ИНТЕРЛЮДИЯ

ТУТМОС. Солнце перекатилось греть противоположную стену. А я все не подберу слова для невысказанного. Вместо этого выдаю лишь пару коротких фраз вроде: “сейчас бы отоспаться”. Я еще перевариваю прозвучавшее из уст Слепого: “Когда я решил драться, я принял волю Дома”. И если в моем мире Дом, имеющий волю, вполне закономерен, то в наличие выбора у Слепого я не могу поверить никак.  – Выбор всегда есть, – утверждает Слепой, но ничего не упоминает о заданных рамках.    Не упоминает об альтернативах этого выбора и вообще - о количестве вариантов.  Не упоминает, что мы с ним сейчас – пара спятивших бунтарей-философов, сосланных на утлое дрейфующее в океане судно.  Он сидит в пухлом кресле, поджав под себя босые ноги. На плечи он накинул черную рубашку из моего нового гардероба, которая велика ему как раз настолько чтобы подчеркнуть расхлябанность. На бледной груди — игральная кость на веревке. С растрепанными волосами и разбитой скулой он напоминает изможденного аристократа, пережившего ночь в притоне. С самого утра как тут появился, он практически не покидает  кресло, может экономит силы. А я наоборот, кружу из комнаты в комнату в пыльном мареве, будто пытаюсь доконать себя хождением.   — Ты вернешься, — говорит Слепой, — Ральф переживёт. Какой ему теперь смысл ссориться со мной?   Да уж. Ральф наплюет на бунт против его правил, даст нам воздух и развяжет руки. Я скептически поднимаю бровь. — Зря ты так.  — Слепой считывает мой настрой, — У меня хорошее предчувствие.   Грани хорошести у Слепого очень специфичны.  — Лучше предчувствуй, сколько нам тут отсиживаться. Мне хватило одной ночевки в этом месте. — ворчу я и тут же жалею о сказанном.  Слепой может поинтересоваться, почему мне не нравится именно место, а не просто Наружность. Все таки, я слишком громко думаю. Отворачиваюсь к окну, сад снаружи бесшумно колышется, но все равно кажутся акварельным рисунком в оконной раме.  — Хорошо, если Ральф приедет до вечера, – Слепой проводит пальцем по подлокотнику, оставляя на ворсе изогнутые полосы. – Амулет хоть и сильный, но действует временно. Так что, возможно, тебе снова придется надо мной дежурить. – Он опускает подбородок, волосы падают на лицо, — Поменьше шастай тут, собирая его вещи.  Делаю вид что не все расслышал, и стараясь откинуть лишние мысли, деловито уточняю: — Что-то облегчит тягу? Что заранее подготовить? В голове на периферии покадрово: Слепой свесившийся с подлокотника, голова запрокинута, у рта пена, длинные пальцы скребут подлокотник. – Тебе тоже может станет хуже, – Слепой качает головой. – Я не специалист, но Шакал предположил, что после амулета может быть отложенный эффект. Он говорит о боли так просто словно испытывать её стало обычным делом. А мои попытки — не напоминать ему потерю Лося, избавить его от тяги, — снова бесполезны. Почему так. Я годами стремился сбежать из пикапа, вернуться в эту реальность, вернуться к себе, вернуться к Слепому, но все это оказалось новой порцией терзаний. – Запах, – как-то даже ласково говорит Слепой, – это сложная смесь, он витает повсюду, – Его в шкаф не спрячешь. Я услышал запах Лося сразу. Останавливаюсь перед креслом. – Я могу понять, ты ждал пока я сам догадаюсь. Но то, что сейчас ты это объяснил – я поражен. — О некоторых вещах лучше не говорить вслух. Но не все темы под запретом. Насчет Лося... — его голос теряет всякий цвет, — Я, знаешь ли, не особо хочу обсуждать его смерть. Значит ему тоже больно. Больно быть тут среди его вещей. Возможно больно и от угрозы потерять меня. Вспоминаю нашу встречу в могильнике, дрожь его ладоней, прикосновения. «Я бы вытащил тебя», — сказал Слепой. Там он точно не был моей фантазией. Какими бы раскаленными не являлись мне миражи, настоящий Слепой, отстраненный, измотанный, не такой как я ожидаю, — он сейчас рядом. И мы оба не ели с утра, если за прием пищи не считать пару бутербродов. – Может кофе? я нашел почти полную банку. И Ральф привез еду, давай… – я замолкаю на полуслове. Ноздри Слепого нервно трепещут, не похоже, что он учуял обед. Он сжимает игральную кость на шее. — Не думаю, что кофе мне поможет, – говорит Слепой. И у него начинается приступ. Это длится не больше минуты, еще не такой изматывающий, но понимаю, что это лишь начало. Он пробует сесть на кресле прямо, и даже это движение теперь дается ему с трудом. Он снова выглядит потерянным, будто отсекли невидимую часть его сущности. Я встаю, запускаю грабли ему под руки, чтобы приподнять. Почти инстинктивно прижимаюсь щекой к его шее, втягиваю запах – смолистых деревьев, крови, припыленной извести и земли. Втягиваю глубоко и шумно. Для такого совсем не время, отстраняюсь, но его рука задерживает меня, приближая снова. Словно я нужен ему как последняя точка опоры перед провалом. Он проводит ладонью по моему затылку, спускается на ухо и скулу. – Побудь рядом,— шепот срывается на хрип. Не просьба о чуде, только слепая, животная нужда в точке отсчета в этом качающемся мире. Его пальцы подрагивают и дрожь резонирует внутри меня.. В этой дрожи – не только боль, а отчаянная цепкость. И меня прошивает пониманием: мое прикосновение, мой запах – они для него – якорь, срывающийся с камней, но единственный, за который можно зацепиться, чтобы не унесло в небытие тяги. Он чуть поворачивает голову, его губы на моем виске, легкие почти невесомые. Замираю, не от неожиданности. А потому что ловлю его касание, настоящее, не призрачное, искреннее. Слепой тоже замирает, артерия на его шее бьется с бешеной силой. Свободной рукой он проводит по моей спине, и вдруг сжимает бок, грубо и ощутимо. Это настолько долгожданно, что почти невыносимо. Кажется, я выдыхаю стон, кажется, оказываюсь почти на нем, одной ногой упираясь в кресло между его бедер. Слишком близко. Его приоткрытый рот напротив моего. Я не выдерживаю, дергаюсь, но он держит. И я понимаю, сейчас просто нужно уничтожить этот сводящий с ума сантиметр. Это не похоже на то, что было в Лесу. Там было горячо, обжигающе, как вспышка. Сейчас поцелуй соленый и горький. Мы сталкиваемся ртами жестко, почти болезненно. Кровят разбитые губы, холодная испарина тяги вплетается между нашими телами, а я все не в силах отпустить его рот, жмусь к его поджатому животу, трусь, жалея только, что не могу граблями задрать свою футболку, чтобы почувствовать его кожей. Это развратно и дико. Отрываюсь первым, задыхаясь. Грабли сковывают движения, мешают. Но Слепой не отпускает, сминает в кулак ткань футболки на моей спине, второй рукой гладит по подбородку. Его лицо – бледное, с запекшейся на скуле коркой, с расширенными белесыми зрачками. Дыхание частое и прерывистое, как у загнанного зверя. Волна приступа отступает. Мы прижимаемся влажными лбами. — Почему? — прерывисто выдыхаю, — Почему ты поцеловал меня? Слепой откидывается на подголовник, пряди волос липнут на губы: — Потому что ты хотел этого. “Чего ты хочешь?” В памяти всплывает голос. Слепого, Леса? Самое страшное, он спрашивает, уже располагая ответом. Будто этот вопрос звучит не для него — для меня. — Неправда. — отстраняюсь, — Откуда ты знаешь? — Видел в снах. Его ровный тон сводит с ума. Только что он подставлялся под мои губы, открыто, уязвимо и вот снова — чертовы ребусы. Я встаю на ноги: — Не неси чушь. И прекрати читать меня как открытую книгу, мои желания... — Тебе кажется, что это не твоё. Что их внушили, – Слепой вздыхает. — Вот, опять. Ты даже опережаешь мои слова, – смотрю на него, застывшего передо мной, как избитое изваяние, – пытаюсь разглядеть в его лице, движениях рук хоть что-то, — Я провёл шесть лет в другой жизни! Как ты можешь… — И после ста лет буду знать, — не повышая голоса перебивает Слепой. — Есть что-то, что тебе не понравится. Верно. Это что-то. Оно. Всегда витающее рядом. — Именно об этом я и говорю! — пинаю соседний диван, грабли неуклюже подскакивают у ребер, — Почему между нами не может быть всё начистоту? Слепой с еле заметным усилием встает с кресла, шагает ближе. Тяга никуда не делась. Она висит между нами липкой пеленой, и близость – лишь временная плотина в ее потоке. — Твоё «начистоту» и моё — разные, — он разводит руки, рубашка почти спадает с плеч, — Я открыт перед тобой. А ты веришь, что я манипулирую. — Не ты, — я морщусь, отвожу взгляд, — Дом. Или то, что в нём прячется. Оно теперь и во мне. Подхватив рубашку, Слепой продевает руки в рукава, пальцы прячутся за черными манжетами: — Здесь нет ничего, кроме нас. Мы решаем. Как можно решать, когда тебя держит на привязи, мать его, дергает и тянет. Голова начинает болеть, стараюсь дышать ровнее. — Я знаю что такое Изнанка, — на последнем слове мой голос срывается. — Не входи в паранойю, — Слепой безошибочно тычет пальцем мне в грудь. — Послушай. И постарайся не беситься раньше времени. Это бесконечный разговор. Закручивает нас как как петля мебиуса и разводит по разным плоскостям. Молчу. Пытаясь придумать, что хоть ненадолго вернет нас к исходной точке. — Я вижу чужие сны. — устало говорит Слепой, — Это единственное, о чём ты не знал. Сердце грохает о ребра. Выходит, он получает информацию о любом из стаи, как досье. Значит то, что я считал чуткостью, уважением к моим эмоциям — просто его, черт дери, осведомленность? Я застываю. Он почти убедил меня, что я ему важен. Важен ли вообще ему хоть кто-то? Это момент невозврата. — Видишь сны. Ты... влез в мою голову? — собственный голос кажется чужим. — И что ты там оставил? — Ничего. Я не могу влиять на других. Слепой поднимает подбородок, словно разрешая разглядеть себя. Волнение пробегает по его лицу, или он просто специально старается быть открытым. — Конечно, — усмехаюсь. — Слишком быстро ты согласился. Осознания одно за другим бьет под дых, шиплю: — То есть ты творишь со мной всё это только потому, что видел какие-то там мои сны? И решил, что я… Слепой делает еще шаг навстречу. Его шатает. Меня обдает запахом нашей недавней горячки: пот и хвоя. Я только сжимаю зубы. — Нет. Потому что я тебя знаю, — говорит он,— Знаю, чего ты хочешь. И потому что мне .... захотелось. Он совсем бледный, волосы налипли на влажный лоб. Уязвимость. Кому как не мне знать, это только видимость. — Я не верю тебе, — почти кричу, — И себе теперь тоже. Как жить с этим? С мыслью, что даже в снах я не один? И это не только мои сны, чужие мысли в моей голове!! — Замолчи. — Слепой не отступая, ловит мое плечо, холод его пальцев обжигает мою кожу, — — Если я вижу яснее, чем ты, запутавшийся в себе — это не значит, что я что-то навязал. Дом тут ни при чём. Видеть – не значит внушать. — Он говорит медленно, будто вытаскивает из себя слово за словом, — Я – зеркало. Треснувшее, кривое, слепое в половине случаев. Просто … Лужа, отражающая клочок неба. Я замираю под его рукой. Его тихий голос словно парализует, но я не отвожу взгляд. Я не заткнусь. Ты влез в мою голову. Теперь выслушай все, что там есть. — Знаешь, что в твоих снах? Я вижу твой страх. Вижу, как ты задыхаешься от него ночью. Вижу, как ненавидишь запах бензина. — Он смягчается, — Вижу себя твоими глазами. Этот взгляд... он был в Лесу. И сейчас. Он – твой. Не Дома. Не Изнанки. – Как отличить?! — Рычу ему в лицо, но это не только злость. Мне действительно страшно, — Как мне знать, что я – это я?! Что я хочу этого сам, а не потому что ты... что Оно... подсмотрело и подсунуло тебе карту моей души?! Внушило, что…. И не могу договорить: “что ты мне нужен”. Слепой отпускает меня и легко проводит пальцами по моей шее, обходя грабли. — По боли. Я вздрагиваю. — По этой боли прямо сейчас. По горечи. — Его пальцы следуют за словами и мое сердце колотится, как бешеное, — Ты боишься этой связи, а не просто отвергаешь. Это слишком.... Слишком неудобно. Слишком больно. Дому не нужна наша боль. Дышу прерывисто и рвано, смагривая, его ответное: “ты мне нужен” Он прижимает ладонь к моей груди: — Это чисто наше. Наш бардак. Наша горькая, настоящая путаница. Мы стоим посреди комнаты. На моих губах – привкус крови (моей? Слепого?) и соли (слез?). Внутри – ледяная пустота, смешанная с безумным, пугающим теплом от его слов и прикосновений. Его снова шатает, он опирается на спинку кресла. — Я же сказал, найду способ. — упрямо говорит Слепой. Хочу крикнуть, что это не ответ, что не хочу ждать, не хочу снова оставаться один, но вместо этого цепляю Слепого за полы распахнутой рубашки и притягиваю к себе.