ИНТЕРЛЮДИЯ

РАЛЬФ.  В машине было так тихо, что Ральфу приходилось напоминать себе: на заднем сидении не груда тряпья, а свернувшийся под безразмерным свитером главный вожак всех стай.  После побоища, которое Слепой устроил в коридоре, прямо под носом у воспитателей следовало бы выкинуть его из Дома как опасного психа. Но в нем во время этой, нет, не выходки - показательной драки - звучало такое отречение, что Ральф не смог. Не смог что? Поставить Слепого на место?   С момента, когда тот отключился, повиснув на вороте своего жуткого свитера, Ральф так ни разу прямо не посмотрел ему в лицо. Всё казалось, что тот не слеп (плевать на записи в досье, кто верит в наше время медицинским справкам).  Иначе как незрячий хилый и мелкий, он уделал шесть человек? Что вело его по незримым линиям, когда он в текучем танце обходил удары. Это Оно заставило старших пойти на смерть? Сбежать всех воспитателей? Самого Ральфа - остаться?  Если так, то дело дрянь. Придерживая руль, Ральф ощупал карманы. Где эти чертовы сигареты?! Оставил у Януса после перебранки, слишком поспешно выскочил из кабинета, пока тот не передумал выдать Слепого. Если бы Ян верил в истории с аллергией на Наружность, то не отдал бы.  Ральф покосился на соседнее сиденье  - пакет с бутербродами и таблетками. Эффективны ли  человеческие лекарства от этой заразы, неизвестно. Хмуро ухмыльнулся. Скорее помогли бы припарки из штукатурки со стен Дома.  Чем уж Ян лечил Слепого, но медикаменты тут были ни при чем. Что-то неладное происходило с ходом времени после выпуска. Слепой восстановился за одни сутки, при травмах, с которыми лежат на койке по крайней мере месяц. Ссадины и гематомы не в счет, но - ни одного внутреннего повреждения, ни одного перелома.  А лысый Кузнечик, который теперь Тутмос, после месяца отключки смотрел так, словно ему пересадили глаза чужого старика.   А что тогда пересадили Слепому? Разум?  Вначале Ральф почти поверил, что Слепому не нужно вожачество. На край ультиматум о возвращении Тутмоса в Дом должен был сыграть, обезоружить Слепого, сделать его покорным…  Но он оказался непредсказуем. Слепой нападал на противников, словно машина-убийца, сталь, текучая и острая одновременно. Как тряслись те, кто с ним столкнулся. Нет. Не все, конечно. Волк был зол, его глаза белели словно раскаленные. Что он мог, его смело с доски словно ураганом. А по-шакальи визгливый колясочник при виде драки аж высунул от восторга язык. Как можно быть настолько кровожадными в этом возрасте?  Дрянь! Ральф снова поймал себя на обшаривании карманов.  В любом случае, сейчас Слепой был в поле зрения, а Тутмос ждал в старом дачном доме. Кто бы подумал, что придется им воспользоваться. Благо, об этом месте никто из нынешнего пед состава не знает. Они не посмеют сбежать, после того как Ральф пригрозил сжечь досье… Конечно, ничего жечь он не собирался, такая показуха ни к чему. Но у Тутмоса прохладные отношения с родней, получается к Акуле на его счет вхож только Ральф.  И это значит, ему придется слушатся. Сможет ли Тутмос вразумить своего друга? Который вместо его возвращения выбрал место вожака. А если не вразумит, Ральф действительно оставит все так, не пойдет к Акуле?  Машину затрясло на грунтовке. В окнах замелькали разнокалиберные домишки и заборы, штакетник, сетка, кто-то даже умудрился уложить ограду из кирпича.  «Скорее бы добраться», - подумал Ральф. Он чертовски, чертовски устал.  Он уже и сам не знал зачем тащит Слепого в Наружность. Может для того чтобы доказать всем (или себе?), что вселенная не крутится вокруг одного серого здания. Чтобы вытянуть парня из этого мира хоть ненадолго.    Но Слепой, скукожившийся на заднем сидении вез Дом в себе. Это он вытянул Дом из его границ, он был его центром.   — Эй, — Ральф глянул в зеркало заднего вида. — Чтобы без фокусов.  Куча тряпья не подавала признаков жизни. Но после побоища в коридоре…  Как бы он не заталкивал чертовы мысли в подкорку — Ральф понимал. Лучше лишний раз не трогать. Слепой был оружием. А с оружием нужно обращаться аккуратно. Это Лось, старый дурак, не видел в них опасности, не хотел видеть. Был бы он здесь…  Наконец показался нужный забор, крашеные, низенькие колышки. Ральф вышел, предусмотрительно закрыл машину.  Пару раз обернулся, откинул на деревянной калитке щеколду. Дорожка из плитки, заросшей некошеной травой, вела к скромному дачному дому. Ральф остановился.  Конечно он следил за его приближением из окна.  Под ногами скрипнуло крыльцо. Старый амбарный замок на белой двери выглядел уродливо. Пришлось повозиться, открывая. Тяжелый ключ, который Ральф вчера достал из тайника под с ступенькой,  бряцал, словно у тюремщика на связке.   Он молча вышел из тени комнат. Осунувшийся, с черными тенями у глаз, без бровей и ресниц. Он выглядел так, словно в понимании бесполезности попыток повлиять на события догнал Ральфа. Казалось, ему все тридцать.  Ральф быстро прошелся по дому, задержался на пороге маленькой гостинной. Давно он тут не был. Надавил клавишу выключателя, под потолком загорелся пожелтевший плафон, часть мебели была накрыта выцветшими простынями, недавно использовали тут только журнальный столик и  кресло. Пахло пылью и колбасой. Тутмос все же ел оставленные ему бутерброды. Ральф оглядел стены, которые украшала пара пасторальных картин. Полки над диваном пустовали. Странно, не то, что он помнил. — Я убрал те фото, — сказал Тутмос, — можете не искать. Ральф замер. — Хорошо. Пойдем, поможешь. Тутмос посмотрел так, будто его просили вытащить мешок с телом из багажника.  Еще один параноик! Ральфу снова захотелось курить. Он же для них, чертей, старался, обеспечивал им, мать его, спокойную жизнь. Но ему не верили, не слушали. Словно он был юродивым, пытающимся выжить между их кровавыми балаганами. Словно они знали что-то, что Ральф из года в год упускал. Их стоило держать в узде хотя бы, чтобы спокойно разобраться. Посмотрим еще кто-кого, черти. Он развернулся и направился к машине.  Из ветрового окна Слепого не было видно в салоне. Ральф открыл дверь. Тот все еще лежал на сидении. Прилетела шальная мысль – может ему на самом деле не полегчало и Янус наврал. Ральф поморщился. Как бы не повылазили любопытные соседи.  — Помоги. Ну!  — махнул рукой застывшему на крыльце Тутмосу, это начинало раздражать.  Подхватил Слепого подмышки. Тот был очень легкий, двигался вяло, будто сильно пьян.  Тутмос запоздало подставил плечо и они практически внесли Слепого в дом по ступеням.  — Отойди уже. Больше мешаешь, — Ральф плюхнул безучастного Слепого на велюровое бугристое кресло. Он поднял голову, повел шеей, его ноздри раздувались, как у дикого зверя, впервые оказавшегося в людском доме. — Все хорошо, — нервно сказал Тутмос. Слепой медленно кивнул. По нему было видно, что ничего хорошего нет. На выходе из Дома Слепой явно выглядел лучше. Ральф склонился к его лицу: — Еще раз — условие. Ты слушаешься меня, твой друг возвращается в Дом. Слепой не отреагировал. Ральф повернулся к Тутмосу: — Убеди его, у вас сутки.    — И что если не получится? — губы Тутмоса с издевкой изогнулись. Ральфа заполнила усталость. Казалось — до краев. Ответа у него не было. Нужно было напиться, вдребезги, до беспамятства напиться. Он сходил к машине. Когда вернулся в комнате все было по прежнему, Слепой лежал на кресле, Тутмос сидел подле на корточках с застывшим, как у сфинкса лицом. Они словно вели беззвучный диалог, и комната, не смея вмешаться еще больше отодвинулась на периферию и потускнела. Снова чужая герметичная атмосфера.  — Он устроил побоище прямо перед моим носом. — Ральф швырнул на диван аптечку. — Обработаешь ему ссадины. Противовоспалительное там же.  Он вышел на крыльцо, глотнул воздух, пахнущий влажной травой и смородиной. Согнувшиеся под тяжестью плодов яблони, зеленые лохматые заросли, Совсем иначе, чем во дворе Дома. А Слепой, этот бледный недоносок, протащил Дом с собой даже сюда. Это было невозможно из него вымарать.  «Значит, я уже ничего не решаю», — подумал Ральф и впервые за долгие месяцы почувствовал облегчение. ТУТМОС.  Дверь хлопает и снаружи снова бряцает ключ, но в этот раз звуки не заставляют меня холодеть, скорее ограждают от остального мира пыльную тишину покинутых комнат, и нас в ней. Это место - печальное пристанище. Тусклое напоминание о прошлом. Дача Лося.   Где-то за фиолетовой дымкой спрятан ясный день, когда мы, Лось, Слепой и я останавливались здесь. Кажется, я шатался по участку, пока Лось собирал удочки и снедь. Помню, Слепой сорвал ягоды, я уговорил его попробовать, он жевал с безразличным видом. Только ноздри раздувались, втягивая запах сада. Вокруг него витала Наружность. Но я знал тогда, он безмятежен, он по настоящему безмятежен.    А сейчас его сомкнутые веки дрожат словно от скрытой боли. Влажные пряди спутались у лица. Под скулой ссадина. Губа разбита. Он выглядит не как побежденный, скорее как жертвенный трофей… Отметины на его теле кричат о ярости, но чьей? Волка или еще кого-то из Дома?  Опускаюсь на корточки у кресла. Даю ему воды - не пьет. Меня окатывает приступом тяги. Но я игнорирую озноб и испарину. Если мне так хреново, представляю, каково сейчас ему. Наружность. Она обволакивает его, как яд. Клацая граблями открываю коробку с аптечкой. Хотя бы обработаю ссадины. Это надо сделать сейчас. Пока не ухудшилось его состояние.  Стаскиваю с него свитер. Под бледной тонкой кожей Слепого мерцают вены, нестройный ритм его пульса напоминает азбуку морзе, выстукивающую SOS. Но я не знаю, как его спасать. На груди и ребрах фиолетово-синие кровоподтеки, костяшки пальцев глубоко стесаны. Кажется, он на грани забытья. Когда я прикасаюсь ватой, зажатой в бесчувственном протезе, к ушибу над его ключицей, он слабо скалится и изгибается. Плавно, текуче. Эта текучесть. Черт. В моей груди тут же ухает, я выдыхаю горячим. Мы словно в дебильном фильме, где похотливый маньяк раздевает бессознательную жертву. Не могу отделаться от этих мыслей. И оторвать от него взгляд.  Слепой всегда чувствует, если пристально смотрят. Он приоткрывает глаза. Дает мне понять, что он тут.  — Эй, —  говорю я. — Ты весь избит. Кто тебя так? — Ты… здесь, — голос Слепого хриплый, будто перетертый песком. Он не спрашивает, а констатирует, словно пытается убедить себя.   Киваю, потом, вспомнив, что это бесполезно, шепчу:   — Да. Я здесь.  Он тянет руку словно еще сомневаясь. Склоняюсь ближе. Его пальцы касаются моего виска, давно знакомый жест. Но сейчас мы — посреди затухающего прошлого — слишком горим, слишком выбиваемся и это место еще плотнее прижимает нас друг к другу. Легкое, касание прохладных пальцев. Сжимаю губы, почти не дышу, ощущаю его тут, рядом.  Вижу свод его ребер, раскрашенных синяками, поджатый живот, косточки, выступающие над ремнем потертых джинс, и мне хочется быть этим ремнем.  Сглатываю. Отодвигаюсь и встаю с корточек.  Черт. Я ведь с ума схожу. Стараюсь думать о том, как помочь ему приглушить Наружность, как вернуться в Дом. Стараюсь хотя бы думать тише.  — Не уходи далеко, — глухо говорит Слепой.  В его тоне ни ноты упрека. Меня окатывает жаркой волной стыда, но и облегчения. На что я рассчитывал? Он знает. Читает меня по запаху, по дыханию, по стуку сердца. Может понял всё намного раньше, чем я сам. Мы вряд ли что-то изменим. Остается только молчание. Вдруг понимаю, почему Слепой никогда не говорил со мной о страшных чудесах на той стороне Дома.  — Я здесь…   Не успеваю до-ощутить, додумать.  Слепой вдруг скручивается на сидении, тонкая кожа обтягивает позвонки. Беспомощно смотрю, как его колотит. Спрашиваю чем помочь, без толку - он безразличен к словам. Наконец он немного расслабляется, и съежившись обнимает себя за плечи. Если не знать, очень похоже на ломку— это приступ тяги, но в разы сильнее, чем мучает меня. И в этот момент, чем бы он ни был, я ненавижу Дом как воплощение ада. – Принести плед? Воды? Курева? черт, сигарет нет! Может поискать выпивку? –  снова опускаюсь перед ним.  Он вроде бы слышит, поворачивается медленно через силу. Хрипит, разлепляя белые губы: – Где твоя сумка? – его глаза закрыты. Знаю, что лучше не переспрашивать. «Сейчас, сейчас». Чувствую себя заботливой квочкой,  кажется, я говорю это вслух. Бегом приношу свою старую сумку с террасы.  – Мы передавали тебе... – продолжает Слепой.  И я понимаю.  – Что именно достать?  Рывком раскрываю молнию. В Доме их называют «вещи не отсюда». Такие предметы используют как амулеты, для защиты или связи с местом, где те должны быть. Особенно если в том месте осталась парная часть.  – Игральная кость, – он чуть скалит зубы. Ворошу граблями, выкидываю на пол старые и новые, купленные матерью, шмотки. Пока на дне не остаются лишь подарки стаи. Кладу сумку ему на колени. Слепой выуживает из ее недр желтоватый кубик и зажимает в длинных пальцах. Он еще полулежит в кресле, но поза становится расслабленной, даже вальяжной, дыхание – глубже и ровнее. Я с облегчением опускаю плечи.  – Очень сильная вещь, – приподнимаясь, с плотоядной ухмылкой говорит Слепой, –  ловец снов тоже хорош, но эта сильнее. Значит все не случайно. Может и меня спасала эта кость. Рискую полюбопытствовать:   – А что она делает?  – Помогает, – отрезает он, садится в кресле, виртуозно перекатывая кубик в ладонях, и будто не умирал пятью минутами раньше, буднично спрашивает – Почему не повесил на шею? – Откуда мне было знать, — Жму плечами, —  я думал, это прощальные сувениры. Очень показательно. Особенно самоучитель по гитаре. – Это мой, – ухмыляется Слепой, – Значит ты использовал ловец снов и сам не понял? Абсолютно в твоем духе. Судорожно вспоминаю последние дни и что я делал необычного. Слепой молча слушает скрип моих мыслей, он снова меня не щадит. Как же раньше это раздражало.  – Не видел тут веревку? – зажимая кость в кулаке, он принюхивается.  Выхожу из комнаты, по пути выуживая из памяти план этого дома. «Верёвка... может быть в ящике на террасе, у косяка.» Грабли не лучее орудие. Но это я могу сделать для него, пока он не может — быть заменой его рукам. На террасе устроена небольшая кухня, остекление окон - рамы из хлипких дощечек, ничего не стоит выдавить и выпрыгнуть наружу. Неужели, оставляя нас здесь, Р Первый полагался на тот амбарный замок? Скорее, на нашу покорность и надежду вернуться в Дом… Тут тоже пыльно, но солнечные лучи растворяют запустение, и тут проще всего представить, что Лось жив. Просто вышел собрать удочки и вот-вот вернется на кухню, улыбчивый, теплый, как здешний свет, с местными яблоками в карманах. Вздохнув, цепляю граблей дверцу шкафа, там уже лежит перевернутая фотография в рамке (Лось с огромной щукой в поднятой руке) и пухлая записная книжка с кофейным кружком на обложке. Убираю туда же старую фетровую шляпу, которую зацепил  по пути с крючка в коридоре. Возвращаюсь в спальню с найденным в ящике мотком пеньки. Пальцы Слепого ловко продевают замусоленный край веревки в отверстия - сквозь единицу и пятерку,  провязывают кубик на шею. Его губы порозовели, белесые лужицы  глаз  блестят, как стеклышки. И похоже голый торс его не волнует.  Ему так заметно полегчало, Что я выдыхаю. Оказывается, он очень плохо выглядел. Хоть и держался изо всех сил. Дрянь, как он вообще довел до того, чтобы оказаться вне Дома?  – Во что ты вмазался, дурак? – слабо усмехаюсь, — Ральф говорил про драку, это… за Вожака?   Лицо Слепого застывает, его пальцы перебирают грани кости: — Я обещал не раскалывать Дом.  Р Первый хотел, чтобы это был Волк. Но Волк… не удержал бы стаи.   Я цепенею, задыхаясь, удар под дых был бы милосерднее.  Он победил в главной схватке? И ввязался в это ради данного мне слова? Дурак. Невыносимый, упрямый глупец. — А ты удержишь?  — мой голос чужой и твердый. Он замолкает. Его пальцы замирают.   — Не знаю, — наконец признаётся он. — Но я должен попробовать.   Смотрю на его разбитое лицо, синяки, на мертвенной бледности. Он уже всё решил. Ценой себя. Ради того, что мне когда-то пообещал. — Значит, я теперь твоя самая слабая точка. — Произношу это почти беззвучно. — Ты сделал меня гарантией для Ральфа. Значит, теперь мы должны убедить его вместе. Или я никогда не вернусь в Дом. *** я бы выбрал тебя  если б мог  если бы только мог  не обращаться ни зверем ни подобием зверя  разве что мхом и травой  чтобы тебя  рискнувшего мне поверить  опутать плетьми  обжечь острой осокой  чтобы пресс поджавшись напрягся но губы раскрылись  я запустил бы листок  истекающий терпким соком   тебе на язык  и дал бы бледным цветам тебя касаться  пока не измялся бы от касаний  последний цветок я был бы к желаниям нашим жесток  смог бы вдруг отстраниться смотреть как бьешься и требуешь  чтоб пустота прекратилась древесные кольца скинул  тесного времени обод разжал дал бы ранить себя   твоему взгляду - опаснейшему из жал  навалился в землю вдавил  к тебе изогнувшемуся  примагничен до сипения рыка до слез почти до непонимания  кто же из нас добыча а потом  я стал бы травой и мхом  чтобы свиться у твоего сердца в гнездо  и ночная птица  спала бы в нем под мерным твоим дыханием  если б я только мог но вскрикнула птица протяжно жалобно и кружат легкие перья  над пустой окровавленной просекой