небо вдруг показалось ему диким, как северное, таким же распахнутым и беспощадным. Зубами он придерживал трубку, огонек подрагивал через тьму. Двадцать лет назад в такую ночь он бы сторожил грабителя, забившись в тени, или выспрашивал дорогу у рабочего, назвавшись добрым приятелем Жюлем. Сейчас же он направлялся домой. — Кто из нас молодеет, — буркнул Видок сам себе, перекатывая трубку на другу сторону пасти, и засмеялся. Прохожему бы этот смех показался человеческим.