серебро

Дом для Чимина незаметно опустел даже несмотря на то, что в нём до сих пор вокруг метались слуги, и никогда не продолжали утихать их громкие разговоры. Одна Сара в последнее время часто молчала, перестала вести беседы с остальными, докучая своими нотациями, и неожиданно поддержала Чимина в его идее съехать с Юнги из этого места куда подальше. Ибо вся эта роскошь больших комнат вместе с её нескончаемыми коридорами начала немного раздражать, напоминая обо всём, что происходило в её пределах, насылая грусть и омерзение, желание не просто уйти, а сбежать отсюда, не оборачиваясь. Юнги этот дом тоже не удерживал. Оставшиеся Намджун, Тэхён и Минсу понимали, что этим двум нужно жить в более спокойном месте. И пусть останутся здесь и страдания, и первые мгновения их потрясающей и волшебной любви, и слёзы, и смех, и их прошлое. Пусть в клочья порвутся страницы старой истории, начав новую, более счастливую и наполненную радостью. Но история у каждого своя. И у Виена в конце неё остались лишь развалины неразделённой любви. Его не бросили на произвол судьбы и выделили неподалёку большое поместье. Однако, статус его моментально вернулся в прежнее состояние, и ничем более бывший официальный фаворит не мог похвастаться. Он не получил от Мина никаких других тёплых чувств, кроме искренней благодарности. Благодарности за то, что Ли Виен был верен до последнего, что всегда пытался угодить, не жаловался и не сбегал, на деле имея кучу для этого возможностей и поводов. Юнги ни разу не намекал на что-то большее, но как бы Виен не отрицал, даже при всём этом в душе жила некая надежда. Очень крошечная, но угасание которой привело к самой внушительной в его жизни обиде. Виен не просил поцелуй на прощание, не нуждался в крепких объятиях или наигранных слезах. — Ты хорош. Но никогда не сравнишься с моим истинным. — Хоть когда-нибудь ты любил меня, Юнги? — Прости, Виен, ты ведь знаешь мой ответ. * * * Чимин не мог сомкнуть глаза, всё ещё имея мнимое чувство, будто этажом ниже сладко спят Чонгук и Сокджин, а завтра утром они вместе позавтракают на веранде, где в эти минуты их все старались не трогать и не отвлекать. Чувство, будто не достаёт пазла в картине, где изображены три самых близких друга, беззаботно и по-детски улыбающихся после того, как дали друг другу обещание быть вместе всегда и везде, закрыв глаза и выбрав для этого самое излюбленное место — высоченное и старое дерево возле дома Сокджина. Ведь там было построено первое «убежище», в которое, вырастивши, ребята уже не помещались. Притворяясь спящим, Чимин из полузакрытых век наблюдал за вечно читающим Юнги, который, как и обещал, теперь всегда был рядом. — Я не могу заснуть. Пак в последнее время повторял это слишком часто. Поэтому сразу же приоткрывал одеяло, зная, что Мин сейчас отвлечётся от книги и подойдёт, укладываясь поближе. За окном такая же холодная ночь, родные всё так же далеко, а воспоминания такие же яркие и наводящие тоску. Но отчего-то, когда Юнги, не произнося ни слова, мягко целует за ушком и всем своим нутром пытается успокоить, не бояться темноты и всего, что снова всплывает в ней, мешая заснуть и грозя своим очередным возвращением, становится легче и не так страшно. Чимин ощущает тепло, изгибается, прося лёгкий поцелуй, будто это его единственный выход и способ выжить в кромешной тьме среди своих страхов, где есть только один луч света — касания Мин Юнги. И Чимин хочет больше, не скрывая своей страсти. Каждую ночь он становится одержимым Юнги. И каждую ночь он до сих пор не понимает, как желание может быть настолько огромным, чтобы стереть память за долю секунд, стереть всё вокруг и всех других людей, рисуя перед глазами образ только одного человека.

Потому что Юнги изумителен в постели, умея прекрасно сочетать власть с нежностью.

— Хочешь, чтобы я был ласковее? Мин заставляет Пака лечь на спину, глазами очерчивает каждый изгиб чужой груди и спускается ниже, закусывая губу от нестерпимого желания приласкать влажным языком смуглую кожу. Он водит холодными подушечками пальцев по животу от одной родинки к другой, отчего Чимин вздрагивает, покрывается мурашками и дрожит, потому что по горячему телу словно проходят маленьким кусочком льда, который готов растаять сразу же, дабы потом оставшаяся после него тонкая полоса была осторожно слизана тёплым языком.

Потому что Юнги прислушивается к Чимину.

— Каким ты представлял наш первый секс, Чимини? — Юнги сладостно шепчет в светлые и мягкие после ванны волосы. — Нежно, — чуть постанывая, выдыхает тот и буквально растворяется от голоса, доводящий его до оргазма практически сразу. У Чимина тянет внизу живота, он выгибается навстречу чужим ласкам, мычит от того, что уже не может сдерживаться. Юнги ещё ничего не сделал, но уже проник в него. Он уже внутри Чимина, господствует и властвует там, он покрывает своими инициалами не только запястье, а всё тело, каждый его сантиметр. — «Нежно» — это так? — усмехается Мин и раздвигает упругие бёдра, начиная одаривать их влажными поцелуями с внутренней стороны и совсем слегка прикусывая мягкую кожу. Ему так хочется вдохнуть запах этой кожи, её не хочется царапать или доводить до покраснений, хочется именно прикасаться к ней так, как к произведению искусства, как к хрустальной вазе или лепесткам нежного цветка. Если бы Юнги мог, он бы и вовсе не трогал её, боясь причинить вред или хоть малейшую боль.

Потому что Чимин знает, что его губы — слабое место Юнги.

Мин переводит на них взгляд. Эти губы невидимо просят его не останавливаться, манят и притягивают своей невинностью и неопытностью. Брюнет водит по ним пальцами и позже засовывает два внутрь, ощущая, как они не спеша смачиваются в горячей слюне и оглаживаются языком. Чимин сосёт очень медленно, прикрыв глаза, захватывает на всю длину и смакует во рту их вкус, делая это с пошлым причмокиванием и оставляя незаметную ниточку слюны, когда пальцы резко вынимают со словами «хороший мальчик». — Поцелуй меня. И Мин целует. В нём выражается явное стремление растянуть момент, отдаться полностью, показав всю искренность своей любви и её глубину, в которую Чимин с головой окунается, пока чужой язык проникает внутрь и дарит ощущения наивысшей степени счастья, приводит к самым разрушительным тайфунам и землетрясениям, к необратимому апокалипсису в теле Пака. Целовать Чимина — это каждый раз рождаться заново или, наоборот, погибать, превратившись с ним в единое созвездие на ярком небе, дабы разделить вместе целую вечность и освещать путь тем, кто тоже захочет любви, пока постепенно теряется во мраке своей несчастной и одинокой души.

Потому что Юнги знает, как довести Чимина до полного безумия.

— Дай мне коснуться тебя, — сквозь неприятные ощущения стонет Пак, резко дёргая за спиной руками. Тугая верёвка ограничивает. Она сковывает, внушает чувство беспомощности и неспособности сопротивляться. Чимин злится, когда Юнги лишает его возможности свободно двигаться, но потом от наслаждения невольно стонет во всё горло, потому что обожает рушить созданные рамки. Любит сначала подчиняться, а после — сметать все преграды к чёрту, чтобы выплеснуть весь спектр эмоций, накопившийся в минуты соблазнительного заточения. — Дай мне, — Чимин не отступает, стискивая зубы и сжимая пальцы до громких хрустов. — Я хочу коснуться, — шёпотом вторит он, словно молитву, словно Юнги — божество, которому он поклоняется и жаждет всем сердцем телесно ощутить его. Ему кажется, он теряется лишь от одной подобной мысли. С уголка губ течёт полоса слюны, он рычит и вырывается из хватки, будто зверь, попавшийся в капкан. — Это мой приказ.

И Юнги всегда готов подчиняться Чимину.

— Ну, раз так, то я не в праве ослушаться, — смеётся Мин, развязывая прочный узел и впервые ощущая себя непокорным слугой, которому неимоверно нравится, что им командуют.

Потому что Юнги сам сходит с ума, когда его ласкают в ответ.

Затёкшие руки медленно тянутся, Юнги в удовольствии закрывает глаза, когда пухлые и мягкие пальцы поглаживают его грудь. Глаза Чимина укрыты плотной маской, он всё делает вслепую, опираясь лишь на свои органы чувств, на свою интуицию, чтобы понять, где Мину приятнее всего. А Юнги поддаётся, сдерживает стоны и всхлипы, заводя Чимина в заблуждение, но внутри уже давно рвёт все связки и постепенно теряет голос. Юнги уже давно растаял в каждом лёгком касании и увидел в нём смысл жить дальше. Он давно боготворил эти прекрасные руки и мысленно расцеловал их с такой любовью и нежностью, так откровенно и заботливо. Он полюбил эти руки сильнее, чем себя, понимая, что в них намного больше ласки, чем за все свои годы получил Юнги.

Алые губы оставляют следы на чужом теле, а нежность Чимина оставляет следы в душе.

Эти следы не забыть и не стереть, без них невозможно дышать и любить, они растапливают многолетнюю мерзлоту в умершем сердце, рушат все границы и взрывают внутри целые вселенные, становясь для тебя единственной. Чимин для Юнги неповторимый, незаменимый и самый желанный, он настолько великолепный, отчего кажется нереальным и выдуманным. Однако, Мин понимает, что Пак рядом с ним прямо сейчас, он осязаем и виден, он даже лучше, чем просто мечта, с мыслью о которой ты засыпаешь каждую ночь, просыпаешься каждое утро и сидишь у окна, смотря на неторопливо стекающие дождевые капли.

И когда Чимин прямо на глазах сгорает от вожделения, Юнги напрочь забывает даже собственное имя.

— Я хочу тебя внутри, — Пак вздыхает и говорит охрипшим голосом, переходящим в сладостный и томный шёпот. — Развяжи мне глаза, мне необходимо видеть тебя. Юнги явно перестаёт думать в этот момент, его с головы до ног перекрывает страсть и желание раскрошиться на миллионы частиц, чтобы завладеть каждой частицей Чимина, слиться в одно целое не молекулами, а сразу ядрами атомов. И они сливаются. Повязка летит в сторону, больше не имея возможности превращать всё вокруг в сплошную тьму. Юнги очень боится, что может ранить, но когда Чимин нашёптывает в ухо сбитое «ещё», брюнет толкается глубже, слыша, как дыхание Чимина учащается. Он обхватывает Мина в свои объятия, мнёт его плечи, пытаясь хотя бы немного избавиться или забыть о боли. Чимин так близок и испуган, словно под ним не постель, а кратер вулкана, в который он жутко опасается упасть и сгореть заживо.

И когда больно и неприятно, Чимин просит лишь одно.

— Скажи, что любишь меня. Мин собирается приподняться, посмотреть в любимые и обеспокоенные глаза, но не может, потому что Чимин прячет лицо, утыкаясь носом в его плечи, постепенно намокающие, и тянет Юнги вниз, запрещая даже на миг взглянуть на себя. — Чимин… — Скажи мне, Юнги, — всхлипывая, перебивает Пак и ощущает, как Мин в итоге поднимается, смотря на его смущённое лицо, так нежно и любовно пытаясь успокоить, вытирая чуть видимые слёзы и улыбаясь, точно вложив в эту улыбку всё самое наилучшее в себе, ибо Юнги осознаёт, что впервые так сильно влюблён. Эта влюблённость настигла его врасплох, ударила, как комета, и взорвала сотни планет изнутри. — Я люблю тебя. Очень сильно. Я обожаю тебя, Пак Чимин, — он целует в губы, как в первый раз, понимая, что это нечто более интимное. Это нить, что крепко соединяет два сердца, покалеченных и пропитанных мучениями, но истинно связанных и сумевших полюбить, пройдя столько терний, которые вовсе не давали даже малейших надежд на звёзды, что оказались за ними. Иногда Бог забирает из твоей жизни серебро, чтобы подарить золото.

Иногда всё, что нам нужно — принять себя и понять, что твой человек обязательно тебя встретит.