Грозовые истории

      — На колени.       Он сидит на диване: чёрно-серая скала сдержанности и порядка. Блестят начищенные носки туфель, темнеет жилет, застёгнутый на все пуговицы, а под ним — серая рубашка. Манжеты заколоты запонками, руки оплетены кожей перчаток без пальцев. В пальцах правой легонько покачивается стек.       Можно уже отпустить контроль, но мысли ещё беспорядочны и суетны.       Лиза зависает, разглядывая пальцы, хотя в сумраке и неоне, что вьется по стенам синим и фиолетовым, не особо увидишь мелочи. Впрочем, ей и не надо. Она знает каждый мелкий шрам на этих руках, знает, что подушечки пальцев могут быть шершавы — если огонь лизал их, чтобы защищать других от зла.       Её саму оплетает вязь кожаных ремней: широкий ошейник, портупея под грудью с цепочками, гартеры на бёдрах. Босые стопы тонут в мягком ковре, и Лиза шевелит пальцами, наслаждаясь этими прикосновениями.       Неоновый свет льётся на неё, смывает заботы дня.       Кто-то рядом резко вскрикивает, и Лиза невольно смотрит в ту сторону: а, иглы. Зрелище завораживает, хотя она знает, что на свет в этом зале ругаются все. Но здесь тихо, мягкие диваны и подушки, а музыка более… трансовая.       Она думает, что если Ник хочет порку, лучше спуститься в большой зал, и найти подходящий угол. Ночь только началась, гостей в клубе достаточно, точки подвеса могут быть заняты. Она не успевает задать вопрос: хлёсткий удар кончиком стека обжигает бедро.       Их игра уже началась.       — Я неясно выразился? На колени.       Она гордо вскидывает подбородок и улыбается, прищурившись. Пытается увидеть его лицо, но то скрыто темнотой в углу, где стоит кресло. Медленно, Лиза всё-таки опускается вниз, ладони тоже тонут в ковре. Приятно. Снова кто-то кричит сбоку, но смотреть уже неудобно, хотя ей чертовски интересно.       Мягкий кончик стека ползёт букашкой по спине, поверх кожаных ремешков, по лопаткам, по позвонкам. Скользит лениво, неспешно, будто выбирая лакомое место для удара, цель. Стек — вообще не больно, приятно, немного жжётся. А ещё это начало. С него у них часто начинается игра в боль и власть, и Лиза до сих пор не знает, почему это так успокоительно-приятно.       Знать, что Ник держит стек. Знать, что он сейчас наслаждается видом её выгнутого тела: прогнувшаяся поясница, грудь в оплетении кожи и цепочек, строгий хвост, за который удобно держать, хватать… тянуть.       Она почти урчит, когда несколько шлепков попадают по лопаткам: то одной, то другой. Мурашки выступают на коже, лёгкий стон срывается с губ.       Первая дрожь по телу всегда сладостна и сладка. Она обволакивает и в то же время проходит лаской, это почти как отвлекающий манёвр, хитрый первый ход, чтобы запутать и заманить в сети. И этих сетей — от его руки — она жаждет.       Лиза не знает, почему каждый раз от этих ударов, и не только таких, но и более суровых, жёстких, будто прорастают крылья. Прорезаются через эти мурашки, мягкую плёнку.       — Встань и сними всё. Не торопись.       Она сначала садится попой на пятки. Смотрит на него сверху вниз, надеясь, что Ник чувствует её восхищение, её податливость.       Прочь кожу и цепочки, те с металлическим шелестом опадают рядом будто сброшенные доспехи. Прочь гартеры, эти широкие ремни из кожи, которые освобождают бёдра, будто оковы сняты по воле того, кто сейчас возвышается над ней. Пальцы лишь замирают на поясе трусиков, но он подбадривает ещё парой ударов стека, но молчит. Прочь и это, скатанное кружево, закрывавшее её естество от его взора и власти.       Теперь она, обнажённая, открытая его приказам, стоит перед ним. И уже даже не волнует, когда совсем близко раздаётся:       — Нет-нет, только не тазаппер!       Она чувствует его взгляд: изучающий, цепкий, внимательный. Облизывает губы: невыносимо пусто без его прикосновений! И ожидание тянется и тянется, пока наконец Ник не поднимается и не берет её за поводок, что сейчас висит между грудей.       — Идём.              Её стоны мешаются с чужими, и сейчас кажется, что музыку сделали громче. Впрочем, какая разница?       Она не видит больше зал: Ник накрыл её глаза плотной маской, и теперь ей доступна только тьма. Ощущает его прикосновения и удары. Дышит часто-часто, когда в очередной раз «кошка» своими цепкими кончиками цепляет лопатки. Ух, как кусается! Сейчас, уже после разогрева флоггерами, эта многохвостка разгоняет огонь по спине, и крылья всё больше раскрываются.       Наручи крепко обнимают запястья. Она внимательно наблюдала, пока Ник пристёгивал их карабинами и проверял, что затянуто не туго и что ей будет удобно.       Ну как, удобно…       От ещё одного удара она прогибается и шипит.       У боли сотни оттенков, десятки привкусов и цветов. Тьма под веками и маской расцветает пятнами, и визг срывается из горла, когда серия жёстких ударов сыплется на лопатки.       Схватить — укусить. Схватить — укусить. И ещё, и ещё. «Кошка» играет с тобой, милая, разве не этого ты хотела? «Кошка» для твоей нежной кожи, для обожжённых жаркой болью лопаток, для тебя, милая, что так жаждет мук и страданий, для тебя, ведьма кристаллов и ветров, ты ведь знаешь, это всё — дар тебе.       К чёрту! Охренеть как больно!       Лиза не сразу понимает, что повисла на запястьях и прошептала: «Хватит…».       Не хватит. Ник не остановится — и да, тут же накрывает серия ударов.       Лиза вертится ужом, но удары всё равно настигают, от них не укрыться и не спрятаться. Это кара. Это мука. Это его власть над ней, которая тоже обволакивает дурманом.       Совершенно бесстыдным образом Лиза всхлипывает, и всё-таки удары прекращаются. Она дышит часто-часто, шевелит пальцами, чтобы ощутить что-то кроме пылающих лопаток. А ведь он ещё даже не притронулся к заднице.       Вдруг его пальцы проводят по внутренней стороне бедра, вверх, до того места, где давно уже влажно и бьётся-бьётся сама жизнь. Она рвано хватает воздух, а Ник с насмешкой — слышит в голосе — спрашивает:       — Тебе нужен перерыв?       О нет! Соблазн согласиться слишком велик, но это обманка. Уловка. После перерыва будет только хуже, а его насмешка намекает — ещё как будет. Она отчаянно мотает головой.       Ник вдруг хватает хвост и натягивает его. Она чувствует его дыхание на своих губах и плавится от невозможности поцеловать его:       — Тогда держи себя в руках и стой на месте. Я ещё не закончил.       Он отпускает, отдаляется, и Лиза невольно подаётся вперёд, желая ухватить его, поцеловать, коснуться. Бесполезно. Он ушёл.       И удары возвращаются.              Зубья впиваются.       Лиза почти поёт, выпуская боль. Ник велел стоять и не шевелиться, и, чёрт дери, она почти ненавидит его сейчас.       По лопаткам катится колёсико. Катится и катится, впивается, вгрызается, добавляет искр в прорези для крыльев, давит и давит на пылающую кожу.       Она то подгибает, то разгибает пальцы на ногах, дёргает запястьями.       Боль нанизывает на своё остриё и отнимает всё больше вздохов.       Однажды подруга, далёкая от подобных игрищ, дотошно расспрашивала, пытаясь понять — зачем себя так мучить? Лиза долго объясняла. Про особенные ощущения, про то, как приятна может быть боль для некоторых людей, про добровольность и упоение, когда вот так отдаёшься близкому человеку. А потом добавила:       — Это освобождение. Своего рода полёт на кончике плети, иглы. Танец на лезвии ножа. Ник — мой проводник в мир, где боль ласкает. И где его власть надо мной безмерна, и как же это упоительно. И это… про доверие.       Да, освобождение.       С каждым поворотом колёсика будто что-то вставало на место, срасталось, вздрагивало. И одновременно — в ней будто что-то разрушалось: ломались старые изношенные башни страхов и сомнений, вырезались опухоли тревог и дурных снов, и ветер выметал осколки.       Осталось только очистить всё кровью.              Лиза смотрит прямо в его глаза, потемневшие от страсти. Неон так идёт ему, этот красноватый неон, что подсвечивает уже другой угол, где она пристёгнута к кресту. Она стоит так, что лопатки не касаются стены.       Она почти молится про себя: «Поцелуй же меня…», но эта молитва не будет услышана, ведь пока не прошло очищение.       Где-то на краю сознания мелькает мысль: только у неё возникают такие образы. Многие плавают в измененном состоянии сознания, потом едва что-то помнят, только ощущения. А у неё вот — образы.       Ник медленно сменяет кожаные перчатки на латексные. Берёт брызгалку — из тёмно-коричневого пластика, который почти напоминает старинное аптекарское стекло.       В воздухе повисает запах спирта, а Лиза дышит глубже.       Она не знает, чему сейчас покоряется больше — его власти или ожиданию боли. Но как же она хочет этого! От него! От его рук! От его прикосновений!       Потому что только Нику она доверяет настолько, чтобы дать себя бить, резать, раздевать при всех.       Он подходит ещё ближе, и кончик ножа утыкается в подбородок. Слегка приподнимает. Ник только смотрит, и сердце готово сдаться.       В его взгляде — дикий восторг, ошарашенность от её чувств, от упоения властью. Она видит, что принадлежит ему сейчас безоговорочно, что он может хоть вырезать сердце из груди, но тут Ник убирает нож.       Лиза завороженно наблюдает за его движениями. Скальпель в руках — на них они перешли не так давно. Пальцы в латексе — лучше бы кожа, но Ник щепетилен в части техники безопасности.       А внутри мечется ветер, выметая мусор и крошево разрушенных башен.       Ник подходит снова, склоняет её голову к себе на плечо, тихонько гладит по голове.       Лиза утыкается лбом ему в плечо и улыбается. Давай же!       Она почти не чувствует этой боли. Та придёт позже, но кровь сейчас стекает за ушами, щекочет шею. Так же — с другой стороны.       Ник, видимо, отложив скальпель, обнимает её лицо руками и поднимает. Смотрит с толикой безумия и улыбается.       Лиза хочет рассмеяться, эти ощущения пьянят, поднимают куда-то, где звенит ветер, и за спиной распахиваются крылья. И так легко, так просто, так свободно.       Она отвечает на поцелуй страстно, безумно, ей мало одних его губ, но руки ещё скованы, и не коснуться, не обнять. Но Ник и сам едва сдерживается, резко прижимает её к себе, и руки уже без перчаток — когда только успел? — ласкают тело, истосковавшееся по ласке, гладят. Ник проводит костяшками по рёбрам, стискивает талию, ныряет пальцами между бёдер.       А потом касается языком шеи и шепчет:       — С днём святого Валентина.       Лизе кажется, кровь сегодня особенно горяча.