Последствия поцелуя

Не стоило мне его целовать. Вспоминая, каким ошарашенным он выглядел, как все в нем говорило, что ему омерзителен и противен был тот поцелуй, я думал, что еще легко отделался, заполучив пару синяков и разбитое лицо. Я не сомневался, что после такого мне придётся избегать Андрея Македонского до конца своих дней, чтобы иметь возможность выжить. Серьезно, встреча с ним бы означала только одно — избиение с последующим пребыванием в больнице. Я надеялся, что если, перемещаясь по универу, буду оглядываться, если научусь сливаться с местностью, то, возможно, никогда больше не увижу его надменное лицо. Но когда это мне везло? На следующий же день после того случая он поджидал меня около нашего достопочтенного университета. А вместе с ним и группа парней, которая своим устрашающим видом демонстрировала явно недоброжелательные намерения. Когда упирающегося меня за шиворот потащили за пределы госучреждения и приволокли в близлежащий парк, я понял, что нежилец. Последнее, что я помню: кто-то наклонился надо мной, схватил за волосы, задрав мою голову вверх. Перед глазами плыло, в ушах звенело, но я все равно расслышал голос Андрея: — Думал, тебе все с рук сойдет? Еще раз выкинешь что-нибудь подобное, и я тебя урою. А затем он добавил тише, чтобы не услышали остальные: — И не смей трепать о том, что ты сделал, педрила. Да, тяжко мне тогда пришлось. После незапланированных каникул на больничной койке прошел месяц, и я снова вернулся в строй, а точнее, на пары. Лучше бы сдох, честное слово. Но вот что удивительно: с того момента Андрей делал вид, будто меня не существует. Он не распускал обо мне грязные слухи, не задирал меня, даже не смотрел в мою сторону. И знаете что? Меня задевал его явный игнор. Конечно, я не хотел быть чьей-то грушей для битья, но мне казалось, что пару взглядов я точно заслужил. Поэтому в один прекрасный ноябрьский день я плюнул на осторожность, закопал поглубже инстинкт самосохранения и вырубил мозги. Это случилось в столовой во время третьей пары. Нас отпустили пораньше, и все сразу разбежались по делам, а я решил поесть. В обеденный перерыв в столовой не протолкнуться, но в промежутках, когда идут занятия, она обычно практически пуста. Вот и в тот раз я заметил лишь несколько человек, узнал пару преподов и направился наполнять поднос. Расплатившись, я собрался сесть за ближайший столик, как вдруг мой взгляд упал на ужасно знакомый профиль. Андрей (а это был он) в гордом одиночестве уплетал пюре с котлетой. Рефлексы кричали: не надо, но я не смог удержаться. Я осознал, что наделал, когда поставил поднос, отодвинул стул и сел напротив человека, который всего пару недель назад отбил мне несколько органов. Его реакция была настолько комичной, что я не удержался и засмеялся. Он застыл с вилкой в руке в сантиметре от удивленно приоткрытых губ, а затем она со звоном полетела на тарелку. — Ты охуел? — потрясенно прошипел он и в спешке огляделся по сторонам. Сложив руки на столе, как прилежный ученик, и чуть наклонившись вперед, я улыбнулся: — Смотрю, ты сидишь один, вот и решил составить тебе компанию. — Закрой рот и свали, пока я тебе снова не въебал. — Милый, ты что, не рад меня видеть? Я даже не успел отреагировать, как он наклонился и, схватив меня за свитер, дернул на себя: — Как ты сейчас меня назвал, мудила? Наши лица оказались так близко, что на секунду я потерял дар речи. Успокаивающе похлопав по его руке, я прошептал: — Тише, тише, веди себя прилично. Вечно ты руки распускаешь, я конечно не против, но не в общественном же месте. Он вздрогнул от моего прикосновения, как от удара, и, еще раз дернув меня за ворот, яростно прорычал: — Что за хрень ты несешь? Тебе жить надоело? Так я с радостью помогу тебе отправиться на тот свет. Вздохнув, я покачал головой и сказал: — Опять одни угрозы, а я думал, мы поболтаем. Нам как-никак есть что вспомнить, — и под ошарашенным взором Македонского я провел кончиком языка по нижней губе. Несколько секунд Андрей смотрел на мой рот широко распахнутыми глазами, а потом в ужасе отшатнулся. — Ты конченый псих! Отъебись от меня, — как-то затравленно произнес он и скривился, оттолкнув еду. — Из-за тебя, ублюдок, даже аппетит пропал. — Какая жалость, — равнодушно протянул я. — Тебе не кажется странным, что ты так болезненно ко всему этому относишься? — Лучше заткнись, — предостерегающе процедил Андрей сквозь зубы, его глаза полыхали злостью. Он еле сдерживался, чтобы не ударить меня, и это было так заметно, что любой другой на моем месте давно уже перестал бы паясничать, но я не мог остановиться. Я тоже был зол на него и хотел высказать все, что о нем думал. — Ты полез драться, хотя любой нормальный человек просто прошел бы мимо. Мало ли что болтают, но ты так завелся, услышав, что кто-то там дрочит на тебя, хотя замечу, что такого не было, — выпалил я на одном дыхании, а затем добавил: — Уверен, ты даже не рассказал своим друзьям, что они избили меня из-за того поцелуя. Андрей зарычал, и его лежавшие на столе ладони сжались в кулак. — Не было никакого поцелуя! И если ты кому-нибудь хоть слово скажешь об этом... — И что ты сделаешь? Снова изобьешь меня? — Я усмехнулся и наклонился к нему еще ближе. Наши колени на секунду соприкоснулись, и Македонский, брезгливо скривившись, пнул мою ногу своей. — Поверь мне, ты уже труп после всего, что сегодня наболтал твой грязный язык. — М-м, получается и твой грязный тоже, раз этот язык побывал у тебя во рту. Удар в челюсть заставил меня замолчать. Упершись одной рукой на клеёнчатую скатерть, другой я вытер с губ кровь, взглянул на вскочившего, готового к драке Македонского, а затем подчерпнул пюре из его тарелки и швырнул ему в лицо. Точнее, я целился в лицо, но попал на его рубашку, от чего Андрей окончательно взбесился и, оскалившись, опрокинул на меня стол. В мгновение ока рядом оказались опешившие преподы, которые, не успев дожевать, причитали и возмущались с набитым ртом. Но я все равно успел помахать кулаками до того, как нас разняли, и был очень доволен собой. *** — Ну ладно первокурсник, но ты-то! Совершенно от тебя такого не ожидал, - пораженно качая головой, Валерий Дмитриевич, декан нашего юридического факультета, рассеянно и нервно перебирал на столе бумаги. — Как такое вообще могло произойти? Не понимаю, не понимаю... Его руки бесцельно рылись в стопке документов, в то время как он сам переводил взгляд с меня на Андрея и обратно. Мы сидели напротив него за длинным Т-образным столом, расположившись как можно дальше друг от друга. Благо, количество стульев и длина стола это позволяли. В тот же самый день, после драки, нас потащили к декану, поэтому на моей скуле расцветал синяк, а рукав рубашки Андрея висел наполовину оторванным. Вид расплывшегося пятна на его груди заставил меня улыбнуться. И это не осталось незамеченным: Андрей, поймав мой взгляд, скривился, а затем невозмутимо одернул ворот. — Ребята, что произошло? Объясните же вы мне. Андрей! О чем ты думал? Ты же выпускник! Декан оставил наконец бумаги в покое и, встав, стал расхаживать взад-вперед по кабинету. Андрей, усевшись поудобнее, неспешно заговорил: — Я его не знаю, понятия не имею, что ему понадобилось. Он меня спровоцировал, сам подсел ко мне в столовой и стал оскорблять. Декан понимающе закивал и осуждающе посмотрел на меня: — Как ты это объяснишь? — Никак. Это ложь. Мы с ним общаемся иногда, — Андрей возмущенно запротестовал, но я продолжил: — Я его поприветствовал, а он на меня набросился с кулаками. Понятия не имею почему. Мило улыбнувшись декану, я почесал ноющую щеку. Надо будет не забыть приложить лед, иначе на утро ее разнесет. — Ты достал врать! Я даже имени твоего не знаю. — Македонский выглядел так, словно снова готов был на меня кинуться. — Ну это совершенно неудивительно, ведь ты с половиной универа знаком, сложно запомнить всех. Я на тебя не сержусь. Андрей стукнул кулаком по столу и вскричал: — Видите, он опять нарывается. Декан сел в свое кресло, сцепил руки в замок и только потом произнес твердым, не терпящим возражений тоном: — Значит так. Считайте это предупреждением. Если я еще раз узнаю, что вы подрались между собой или с кем-то еще, неважно, я отчислю вас, не задумываясь. Никто не смеет нарушать дисциплину, поблажек не будет. И содеянное тоже не останется безнаказанным. С завтрашнего дня после пар вы оба будете отрабатывать свое неподобающее поведение. Я поговорю с завхозом и сообщу, что у него появятся два новых помощника, которые будут в его полном распоряжении. И чем больше я слушал, тем больше осознавал, что именно наделал. Я ведь действительно спровоцировал Андрея, надеясь отомстить, но вместе с тем поставил под удар и собственное будущее. Македонский с мрачным видом, сжав челюсти так, что ходили желваки, смотрел прямо на меня. — Будете работать вместе. Такова жизнь: нас не всегда окружают люди, к которым мы благосклонны. Может, хоть поймете, что нужно учиться общаться даже с теми, кто вам не нравится. Когда декан закончил речь, мы кивнули, извинились перед ним за то, что произошло, и он нас отпустил. Как только мы вышли из кабинета деканата и за нами закрылась дверь, Андрей толкнул меня к стене и прошипел: — Придурок, поверить не могу, что мне придется с тобой работать. Темный безлюдный коридор — именно здесь мы с ним впервые по-настоящему заметили друг друга. Точнее, я замечал его и раньше, слышал о нем с первого дня своего поступления, наблюдал за ним издалека, но вот он в упор меня не видел. Я этому отчасти радовался, но с другой стороны, неприятно было осознавать, что являешься пустым местом для того, кто стал занимать слишком много места в твоих мыслях. Сейчас же он снова нависал надо мной, немного превосходя в росте. Злой, как черт. "И красивый", — прошептал внутренний голос, но я от него отмахнулся. — Перестань меня лапать! И это ты придурок, а не я. Ты первый меня ударил. Андрей, зарычав, запустил руку в волосы, отчего теперь они, обычно идеально уложенные, выглядели растрепанными, но, надо признаться, ему шло и так. И даже порванная рубашка не портила картину. — Только попробуй еще раз подойти ко мне на людях, — Македонский угрожающе ткнул меня пальцем в грудь, — и я тебе шею сверну. Я демонстративно посмотрел вниз на его руку и усмехнулся: — Да ты просто не можешь не прикасаться ко мне! Вздрогнув, он опустил ее и быстро засунул в карман темно-серых джинсов. Внимательно осмотрев коридор и никого не заметив, Андрей повернулся ко мне и, наклонившись ближе, прошипел: — Меня от тебя тошнит. — Продолжай себе это повторять, — натянуто улыбнувшись, я сделал вид, будто меня совершенно не задели его слова. Но правда в том, что это было не так. Кому вообще понравится такое слышать? Оттолкнувшись от стены, я нарочно придвинулся к Андрею почти вплотную, и он тут же отшвырнул меня обратно. Его руки задержались на моих плечах, словно фиксируя на месте. Затем он отчеканил, брезгливо выплевывая каждое слово: — Не. Приближайся. Ко. Мне. А после отпустил, развернулся и торопливо зашагал прочь. *** На следующее утро я с трудом заставил себя встать с постели. Все тело ломило, а голова раскалывалась так, что я даже немного испугался, а не сотрясение ли у меня? На вялых ногах я дошел до кухни, вытащил из шкафчика аптечку, налил себе воды из-под крана и, выпив таблетку обезболивающего, тяжело опустился на табурет. Не было никакого желания идти в универ и светить своей снова побитой физиономией. Да, собственно, сил идти тоже не было, но я все же не решился пропустить пары и тем самым снова попасть в немилость декану. Чтобы он ни говорил, но своего любимчика (то бишь Андрея) он вряд ли выпроводит из университета, особенно, когда тот практически его закончил, а вот меня... Нехотя я поднялся и неторопливо стал собираться. Есть не хотелось, умывался я, избегая смотреть в зеркало, а, надевая пуловер, чуть было не закричал от боли, резанувшей плечо. И почему я все делаю не так? Пытался отомстить этому засранцу, а в итоге снова еле хожу. Позже, когда я переступил порог "нашей обители мудрости", выяснилось, что новость о вчерашней драке разлетелась по всему универу. И если в прошлый раз все поговаривали лишь о небольшой стычке, а последующую драку (точнее, избиение меня) никто не приписал Андрею, то теперь все разговоры только об этом и были. — Ну все не так плохо, как я думал, — задумчиво протянул мой одногруппник и по совместительству полный придурок Федя Краснов, примостившись рядом за партой и разглядывая мое лицо. — Правда, этот синяк вряд ли скоро пройдет. Я лишь молча закатил глаза. Эксперт, блин. — Говорят, ты с Македонским подрался прямо в столовке, да? — заговорщически прошептал тот, несильно толкнул меня в плечо, как бы призывая наконец ему ответить. Вот только я принципиально с ним не разговариваю. Ему, может, и смешно, когда он надо мной подшучивает, но вот мне-то не до смеха. Этот клоун давно уже надоел своим непостоянством: то он вроде как просто меня подкалывает, то говорит настолько обидные вещи, что я готов хвататься за нож. — Сделай одолжение — свали, а? Я потер виски, молясь, чтобы Федя заткнулся. — Ну и иди нахер, — психанул Краснов, вскочил, схватил свой рюкзак и пересел за соседнюю парту к нашей старосте, которая явно была не в восторге от его появления. Четыре пары прошли как в тумане: я на автомате ходил, записывал лекции и даже что-то отвечал, но мои мысли, путанные от головной боли, были заняты лишь предстоящей отработкой. Что конкретно мы будем делать? Появится ли Андрей вообще? Будет ли снова делать вид, что я пустое место? И главное, хватит ли у меня сил все это выдержать? До сих пор я понятия не имел, кто у нас завхоз, но как оказалось, Андрей был с ним прекрасно знаком. Когда я подошел к его кабинету, представлявшему собой небольшое помещение, больше похожее на каморку для швабр (а может, так оно и было), через открытую настежь дверь увидел, как Македонский мило беседовал с полноватым, лысеющим стариком лет шестидесяти. Заметив меня, завхоз махнул рукой, приглашая войти, а "Его Величество" демонстративно отвернулся. Кабинет был таким маленьким, что Андрею пришлось знатно потесниться, но мы все равно оказались стоящими практически плечом к плечу. — Я Сан Саныч, — представился завхоз, вытер руку о свой рабочий комбинезон и протянул ее мне. — А ты...? Пожав его руку, я назвался и покосился на Андрея. Может, хоть теперь запомнит мое имя? — Значит так, — хлопнув в ладоши, Сан Саныч сел за свой стол, еле уместившийся в этой каморке, выдвинул один из ящиков и вытащил ключи. — В кладовке спортзала накопилось много барахла, надо бы вам все оттуда сначала вытащить, а потом я скажу, что нужно будет выкинуть, а что вернуть на место. И вместе с завхозом мы направились в спортзал, он открыл кладовку, пожелал удачи и ушел, оставив нас одних. Повисла долгая напряженная тишина, прерываемая лишь скрипами половиц, а позже кряхтением, в основном моим, из-за перетаскивания тяжелых предметов. В конце концов, я не занимаюсь спортом и только недавно выписался из больницы! Через час мы вспотели, устали, но все еще упорно не замечали друг друга. Вскоре мы настолько выдохлись, что Андрей не выдержал, послал все к черту, швырнул какую-то непонятную хрень в кучу образовавшегося рядом с кладовкой хлама, и таким образом решено было сделать перерыв. Я присел на корточки около рюкзака, лежавшего у стены, вытащил из него бутылку воды и жадно начал пить. А затем совершил ошибку, уловив боковым зрением какое-то движение и повернув голову. Андрей, видимо, психанув окончательно, стал стягивать с себя мокрую от пота футболку, и я чуть не захлебнулся. Хотел было отвернуться, но потом передумал. Андрей был прекрасно, атлетически сложен, его мускулатура подчеркивалась даже малейшим движением: красивые рельефные руки, точеный пресс, и — о Боже!.. — справа, прямо под ребрами, красовалось охренительное тату. Приглядевшись, я заметил надписи на латыни. Не то чтобы я ее знал, но распознать мог. Вот же он чертов выпендрежник. Спрятав бутылку обратно в рюкзак, я не отрываясь разглядывал торс Македонского, как вдруг он резко поднял на меня взгляд, который тут же стал колючим. — Перестань пялиться, педрила. — А зачем тогда ты разделся, если знаешь, что я все равно буду пялиться? — парировал я, и только потом осознал, насколько глупо это прозвучало. Андрей ошарашенно открыл рот, а потом, собравшись с мыслями, обматерил меня так, что я узнал о себе много нового, но не особо приятного. Не обращая внимания, я поднялся и двинулся к нему. — Да я тебя так выебу, что... Какого хрена? Я остановился так близко, что мог разглядеть каждую родинку на его теле. — Одни лишь обещания, — театрально вздохнул я и, протянув руку, дотронулся до его татуировки, отчего Андрей вздрогнул, и до того, как он схватил меня за запястье, я почувствовал под пальцами гладкую, горячую кожу. А затем он оторвал мою ладонь от себя, и я ожидаемо получил удар в живот. Чудом оставшись стоять на ногах, я согнулся пополам и по инерции уперся лбом в его плечо. Судорожно вдохнув, я уловил терпкую смесь пота и древесного аромата дорогого мужского парфюма. Андрей снова выругался и попытался меня оттолкнуть, но я успел завести левую руку ему за спину и вцепиться в нее ногтями. Он зарычал, как раненый зверь. Следующая его попытка привела к тому, что я лишь плотнее прижался, впившись другой рукой ему в плечо. — Хватит, — тяжело дыша, прошептал я. Было так странно ощущать его тело под своими руками, чувствовать каждую мышцу через пуловер, а лбом — пульсирующую вену на его шее. Из моего горла вырвался хрип, когда он ударил меня снова, на этот раз прямо в печень. Я стал оседать на пол, но продолжал цепляться за Андрея. Из последних сил я дернул его за собой, и мы оба рухнули на колени, но он тут же присел на корточки и стал вырываться. Голова кружилась, а тело плохо слушалось, но отпускать его я не собирался. Притянув поближе, я несильно, но ощутимо впился зубами в местечко, где шея плавно переходила в плечо. — Сука! — вскрикнул он и вцепился в мои волосы, оттаскивая от себя. Я отстранился и хрипло засмеялся, чувствуя, как его пальцы продолжали оттягивать назад мою голову. И все бы закончилось очень плачевно, если бы в этот же самый момент в спортзал не зашел Сан Саныч. Чуть не споткнувшись от увиденного, он застыл на месте, сначала удивленно уставившись на напряженную, натянутую, как струна, спину Македонского, а затем на меня. Я тут же убрал с нее руку и опустил голову, скрываясь от его взора и касаясь плеча Андрея лишь короткой прядью волос, выбившейся из отросшей челки. Если бы завхоз пригляделся, то, уверен, он бы заметил кровавые борозды на его правой лопатке. — Чего это вы тут делаете? — угрожающе спросил Сан Саныч, сузив, видимо, близорукие глаза. — У него сильно разболелся живот, — перестав вырываться, выдал Андрей, и его голос сочился ядом. Я вздрогнул, когда рука Макендонского "заботливо" опустилась мне на загривок. — Настолько все плохо? — сочувственно уставился на меня завхоз, переминаясь с ноги на ногу. Опаляя дыханием неожиданно покрывшиеся мурашками шею и плечо Андрея, я закрыл глаза и наконец отпустил его предплечье, которое до этого продолжал сжимать. — Думаю, да, у него так скрутило живот, что он даже разогнуться не может, — издевательски произнес он, явно радуясь, что окончательно освободился от моего захвата. Как бы ища опору, я коснулся ладонью его груди, и в ответ на это его пальцы сильнее впились в мою шею сзади. — Руку убери, — прошипел мне он в самое ухо. Скользящим движением я провел ладонью вниз, слегка задел его напрягшийся от этого пресс и только затем позволил ей опуститься на мое колено. — Может, скорую вызвать? — предложил Сан Саныч и потянулся в карман за телефоном. Я оттолкнул руку Андрея, чья хватка становилась болезненнее с каждой секундой, и, заглянув ему в глаза, усмехнулся. Посмотрим, как он выкрутится из своего вранья теперь. Андрей нахмурился, испепеляя меня взглядом. — Не думаю, что ему нужна скорая, — в конечном итоге выдал он и незаметно для завхоза ткнул меня кулаком в бедро. Обойдя поднимающегося Македонского, Сан Саныч встал рядом со мной. — Почему нет? — его удивленный тон все-таки заставил меня ответить. Как-никак, если приедет скорая, у меня будет два варианта: либо сказать правду и тогда, скорее всего, прощай, универ, либо продолжить притворяться, и в таком случае мне сделают промывание желудка и прочие отвратительные вещи. И то и другое меня совершенно не устраивало. — Не надо, живот болит уже не так сильно. Если можно, я лучше поеду домой, — промямлил я, жалобно посмотрев на завхоза и одновременно пытаясь встать. На самом же деле, живот болел жутко, и я боялся, что едва зажившие раны снова могли открыться. Андрей стоял, не шелохнувшись, с совершенно непроницаемым лицом, а вот Сан Саныч бросился мне помогать, когда я, качнувшись, чуть было не упал на пол. — Ты уверен? Мне кажется, все-таки стоит вызвать скорую. На тебе же лица нет. — Бормотание завхоза выдавало неподдельную тревогу, и мне стало стыдно, что я, хоть и частично, но все же обманываю его. Прижав руку к животу, я сказал: — Мне и правда лучше, — а затем, повернувшись к "любимцу всея Руси", добавил: — Не нужно беспокоиться, Андрей до Вашего прихода предложил довести меня до дома. От моих слов челюсть Македонского медленно поползла вниз. Было заметно, что он очень хочет возразить, но понимает, чем это может грозить. Внутренняя борьба явно прослеживалась в выражении его лица, и, пытаясь скрыть свое негодование, он отвернулся и стал натягивать футболку. Когда же он повернулся, полностью одетый, ничто, кроме гневного взгляда, не выдавало в нем нежелание помочь. — Что ж, значит так и сделаем, — сказал завхоз и, посмотрев на Андрея, добавил: — Проследи, чтобы он добрался прямо до квартиры. Македонский недовольно скривил губы, но тут же себя отдернул. — Обязательно, — рявкнул он, подождал, когда я подниму рюкзак, а затем схватил меня за локоть и направился к выходу. Я, с трудом волоча ноги, еле поспевал за ним. Около раздевалки он грубо отшвырнул мою руку и моментально перестал меня замечать. Я достал номерок из заднего кармана черных джинсов и вслед за Андреем протянул его гардеробщице. Получив свою парку, он не решился отходить далеко от меня, видимо, на тот случай, если завхоз, не дай бог, появится на горизонте. Неспешно накинув куртку и не застегнувшись, я облокотился на гардеробную стойку рядом с одевающимся Македонским: — Ну так ты подбросишь меня? Моя усмешка вызвала в нем бурю эмоций: начиная от возмущения и заканчивая отвращением. — Ты совсем больной, если думаешь, что я пущу в свою машину такого придурка, как ты. — Он прошелся по мне презрительным взглядом, задержавшись дольше положенного на губах. Когда Андрей смотрел на меня так, как сейчас, мне казалось, что он просто не осознает, насколько его выдают глаза. Гнев и отвращение перемешивались в них с чем-то темным и затягивающим. Или я лишь хотел убедить себя в этом. Но то, что читалось в них, являлось второй причиной, почему я был так настойчив, ну, а в первую очередь, мне просто нравилось его злить. — Господи, опять он, — взвыл Андрей, заглянув мне за спину, а потом, округлив глаза, добавил шепотом. — И он идет сюда. Я, не оборачиваясь, тихо засмеялся ему в ответ. Мне нравилось вот так разговаривать с ним и при этом хотя бы пару секунд не выслушивать оскорблений в свой адрес. Обычно каждое его слово было пропитано ядом, и иногда эти ядовитые "стрелы" достигали своей цели и ранили больнее, чем казалось. Поэтому я ценил подобные мгновения, когда Андрей забывался и вел себя как адекватный человек. Но к сожалению, такое с ним случалось крайне редко. Я услышал шаги, и в поле моего зрения появился завхоз. Остановившись, он сочувственно положил руку мне на плечо, долго вглядывался в мое лицо, а потом, сокрушаясь, произнес: — Ну что за день-то такой! То крыша в одной из аудиторий протекла, то трубу в подвале прорвало, теперь вот ты со своим отравлением. Уголь бы тебе... Андрей закашлялся, пытаясь замаскировать смех, но вышло плохо. Я нахмурил брови, пытаясь взглядом просверлить дыру в его башке. — Я выпью его дома, не переживайте, — сказал я, перенеся вес с локтя на ладонь, которой уперся в стойку. Что уж говорить, внимание Андрея Македонского стоило дорого, и я заплатил свою цену, пожертвовав как минимум еще парочкой спокойных дней и ночей. Мое тело после знакомства с ним ощущалось так, словно его перемолотили в мясорубке. И думаю, мне стоит признаться, что в первые месяцы я завидовал его друзьям, его бесконечным девушкам, сменявшим друг друга, как кадры кинопленки, ведь они хоть и не надолго, но отхватили кусочек этого парня. Я завидовал и ему самому, но вся эта зависть не пожирала меня, а лишь подпитывала мое воображение, в котором я был частью его мира. Но из-за гомофобных замашек Македонского мне приходилось держаться в стороне. У меня не было иллюзий, что когда-нибудь все может измениться, их нет и сейчас. — Давайте я вас провожу до машины. — Зычный голос Сан Саныча прервал мои раздумья. Моргнув, я сфокусировался на настоящем и, как только до меня дошел смысл его слов, мои губы растянулись в улыбке. До машины, значит? Андрей не нашелся, что сказать, скрипнул зубами и процедил сквозь них: — Хорошо, как скажете, — а потом обратился, не глядя, ко мне: — Так и будешь стоять? Дошел я до университетской стоянки самостоятельно, но под чутким руководством нашего завхоза. Андрей остановился у чёрной BMW, долго копался в карманах куртки, затем выудил ключи, и я услышал характерный звук снимаемой автосигнализации. Открыв дверь с пассажирской стороны, я подождал, пока он уберет свою сумку с сидения и кинет ее назад, и только потом проскользнул внутрь и взволнованно притих. Шок сменился отказом верить в происходящее, которое после снова переросло в удивление. Эмоции чередовались с такой скоростью, что мне пришлось приложить все усилия, чтобы наконец взять себя в руки. Андрей сжал руль так, что побелели костяшки. И я заметил, как до сих пор была напряжена его челюсть. Завхоз помахал нам рукой, но уходить не спешил. Я махнул ему в ответ, и, чуть наклонив голову к моему новоиспеченному водителю, прошептал: — Чего ты ждешь? Поехали. — Не указывай мне, — взорвался Македонский и, чертыхнувшись, нажал на газ. Мы молниеносно пересекли парковку и вылетели на дорогу. В боковом зеркале я все еще видел завхоза, но его расплывчатая фигура становилась все меньше и меньше, а затем и вовсе скрылась за поворотом. И вот тогда машина резко остановилась. Меня швырнуло вперед, так как я забыл пристегнуться. Вовремя затормозив рукой, я спас себя от очередных ушибов. — Проваливай, — донесся до меня гневный голос Андрея, когда я, засмеявшись, спросил его, точно ли он умеет водить. Обхватив двумя руками соскользнувший рюкзак и покрепче прижав к себе, я опустил голову. Темные волосы тут же упали мне на глаза, надежно скрывая от его взгляда мое разочарование. Я правда надеялся, что он подвезет меня? — Что ж, попытаться стоило, — бесцветно произнес я и вымучено ему улыбнулся. Он смотрел на меня так, словно я тратил его драгоценное время, словно я снова был пустым местом. И сейчас в его глазах не было и проблеска того, что крылось в самой их глубине. Возможно, там вообще никогда ничего и не было. — Спасибо, что подвез, — потянувшись к ручке, я разорвал зрительный контакт, открыл дверь и, выбравшись наружу, не стал ею хлопать. Это было бы слишком глупо. Не успел я даже отойти, как автомобиль рванул с места. Стараясь не смотреть ему вслед, я накинул рюкзак на плечи и со вздохом поднял глаза к почти потемневшему небу. Наверное, я никогда не пойму, почему меня так ранит все, что делает Андрей Македонский.