Любовь и вечность

Воспоминания, вы тяжелей, чем скалы. (Шарль Бодлер)

POV Кайус Только оставь мне лучик надежды... - Ты просишь? - спросила она, словно подул ласковый, весенний ветерок. - Да. Я прошу, - твердо заверил я ее. - Я дам нам шанс, - заверила она меня тогда, - нам обоим... Как же я рвался вновь туда, где увидел ее в последний раз: у Калленов, в маленьком городке Форкс, с которым у меня теперь столько связано. Я вот-вот не нарушил данное тебе слово не приезжать, дать тебе время… Нам время. Невыносимо долго текли дни, растягиваясь, как жидкий воск, превращаясь в месяцы, а затем и в годы, и чем больше проходило лет, тем острее я ощущал нехватку тебя, паника душила меня, сдавливала горло стальными тисками, и я все сильнее рвался туда, где разговаривал с тобой последний раз. Однажды я чуть было не сорвался окончательно, вызвав Хайди, не зная, там ли ты еще или покинула те края, не дожидаясь, нарушу ли я обещание? - Господин? - в вопросительном тоне женщины чувствовалось растерянность. Она остановилась посреди моего кабинета, внимательно, даже, я бы сказал, напряженно смотря на меня. - Мне нужно… - я замолкаю на полуслове и устремляю взор в пустоту. Она тоже терпеливо молчит, не смея нарушать тишину. Я на пару секунд закрываю глаза, в который раз прогоняя в уме ее слова, что приезжать не нужно, и что же было в них скрыто, или скрыто ничего не было, и она хотела сказать то, что сказала! Все было на поверхности, и не нужно искать в ее словах то, чего, возможно, и нет! Боюсь. Да, я боюсь, ведь что, если все не так, и она на самом деле ждала, ждало женское сердце, что я приеду, не выдержав разлуки вновь, испугавшись потерять ее навсегда... - Хайди… - произношу я в задумчивости. - Что-то случилось, господин? Я поднимаю на нее взгляд и, видимо, он кажется ей настолько странным, что она меняется в лице и спрашивает: - Вам может нужно снова уехать? - Откуда ты поняла это? - Я не знаю… почувствовала, - кротко ответила Хайди. - Так мне… заказывать билет, или вы по другому поводу вызывали меня? Я мрачнею и опускаюсь в кресло. Вновь в мозгу звучат слова: «Не приезжай сюда снова. Не надо. Мы встретимся, когда придет время, когда я это почувствую, и если тогда, когда я приду, я увижу в твоих глазах любовь и желание все вернуть – я дам нам шанс. Не торопи меня. Не надо». Хайди слышит мой тяжелый вздох и делает робкий шаг вперед. - Повелитель? - тихий говор, почти шепот, во всей фигуре и взгляде раболепие и страх передо мной. - За этим вызывал, но ничего не нужно. Я передумал. Она шевельнулась и в нерешительности направилась к двери. - Точно не нужно? - услышал я и возмущенно изогнул бровь. Глаза мои стали холоднее северного ветра, и Хайди поспешила скрыться с глаз. Я не знал и не знаю до сих пор, какая реакция последовала бы, если бы я приехал, ждала ли она меня?.. Это палка о двух концах, эти мысли мучали меня нещадно: если она все еще там, и я бездействую, покорно жду, подумала бы она, что это не проявления любви и уважения, а как раз наоборот?! Что мне стало все равно, и я махнул рукой на все? Подумала бы она так? А если бы я нарушил данное ей слово, разочаровалась бы она? Разозлилась на меня? Как же я боялся и боюсь до сих пор. Десять лет... Которая весна без тебя. Теперь я просто жду, лелея надежду о том, что ты поверила моим глазам, моим словам, прикосновениям, моему сердцу и искреннему желания быть с тобой, Афина! Одиннадцать… Двенадцать… Я смотрю на себя в зеркало - старинное, кое-где надтреснутое, в золотой громоздкой раме, и вижу свои глаза, уже не такие ясные, как прежде. Они теряют тот насыщенный рубиновый оттенок, словно подернулись дымкой, пеленой, как бывает у очень старых людей, или у тех, кто поражен серьезным недугом. Если так будет продолжаться долго, на меня будут смотреть мутные глаза Маркуса... Как вернуть тебя, любимая, подскажи! Где ты? Что с тобой? В каких краях ты сейчас? Когда я смогу, наконец, сделать нас снова счастливыми? С новой силой, утроенной силой, как никогда прежде. - Где ты, Афина? - я обвожу потерянным взглядом пустую комнату. - Неужели ты все еще у них? Нет... нет, конечно же, нет... Я давно уже не испытываю ненависти к Калленам, ведь они дали возможность поговорить тогда с тобой, коснуться твоей руки, увидеть твои глаза, сорвать поспешный поцелуй на прощание... Я дотрагиваюсь до шелка перламутровой накидки, которую ты так любила и в которую часто закутывалась, как в кокон. Твоя комната все так же пуста, но не мертва без тебя, она просто давно уже не слышит заливистого смеха! Ты любила смеяться громко, от души, запрокидывая голову, а я, видя, как ты смеешься, не мог сдержать улыбки. Комната не мертва, ведь в каждую твою вещь вложена частичка тебя, которая осталась здесь, со мной, и я могу ее касаться, когда захочу. Пробегаю пальцами по нити черного жемчуга, который так шел к твоей тонкой шее, вновь беру крохотную перчатку, достаю из ящика кольцо, которое ты никогда не снимала, премилая брошка в виде мотылька, колье, вышитое бисером, рубиновые сережки, как две капли крови, красуются на моей ладони: ты все шутила, что они подходят под цвет твоих глаз. Смотрю на незаконченный рисунок той девушки, которая когда-то тебе так запомнилась... Ведь ты дорисуешь его, Дора? Дорисуешь для меня? Ты, изображенная на картине, ответила мне молчанием... В груди комок боли все увеличивается, разрастается, как раковая опухоль, по мере того, как невыносимо, по-садистски медленно текут годы... Перед глазами всплывает украшение на твоем плече в виде обвивающей змеи, которое было на тебе в день нашего знакомства. Я не знаю, где эта змейка сейчас, так давно я не видел ее, возможно, ты где-то хранишь ее, а может, и нет. Столько разных вещей, которые перестали для меня быть мелочами, безделушками. Эти вещи и много, много других вещей складывались для меня в бесконечный поток воспоминаний из образов, звуков, слов, действий... Афи, где ты? Я сказал, что удивлю тебя, помнишь? Я остаюсь верен своему обещанию. Я жду. Раболепно жду твоего прихода который год и буду ждать еще столько же, и столько же. Отпустил, как ты того хотела, но жду, Дора, а твоя пустая, но живая комната манит меня, как магнит: наверное, дотрагиваясь до твоих вещей, я хочу чувствовать муку еще сильнее, еще сильнее год от года наказывая себя. Твои вещи, комната, в которой больше не слышан звонкий смех, – как напоминание о том, что я потерял. - Я люблю тебя, Афи... Слова растаяли в страшной, медленно убивающей меня тишине, а мое лицо, обращенное в окно, и комната за моей спиной были освещены теплым оранжевым светом занимающегося рассвета. Солнце на рассвете всегда освещало ее первыми лучами, ведь покои смотрели на восток. Пальцы с такой силой впились в ладони, что на них проступили трещинки. Я крепко зажмуриваюсь, губы превратились в тонкую полоску, лицо, на котором застыла маска горя, полностью неподвижно. Эти восходы наиболее болезненны для меня... Наши ночи... наши рассветы... наши дни... Прости меня, моя белоснежная роза... Все еще твоего мужа. Всегда.