Мы - навечно

Закрой глаза, шагни за ним, Вдохнув поглубже едкий дым, Не отпускай, ведь он один, Твой вдох, твой выдох, твой бензин, Зажги его, зажги опять, Дай всем сгоревшим пеплом стать! Как долго будешь ты играть? Остановись! Я должен знать! 4 Апреля — Дай мне уйти

      У Элайджи темнеет в глазах от злобы. Руки сжимаются в кулаки. Внутри — пружина, которая вот-вот, разжавшись, разорвёт вампиру грудь. Перед лицом маячит из стороны в сторону Ребекка, эмоционально размахивает руками, что-то говорит, доказывает, а у Элайджи — ежесекундные извержения вулканов в голове. Лава течёт вместо крови, плоть сгорает под слоем кожи. Фантомная боль душит горло, разум тонет в чем-то вязком и черном. Элайджа не уверен, но допускает мысль о том, что его руки — в грязи и крови. Крови сотен несчастных. Крови тысяч нерождённых. Крови вампиров, ведьм, оборотней. Крови Джии.       Она страдала. Страдала, умирая. Жила, не ведая страха. Не страшась, смотрела в его глаза, безмолвно прощаясь и с криком боли покидая этот мир, чтобы возродиться в другом. Его бедная, маленькая девочка. Девочка, которой просто не повезло, ведь они встретились. Там, на той тихой улочке, где она играла на скрипке. Элайдже не больно думать об этом, Элайдже не больно вспоминать её — красивую, бойкую, страстную. Ему совсем не горько. Ведь он не любил её, правда? Таких, как она, были и ещё будут десятки. Он же переживёт, правда? Такие, как она, приходят и уходят внезапно. Такие, как она, не оставляют после себя шрамов. Прикосновения, ласки, тихие признания — всё сотрётся. Ни шлейфа духов, как пишут в пошлых романах. Ни яркости глаз, как слагают в безвкусных стихах. Ни её тела росписью на простынях, как снимают в псевдоромантических фильмах. Лишь слой пыли на воспоминаниях, спрятанных глубоко-глубоко, там, где не достать, куда не добраться.       У Элайджи сердце мёртвое, оно не бьётся вот уже больше тысячи лет. У Клауса — сердце живое, оно стучит, скрываясь в костяной клетке, под дугами белых рёбер, которые Элайджа хочет сломать, раскрошить и развеять по ветру. У Элайджи вся душа наизнанку — сплошь раны да рубцы. У Клауса души нет совсем.       Не сумев разделить всеобщую радость от гибели ненавистной Далии, он продолжает давиться собственными мыслями. Ожидаемого облегчения почему-то нет. Атмосфера счастья дразнит вампира, раздражает, заставляя с нетерпением нервно постукивать пальцами по колену и коситься на младшего брата.       Клаус так привык, о, он так привык, что старший брат прощает всё. Прощает удары в спину, кинжалы, предательства, кровопролития забавы ради, убийства тех, кого Элайджа любит, кем дорожит. Клаус резок в словах, отвратителен в своих действиях и просто мучительно — невыносимо — незаслуженно жесток. Элайджа суров и безжалостен в поступках, но до смешного слаб в том, что касается его семьи. И почему они такие моральные уроды?       Элайджа смотрит на Клауса. Он не видит в нём беззащитного мальчишку, не видит ребёнка, избитого ненавидящим его отцом, как ни силится — не видит света, что согревал когда-то давно, что разгонял тьму, что заставлял подниматься с колен и идти вперёд. Элайджа смотрит на него — злобного, избитого жизнью, раненого зверя, чьи раны криво заштопаны, гноятся и причиняют боль. Элайдже хочется взять камень и швырнуть в Клауса со всей силы, как в дикого пса. Элайджа мечтает обмотать его шею верёвкой и тянуть-тянуть-тянуть, пока мышцы не порвутся, пока не хлынет кровь, пока не хрустнет позвоночник и голова не окажется в углу, слившись с интерьером. В вампире кипит гнев, едва сдерживаемый, от которого становится трудно совладать с собой. И пусть сейчас Клаус с улыбкой поглядывает на свою дочь, Элайджа не может забыть, как ещё вчера он, в бессильной злости на старшего брата, твердил о семейных ценностях, о безопасности Хоуп, о Новом Орлеане, о вынужденных жертвах, пытаясь оправдать себя.       Элайджа молчит — в мыслях он уже пакует чемоданы и ищет ведьму, которая поможет ему с нужным заклинанием. Он не понимает, к чему пустые слова, к чему тянуть время, когда можно разойтись в разные стороны без лишнего шума. Хоуп спасена, Далия мертва, гнусная матушка и тиран-отец мертвы — это ли не предел мечтаний Никлауса Майклсона?       В гостиной собрались все. Ребекка с Колом, громко смеясь, играют в любовь и заботу. Камилла — та единственная, пожалуй, кого Элайджа не хочет убить — предлагает им остаться в Новом Орлеане. Впрочем, что-то подсказывает ему, что влюблённая в его брата смертная — не лучшая компания подрастающей принцессе Майклсон. Думается вампиру и то, что Клаус разделит его мнение. Джексон и Хейли. Марсель, помалкивая, стоит в стороне, очевидно размышляя над тем, как скоро Майклсоны оставят его город. Нерешительной фигурой в дверном проёме замерла Фрея, и фарфоровой куколкой у неё на руках улыбается малютка Хоуп. И (почти) у всех на уме одно — как быть дальше? Дракон повержен, принцесса спасена, король счастлив — конец сказки. А как быть второстепенным героям?       Элайджа чувствует, что напряжение нарастает по мере того, как Ребекка и Клаус, вступив в перепалку, громко переругиваются, и вампир не устаёт поражаться — как они могут? Те, кто часом ранее крепко обнимались, прощали друг другу все самые страшные грехи, стирая слёзы радости…       Кончики пальцев покалывает, губы сжимаются в жалком подобии улыбки, стоит вампиру поймать обеспокоенный — конечно, какой же ещё? — взгляд Хейли. Ох, волчица, волчица, не смотри так. Не смотри, словно хочешь поддержать. Постыдись. Рядом с тобой муж, как-никак. Элайджа не хочет представлять, что было бы, окажись он на месте Джексона. Зачем? Ему это не нужно. Хейли — мать его племянницы, не более. А чувства пройдут. Уже прошли.       Элайджа не видит в брате хорошего отца для Хоуп. Но он совсем не винит себя. Клаус будет лучше Майкла, но хуже условного Аларика Зальцмана, когда-то взявшего под своё крыло младших Гилбертов. Элайджа, как ни старается, не представляет себя в роли дядюшки. И ему совсем-совсем не совестно от того, что придётся оставить родных.       Элайджа холит и лелеет в своей груди кровавый комочек ненависти, кормит его болью и преданным доверием. Элайджа больше не верит Клаусу. Элайджа не хочет верить никому. К чему драмы? Он просто захлопнет за собой дверь.       В конце концов, что ему все эти панихиды совместно прожитым векам? Чего он там не слышал, не говорил?       — …у Хоуп будет любящая семья. Любящая мать и любящий отец, очаровательные тётушки, сводный брат и…       И кровожадные дядюшки, — мрачно думает про себя Элайджа.       Ему, наверное, стоит что-нибудь сказать, но он ничего не говорит.       Что не может не радовать — Клаус не помчится за ним, чтобы приковать к себе толстыми цепями. Нет, он будет занят воспитанием дочери, а Элайджа сможет перевести дух. Древний почти уверен — к следующей встрече с младшим братом воспоминания о неудавшихся отношениях с погибшей Джией и оставившей его ради другого Хейли сотрутся из его памяти. ** ** **       Клаус бросает на него взгляды, рассматривает каждую деталь, запоминает, хоть это и не нужно. Гибрид знает — лицо старшего брата, брата, который, он уверен, так и не простил его, он не забудет никогда.       Как можно забыть того, с кем провёл одиннадцать веков? Разве можно забыть того, кого любишь?       Клаус знает, забыть нельзя. Но можно отпустить, чтобы не терзаться скорбью об ушедших в четырёх стенах рядом с тем, кто повинен, но не хочет признавать своей вины       Элайджа так глубоко уходит в себя, что совсем не замечает, как младший брат отмахивается от упрямой Ребекки. Откровенно говоря, Клаус даже не собирается оставаться в Новом Орлеане. Это город несёт опасность Хоуп. Что тут вообще обсуждать? Гибрид никак не может взять в толк. Ему как отцу явно виднее, как будет лучше. Хотя, пожалуй, не следовало говорить это вслух. Кто знает, может, не было бы и этого глупого спора.       Как ни странно, но из общей картины а-ля семейка Адамс выделяется один лишь Элайджа. Его, кажется, совершенно не волнует происходящее. Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, левую руку положив на колено, а в правой держа гранёный стакан с виски. Всем своим видом вампир выражает отстранённость, будто дальнейшая судьба Хоуп никак его не касается. И пусть отчасти это так, Клаус никак не ожидал, что старший брат будет молчать — мог бы хоть успокоить Ребекку. Ему это всегда давалось лучше прочих. Все эти речи в стиле «всё будет хорошо» — почти визитная карточка старшего Майклсона!       Но мир далёк от идеала, а Элайджа, похоже, сейчас совсем далек от мира. Клаус мог бы, конечно, упрекнуть его, но он понимает, почему тот держится в стороне. Бывают у его братца такие вот моменты, когда всё вокруг замирает, обращаясь густой патокой, а разум погружается в почину морально-нравственных страданий и душевных истязаний. Великомученик, — фыркает про себя гибрид.       Элайдже нужно время. Вот только сколько? Теряя нить разговора, Клаус бросает оценивающий взгляд на брата и недовольно поджимает губы.       Неделя? Две? Месяц? Три месяца? Какое там количество часов психологи выделяют на то, чтобы остыть и забыть очередную «истинную» любовь? Гибрид скривился. Истинная любовь. Это, блять, что за выражение такое тупое?       Звонкий смех дочери отвлекает Клауса, заставляет на долю секунды забыть о мрачном братце, сидящем в паре метров от него, а мыслями витающем где-то далеко от Нового Орлеана.       Хоуп — красавица, её улыбка затмевает солнце, и настроение, подпорченное неуместными спорами, поднимается у всех. Кроме Элайджи, да. Он лишь вздрагивает, едва заметно. Смотрит на племянницу. Уголки губ дёргаются, но улыбке не суждено появиться на хмуром лице. Карие глаза темны как никогда прежде, от ауры веет багрянцем, а в груди — зияющая дыра.       Что поделать, такова жизнь, брат, просто смирись с этим, — думает Клаус. Ни жалости, ни сострадания он не испытывает. Чему сострадать? Кого жалеть? Элайджу? Того Элайджу, который мог бы разорвать ему горло? Того, кто однажды едва не вырвал гибриду сердце? Нет. Клаус мог бы, но не станет.       Позднее, вечером, когда Хейли пакует вещи, воркуя с Джексоном, а Ками, Ребекка и Фрея — человек, вампир и ведьма, вот где сюр, — болтают о чем-то своём, устроившись в гостиной с бутылкой хорошего вина, Клаус, покачивая дочь на руках, тихо напевает колыбельную. И притворяется, что не слышит, как старший брат меряет шагами комнату напротив.       Клаус догадывается, что тому сейчас кажется, будто он собирается сделать что-то ужасное. Бросить семью на перепутье, отказаться от клятв верности, отключить человечность… Гибрид тихо посмеивается. Наивность Элайджи его всегда забавляла. Столько боли, столько нелепых мыслей в голове — и все они, все до единой — нечто пустое и бесформенное, нечто, на что Клаусу глубоко наплевать, ведь, по сути, то, что Элайджа считает горем, ему видится неудачным витком событий. Эти события со временем станут не важны, а вот брат — брат, который любит и поддержит в трудную минуту, который готов ждать, с которым навсегда и навечно (и это далеко не пустые слова) — будет важен всегда.       И Клаус готов быть этим братом, пока старший Майклсон продолжает ненавидеть себя и винить его в смерти глупой девчонки.