Мы - навечно

Австралия, Сидней, пять лет спустя

      Время безжалостно. Его не обернуть вспять, не промотать вперёд, оно не стоит на месте, не подчиняется никому. Жизнь с её глупостями, которые мы считаем важными, сжирает его, а ведь оно дано нам свыше. Время — сокровище, которое мы, увы, не ценим.       Но как с бессмертными? Для них время по сути и вовсе ничего не стоит, да? Пожалуй, в былые времена Клаус, не задумываясь, ответил бы «да». Но, став отцом, он многое переосмыслил. И своё отношение ко времени — в том числе.       Хоуп растёт не по дням, а по часам. Не по годам умная, красивая, как маленький ангел с длинными прямыми светлыми волосами и серо-голубыми глазами, она удивительно сильно похожа на Клауса. Как его маленькая копия — те же губы, тот же нос, та же форма лица и улыбка, хитрая, но ласковая и добрая, нежная, как и сама малютка Хоуп.       С событий, произошедших во Французском квартале, минуло пять лет. Многое изменилось с тех пор.       Клаус, Хейли, Хоуп и Джексон перебрались в Сидней. Ребекка осталась в Новом Орлеане с Марселем, что было довольно странно. Но спорить с ней гибрид не стал. В конце концов, Бекка — взрослая девочка, сама знает (нет, на самом деле), что ей нужно для счастья (нет, нет и ещё раз нет).       Кол и Давина уехали в далёкие дали. Может, во Францию, может, в Италию, возможно, в какое-нибудь место, в котором младший Майклсон всегда хотел свить своё гнёздышко. Что до Клауса — он даже не спрашивал, куда решила рвануть бойкая парочка, оказав им маленькую услугу. Пусть развлекаются, спрятавшись от всех. После пережитого им простительно.       Про Ками Клаус старается не думать. Они расстались неважно, не то друзьями, не то кем-то большим. Разговор вышел неудачным, слова горчили на языке, сердце давили тиски.… В общем, ничего нового. Он оставил её, как оставлял других, и, похоже, как это бывало прежде, он не ошибся. Переступил через сомнения, ушёл, не оглядываясь назад. И оно того стоило. Стоило, чтобы начать жизнь заново.       Конечно, ужиться с парочкой оборотней, которые неволей стали какой-никакой, а частью первородной семьи, было нелегко. И первые месяцы запомнились Клаусу далёко не радужным воплощением мечтаний о быте и домашнем уюте. Напротив, всё, что можно и нельзя было разбить — разбивалось (иногда, бывало, о чью-нибудь голову); что можно и нельзя было сломать — ломалось (иногда, хоть и редко, о чей-нибудь хребет); да и в целом — жилось не легко.       Но он не жаловался. Ни разу за эти пять лет.       И всё же… Стоит обновить интерьер? Прикупить новый ковёр? Завести собаку?       Нет. Вряд ли это поможет заполнить пустоту внутри.       И нет, он всё ещё не жалуется! Клаус счастлив. Рядом с дочерью он чувствует себя на своём месте. Но…       Но.       Всегда есть но.       Тогда, пять лет назад, в их доме, Клаус проклинал старшего брата всеми фибрами того, чего у него нет, болея привязанностью, которую не с кем разделить, не осознавая, как тяжело отпускать. После отъезда Элайджи Клаус не стал бросаться на его поиски с головой, выслеживать, как сбежавшего из-под присмотра любимого питомца, как сделал бы ещё пару веков назад, нет. Хотя, наверное, стоило.       Ведь Клаус скучает. Он не хочет, отчаянно пытается не признавать, но он скучает. Всё же, как бы ни был он зол на старшего, тянущая тоска и резь в груди до сих пор ощущаются, как деревянная заноза. Неприятно. Жить можно.       Одиннадцать веков плечом к плечу, спина к спине, душа в… ах да. Души-то нет. И Элайджи нет.       Говорить о нём не принято. Хоуп дядю помнит плохо, а Хейли и Джексон стараются не вспоминать. Она — потому что больно. Он — потому что… тоже больно, но лишь потому, что Хейли не сумела полюбить его так же сильно, как и Элайджу. А Клаус… да вы и сами знаете.

больно.

      Хоуп улыбается и громко заливисто смеётся, от этого смеха внутри тепло. Но порой ему кажется, что даже любви собственной дочери не хватит, чтобы заполнить ту самую пустоту. Так что это? Форма привязанности? Порочная и грязная? Та, за которую ныне клеймят и публично казнят — не сожжением или четвертованием, но словами? Нет.       Что-то большее. Что, как и Майклсоны, бессмертно и прячется в каждом из них.       Рисуя очередную картину, Клаус пачкает руки красками. Синими, зелёными, желтыми, красными. Кистью чертит линию, вслушивается в шелест ветра за окном, греется в лучах спокойствия и тишины.       Пока её не пронзает детский крик.       Кисть выскальзывает из пальцев, с тихим стуком падая на пол. Клаус за доли секунды оказывается в комнате Хоуп, прижимает тяжело дышащую дочь к себе, крепко обнимает и шепчет-шепчет-шепчет.

всё хорошо.

      — Тебе приснился кошмар? — спрашивает он, когда малышка перестаёт испуганно сжиматься в комок в сильных руках.       Девочка, нерешительно кивнув, опускает голову. Клаус не торопит её, лишь поглаживает ладонью по спине, терпеливо ожидая ответа. Минуты проходят в тишине, когда она тихо говорит:       — Папа, а где сейчас дядя Элайджа?       Застыв каменным изваянием, гибрид смотрит на дочь. Тревога нарастает в груди. Счастье, что здесь он, а не Хейли. Или Джексон. В самом деле, как же хорошо, что они сейчас в нескольких десятках километров от дома, глубоко в лесу.       Клаус сжимает руку дочери в своей и улыбается с толикой грусти.       — Дядя Элайджа далеко, Хоуп. Он…       — Ты ведь не знаешь, да?       Как тяжко под прицелом этих больших ярких глаз. В них столько всего — будто целая вселенная и мириады галактик в васильковых радужках.       — Не знаю.       Хоуп морщит носик и, секунду подумав, забирается к отцу на колени. Чувствуя, что ему нелегко. По-доброму усмехнувшись, Клаус ерошит белые волосы на её макушке, чем вызывает недовольное ворчание.       — Я видела сон, — вдруг произносит она, когда беспокойство отступает, уступая место привычной нежности, — и там был дядя Элайджа. Пап, ты должен его найти.       — Почему?       — С ним вот-вот случится что-то плохое.       Пять лет. Это немалый срок. ** ** **       Это решение нельзя не назвать поспешным. Клаус собирает вещи в рекордные сроки, успокаивая себя тем, что к сильным ведьмам виденья могут являться за месяцы, а то и за целые годы до своего свершенья.       Сама мысль о том, что Элайджа может забыться в череде кровавых убийств, отречься от семьи и целого мира, закрыться в себе, пугает Клауса до дрожи. К вечеру гибрид изводит себя настолько, что не сразу может нормально объясниться с вернувшимися Хейли и Джексоном.       Хейли не отговаривает. Соглашается, обещая присматривать за Хоуп и звонить как можно чаще. И ближе к утру, заказав билет на ближайший рейс до Нового Орлеана, Клаус, оставив дочь на попечение матери и её мужа-оборотня, уезжает в аэропорт.       Первым делом, сев за руль, Клаус звонит Фрейе. Долгие гудки сменяются сонным удивлённым голосом старшей сестры.       — Клаус? Что-то случилось? Последний раз ты звонил больше месяца назад.       — Здравствуй, Фрея. Прости, я был несколько занят.       — Почему сейчас?       — У нас случилось… происшествие.       — Серьёзное? Что-то с Хоуп? — сонливость неуловимо быстро исчезает из голоса, сменяясь беспокойством. Клаус слышит шорохи и торопливые шаги.       — Ей было виденье. Об Элайдже.       — Что-то плохое?       — Более чем.       — Когда ты приедешь?       — Завтра утром.       Он вылетает первым же рейсом. ** ** **

Новый Орлеан, один день спустя

      — Итак, Хоуп видела Элайджу во сне, он был не в себе, ты решил его найти.       Ох, не нравится ему этот тон.       — Да.       Фрея сжимает пальцами переносицу и осуждающе качает головой.       — Клаус, я… понимаю, вы так и не поговорили тогда. И за пять лет вы даже не созванивались ни разу.       Гибрид морщится. В словах сестры — правда, о которой он не хочет ничего слышать. Но он знает, Клаус вообще многое знает.       Например, он знает, каков его брат на самом деле. Знает, что он лицемерен и жесток, упрям и совсем не кровожаден. Знает, что он предпочитает сперва подумать, а уже потом — действовать.       Клаус знает, какую музыку любит слушать Элайджа. Какого резуса кровь он предпочитает на завтрак, обед и ужин. Знает, какие книги ему нравится, а слог написания — раздражает.       Он знает, какие ему нравятся женщины. Брюнетки и шатенки, стервозные по характеру, со стальным стержнем внутри, бесстрашные, горячие и страстные, способные полюбить его таким, каков он есть.       Но лучше бы Клаус всего этого не знал.       Цокнув языком, Фрея вздыхает. Затем, будто что-то поняв, она улыбается уголками губ и подходит к брату, сжимает рукой его плечо.       — Я уверена, с ним всё в порядке. Виденья субъективны. То, что видела Хоуп, может быть лишь одним из возможных исходов. Как племянница Элайджи она тесно с ним связана не только кровью, но и магией. В Хоуп кроется огромная сила, кто знает, на что она способна. В конце концов, я не думаю, что наш брат не способен за себя постоять. Он не из тех, кто боится трудностей.       Элайджа действительно может решать проблемы сам. Благодаря прирождённому дару дипломатии и приобретённой силе вампира он почти не имеет себе равных в мире сверхъестественных существ. Клаус не помнит, чтобы им встречался хоть кто-то, кто, в конечном счете, становился бы его брату кровным врагом. Отнюдь, Элайджу уважают, хоть он и не славится добротой сердца и широтой души, его всюду принимают как желанного гостя.       Но что-то в этом не даёт Клаусу покоя. И это что-то заставляет его нервничать. Так или иначе, даже если Фрея права, им пора бы встретиться.       Поговорить. Объясниться.       Просто… увидеться.       — Я хочу найти его, — решительно говорит гибрид, — и поскольку ты ведьма…       — Да-да. Хорошо. Я использую заклинание поиска. Мне только нужны карта мира, твоя кровь и пара минут.       Кивнув, Клаус стал наблюдать за суетящейся сестрой.       Она переехала в новую квартиру. Обустроила её, придала уюта и тепла. Хотя чувствуется, что, помимо пары женских рук, кто-то другой, очевидно, часто здесь бывающий, оставил свой след. Этакие хлебные крошки, несвойственные любителям чистоты вроде Фреи. Мятая футболка на спинке дивана, пара немытых тарелок в раковине, белый халат в корзине для белья.       Но главное это, конечно, зубные щетки. Которых две.       Клаус улыбается уголками губ. Кем бы ни был тот, с кем Фрея делит постель, его, похоже, ничуть не беспокоят ведьмовские талмуды, занявшие целый стеллаж, шкаф с мешочками трав разного рода и странного вида цветы на подоконнике в спальной комнате. Хотя они, может, совсем не связаны с магией. Флористика — это, пожалуй, отдельный вид колдовства. А синие листья… гибрид, наверное. Вот каламбур, блять.       Наконец приготовления закончены. Большой стол покрыла карта, Фрея взяла старинную чашу, которую требовалось до краёв наполнить свежей кровью. Клаус выпускает клыки, глаза полуволка на миг окрашиваются в золотой. Прокусив запястье, он вытягивает руку, и алая вязь течет, пачкая кожу.       — Достаточно.       Взяв чашу, Фрея вытягивает руки и начинает читать древнее заклинание. Пролив кровь на карту, она едва успевает отскочить. Яркое пламя охватывает бумагу, едва не опалив ведьме лицо.       — Что ж, — обведя критическим взглядом всё, что осталось от карты, говорит Фрея, — а вот сейчас можно начинать волноваться.