Раздевалки, секс и математика

Кенни объявился уже после того, как звонок возвестил о начале первого урока и по совместительству – о том, что время, отпущенное на контрольную работу, с сего момента начало улетучиваться. Стэн, получив свой вариант задания, даже немного расслабился: Кенни мог на урок и вовсе не прийти. Несмотря на все душеспасительные беседы, регулярно проводившиеся мистером Гаррисоном и подробно объяснявшие, насколько важна для дальнейшей жизни хорошая успеваемость в школе… И на вчерашние упорные занятия, после которых Стэну все еще весьма некомфортно было пребывать в вертикальном положении. Он сам порядочно опоздал, появившись в классе перед самым звонком, чем избавил себя от вопросов на тему своего отнюдь не блистательного внешнего вида, да и от любых других разговоров тоже. Звонок прозвенел, стоило Стэну подойти к своему месту. После чего класс притих в некотором напряжении, и мистер Гаррисон, лениво снявшись с учительского стула, побрел между рядами, раздавая налево и направо листы с заданием. Кенни на тот момент в классе не было. Ему пришлось получать свой вариант лично, - когда после краткого стука дверь кабинета приоткрылась, Стэн, почти совсем успокоившийся и даже нашедший в себе силы шепотом обсудить с Кайлом один из аспектов выданного задания, замер на полувдохе… Забыв о том, что собирался писать, о своих расчетах, - что тут говорить, забыв, где и, собственно, зачем он находится. Он не вполне точно знал прежде, что означает выражение «кровь бросилась в лицо», и, как выяснилось теперь, предполагал несколько иное значение данного высказывания, - во всяком случае, кровь на парту не закапала. Он почувствовал, как вспыхнули щеки, как стали горячими изнутри веки, и низко склонился над своим вариантом, когда Кенни прошествовал мимо него, держа в руке свой. Сзади скребанул ножками по полу стул. За что, толкнулась в голову истерическая, бессвязная мысль. Господи, за что, зачем? Стэну понадобилось время, чтобы собраться с духом и выпрямиться. Он заметил, что Кайл удивленно смотрит в его сторону, и попытался улыбнуться, - что-то вроде улыбки у него получилось… вроде бы. Он с трудом заставил себя обратить внимание на работу. Цифры вновь пустились в размеренный танец среди ровных типографских клеток, и, занеся над ними ручку, Стэн безо всякого удивления обнаружил, что ручка дрожит в его пальцах. У него тряслись руки. Его самого трясло, словно в запоздавшем ознобе. И тошнило. Казалось, он слышал, как за его спиной карандаш Кенни скребет по бумаге. И взгляд… Может быть, это ему тоже казалось, но Стэн чувствовал на себе, на своей спине, этот взгляд – как будто на его спину внимательно, не отрываясь, смотрели голубые, как тающие льдинки, глаза Кенни – ясные, с непонятным оттенком горечи среди переливающихся искорок насмешки. Кенни… Сердце стучало в груди – частыми, глухими ударами. Кенни. Ручка выскользнула из влажных пальцев и покатилась по крышке парты, - от звука, с которым ее пластиковый корпус стукнулся об стол, Стэн подскочил на месте. … Как он будет сдавать нормативы, Стэн не представлял совершенно, - между математикой и физкультурой перерыв составлял всего ничего, и его состояние за эти десять минут не подало никаких надежд на улучшение. То, что его трясло теперь не так откровенно, Стэна не обнадежило. Учитывая, с каким трудом он встал со стула, чтобы сдать работу мистеру Гаррисону, интенсивные физические упражнения явно были ему не по силам. Он подумал, что теперь его успеваемость претерпит некоторые изменения, - хотя контрольная была сдана дописанной, Стэн очень сомневался в правильности ее написания, поскольку с момента появления Кенни в классе он, кажется, стал соображать намного хуже, чем обычно. Ну и физкультура. Позор – получить низкую оценку по физкультуре, но, простите, на какую еще оценку можно сдать норматив, когда не держат ноги? Удручающее самочувствие Стэна, конечно, не прошло незамеченным для Кайла. Кайл весьма настойчиво порекомендовал обратиться к школьной медсестре за освобождением. Аргументы он привел, в общем-то, разумные, хотя они Стэну и не требовались, - он и сам прекрасно осознавал, что не сможет заниматься. Но, тем не менее, в медкабинет он не пошел. Несмотря даже на то, что Кайл только что не подталкивал его в нужном направлении. Отправиться к медсестре и отпроситься с урока – а то и с уроков – было проще всего, и оснований для неудачного завершения сего предприятия не возникало. Вот только в сложившейся ситуации это стало бы малодушным проявлением трусости. Он же пришел в школу, хотя ему разрешено было остаться дома. Как будто это далось ему легко. Так что же, теперь он просто сбежит? Какая разница – чуть раньше или чуть позже? До раздевалки он доплелся еле-еле, едва не пошатываясь, побледнев при этом так, что Кайл забеспокоился уже всерьез, и даже Картман удостоил его вопросом, не наткнулся ли Стэн в темном коридоре на Баттерса. После чего они с Кайлом долго – до самого звонка – переругивались, говоря о Баттерсе что-то такое, отчего все вокруг веселились неимоверно. Стэн, впрочем, не знал, что веселого было в их привычной ругани, - он не слушал ни того, ни другого. Никто, похоже, не заметил, когда на выходе из класса Кенни столкнулся с ним – случайно, в этом сомневаться не приходилось, - и они встретились на миг глазами. И прежде, чем Стэну стало совсем дурно и он протиснулся мимо Кенни в коридор, он увидел – или ему примерещилось? – растаявший лед этих голубых глаз, приоткрывшиеся, словно для вопроса, губы… и слабый румянец на щеках, почти скрытых тусклым темным мехом. … - А это еще что у тебя? На него смотрели, но Стэн это понял не сразу. Он как раз снимал футболку, а это было делом не из легких – поднять руки казалось изощренным издевательством над собственным телом. Мышцы не просто ныли – они отказывались выполнять сие простое действие, припоминая ему вчерашний вечер, и довольно длительное время – во всяком случае, более длительное, чем требуется для снятия футболки, - Стэну было без разницы, смотрят на него или нет. - Ты о чем? – незаинтересованно отозвался он, когда футболка наконец неясным комком осталась у него в руках. Примерно в середине вопроса до сознания Стэна дошло, что Кайл смотрит на него, - чуть сощурив глаза, с недоверчивым выражением на лице изучает нечто на его обнаженной груди. Кайл и еще несколько мальчиков, переодевавшихся поблизости и привлеченных его вопросом, - голос у Кайла до сих пор был звонкий, слышно его было на всю раздевалку. Заданный вопрос внезапно показался Стэну ужасно глупым, хотя он не вполне понимал, отчего. - Вы что? – растерянно спросил он. Стоять под пристальными взглядами одноклассников голым по пояс было очень некомфортно. Даже несмотря на то, что добрая половина класса, и Кайл в том числе, были одеты примерно так же, а кое-кто и вовсе стоял еще в одном белье. На них-то никто не пялился. - Это… засосы, что ли? Кайл оторвался от созерцания его груди и недоуменно посмотрел Стэну прямо в глаза. Стэн почувствовал, как все внутри его холодеет, словно стенки грудной и брюшной вместе с ней полостей покрываются колючей изморозью. Он крепко вцепился в футболку, которая моментально прильнула к его ставшими мокрыми ладоням… Не зная, что и как ему ответить на этот прямой вопрос. И на взгляд Кайла, - с нотками недоверчивости, удивленный, но уже почти обиженный. Он забыл. Нет, не так, - он и не думал о следах, которые Кенни оставил на его теле, об этих мерзких темно-красных пятнах, так выделяющихся на фоне его светлой кожи. Все мысли до сих пор были заняты другим – тем, что болело, что давало о себе знать, а множественные – Господи, их же много, он же весь покрыт ими, будто крупной сыпью, - кровоподтеки, раскрашивающие его шею и грудь, не проявляли себя никоим образом, и он забыл о них, едва надел вчера пижамную куртку… Господи, но это ведь совсем не то, о чем можно забывать. Совсем не то. - Так вот с чего ты себя вчера плохо чувствовал, - протянул Кайл, и в голосе его прозвучал несвойственный ему холодок. Тут не на что было обижаться – уж Стэну-то это было доподлинно известно, - но Кайл не знал этого… И, конечно, он был обижен. Раньше его. Не сказал. Соврал. Стэн понимал все его причины – понимая, что сам бы отреагировал похожим образом… Если бы с Кайлом в самом деле случилось то же, что, по его мнению, случилось со Стэном. - Это не то. – У него не было сил даже придать своим словам убедительность. Почему правда тоже нуждается в том, чтобы звучать убедительно, несмотря на то, что она правда? Это выглядело просто безнадежным; нормальному человеку не придет в голову, что его изнасиловали, а Кайл был нормальным человеком. Кайлу же не нравился Кенни. – Ты ошибаешься. Кайл раскрыл глаза – широко и с явным раздражением. - Размолвка между нашими голубками, - промурлыкал Картман, придвинувшись поближе к ним. При этом ему пришлось немного растолкать заинтересованное собрание вокруг, но Картман из вежливости сделал вид, что они не доставили ему никаких неудобств. И не так уж и много усилий ему понадобилось приложить, чтобы расчистить себе место возле Стэна, - не обращайте внимания, пожалуйста, что за пустяки! - Кайл, ты что, ревнуешь? Обидно, что не ты Стэна разукрасил? – сладко пропел он, положив Стэну руку на плечо. Стэну неприятно было это прикосновение, но сил сбросить руку Картмана у него не нашлось, - он замер, чувствуя, что, кажется, вот-вот лишится сознания, и не понимая, почему, как, откуда Картман мог узнать, что происходило в его комнате прошлым вечером под видом занятий математикой. Да за что же все это ему одному? - Да пошел ты, Картман, - оскорбленно огрызнулся Кайл. – Хватит нести чушь! - Тебе просто завидно! – осклабился Эрик и крепче притиснул к себе Стэна, - у Кайла просто зубы свело от этой его улыбки, это даже со стороны было видно. – Стэн тебе изменил, придется смириться с этим фактом... Причем смотри, Кайл, - даже не с Вэнди, иначе она бы уже всем вокруг об этом растрепала. При имени Вэнди Стэна бросило в холодный пот. Его снова зазнобило, и он с трудом удержался от того, чтобы не прислониться к плотному и надежному боку Картмана. Что же он несет. Зачем он об этом говорит. Зачем, мать вашу, он об этом говорит? О Вэнди. О том, что он с Кенни… - Нет, ты настолько плох, что даже Баттерс оказался лучше тебя! Они с Кенни… - Что? Я? – изумленно пискнул Баттерс из-за спины Кайла. - А я же говорил тебе, Стэн, что не следует оставаться с Баттерсом в темных коридорах! – наставительно изрек Картман, обращаясь уже непосредственно к Стэну. Стэн непонимающе уставился на него, - внутренности его, похоже, окончательно сошли с ума, и он теперь даже не мог различить, то ли тошнит его, то ли нет, и каким чудом он еще умудряется стоять на ногах под неожиданно и неосознанно накатившей волной смешанного с удивлением облегчения. - Заткнись, Картман! – разозлился Кайл. – Думаешь, это смешно, жирная задница? - Все же знают, что Баттерс у нас пи****с! – проигнорировал его Эрик и обличительным, нарочито театральным жестом указал на Баттерса, сжавшегося в комок под лавиной подозрительных взглядов. Кое-кто отступил в сторону, чтобы не стоять рядом с ним. – Ахтунг! Он уже до Стэна добрался! В груди у Стэна что-то дрогнуло и оборвалось. За спинами одноклассников открылась и закрылась дверь. - Пи****с! Кенни недоуменно оглядел раздевалку, полуголых ребят, полуголого, бледного, как бумага, Стэна с рукой Картмана на плече, и отвернулся от всего этого безобразия, чтобы повесить на крючок свою оранжевую куртку. … Как-то так получилось… Хотя нет. Получилось вовсе не как-то так, а вполне понятным образом. После звонка раздевалка постепенно опустела, - все раздевалки пустеют после звонка на урок, и у этой не нашлось повода, чтобы стать исключением. Остался только Стэн, потому что он замешкался с одеванием, а потом чрезмерно долго завязывал шнурки на кроссовках. При обычных обстоятельствах его непременно ждал бы Кайл, нетерпеливо постукивающий ногой по выцветшему линолеуму, но сегодня Кайл не стал делать ничего подобного и удалился в сторону зала, недовольный и надутый. За Кайлом с отвратительной слащавой улыбкой последовал Картман, а после и Баттерс, красный, как помпон на Стэновой шапке, и явно смущенный неожиданно открывшейся ему подробностью его же личной жизни. Так что вполне закономерным вышел тот факт, что в пустой раздевалке остался Стэн… И Кенни. - Значит, Баттерс? – шепнул Кенни. Нужды шептать здесь не было – вряд ли в зале могли их услышать, но приглушенный голос почему-то звучал на удивление уместно. Самое то, когда тебя зажимают между шкафчиком для одежды и мусорным ведром, а ты даже не можешь существенно возразить из-за слабости и растерянности. – Какая же ты шлюшка… У Стэна внутри все заныло от осознания такой жуткой несправедливости. Все, что происходило с ним в последние сутки, было несправедливо. Неправильно. Чем он заслужил все это, - такое обращение… такие слова, в конце концов? Ничего еще не успело произойти по его воле, но доставалось за все почему-то ему – именно ему, хотя он-то ни во что подобное ввязываться не собирался и хотел всего ничего, - просто молча любить, как бы банально это ни звучало. Черт возьми, как же это… Как же это обидно, по-детски обидно, только что не до слез. Он поднял голову, взглянул на Кенни, - в ярости, но какой-то безнадежной, словно понимающей, что выхода ей все равно не представится. Кенни стоял, слегка наклонившись к нему, уперевшись ладонями по обе стороны от его головы, и в глазах у него под длинными светлыми ресницами поблескивали нехорошими огоньками прозрачные голубые льдинки. - Тебе что, мало было вчерашнего? – прошептал Кенни, склонившись ниже. При желании он мог бы дотронуться кончиком носа до носа Стэна, а потом и поцеловать его. Если, конечно, такое желание у него было. – Баттерс… Ты же говорил… Он все-таки коснулся Стэна – его губы коснулись пересохших Стэновых губ, и, хотя Стэн отчаянно попытался убедить себя, что ему это противно, что он этого не хочет и что его бесит подобное обращение, он только глубоко вздохнул и замер, полуприкрыв глаза и слушая свое бьющееся сердце. Дыхание Кенни на этот раз было свежим, чистым… и в нем не было ничего противного. Чисто с физической точки зрения. - Зачем, Стэн? – Кенни чуть отстранился. Что-то новое появилось в его глазах – что-то неуверенное, мерцающее. Грустное. Наверное, это и разозлило Стэна окончательно. Какое право грустить имеет Кенни – Кенни, который так с ним поступает? - Зачем? – Он толкнул Кенни в грудь и целое мгновение чувствовал, как его ладони упираются в выступающие ребра под торчащими в вырезе воротника ключицами. Кенни отшатнулся назад, неловко отступил, наткнувшись на скамью; Стэн испытал какое-то мрачное удовлетворение, когда Кенни чуть не упал, и вместе с тем почувствовал, как растет в нем это непонятное ощущение тоскливой горечи. - Затем! Не издевался я над тобой! – Стэн с трудом перевел дыхание, прерывающееся то ли от гнева, то ли от волнения, то ли и от того, и от другого вместе. – Параноик! Откуда мне было знать, что ты пи****с, а? Скажи, откуда? Он облизнул губы и скривился, ощутив во рту привкус губ Кенни. Зачем? Нервы у него сдали, совсем, окончательно, - не зачем, а почему, и вот почему вчера он говорил это! Бросил в спину Кенни, когда тот уже повернулся к нему спиной, эти три слова, - да не бросил, не нужно врать, выдохнул еле-еле, ни голоса, ни сил у него к тому времени уже не осталось. Простые слова, которые ему жизнь испортили капитально. - Баттерс… да при чем тут он? Нравился ты мне! Понимаешь? Нравился! Стэн смолк, задохнувшись. Футболка на нем была влажной от выступившего на коже холодного пота. Кенни смотрел на него и молчал. Из-за свободной футболки он выглядел еще более худым, чем обычно; он стоял в неудачной позе, так и не выпрямившись после того, как Стэн его толкнул, и челка рваной волной упала ему на лицо, почти закрыв щурящиеся, словно внезапно ставшие близорукими, глаза. - Не приближайся больше ко мне, - хрипло прошептал Стэн и отвернулся. … А потом Кенни умер. Вот тут действительно можно сказать – как-то так получилось, и здесь сложно было бы найти какую-то логичную закономерность. Когда Стэн вышел в зал, хмуро раздумывая, что сейчас порадует одноклассников видом алого пятна на светлых спортивных шортах, потому как пострадавшее вчера место после стычки с Кенни заболело сильнее и вполне вероятно было возобновление кровотечения, - так вот, когда Стэн вышел в зал, класс, разбившись на команды, лениво изображал игру в баскетбол. Он встал в стороне и столь же лениво, дабы не выделяться в глазах преподавателя из общей массы, изобразил из себя запасного игрока, ждущего момента, чтобы вступить в игру. Кенни появился в зале спустя некоторое время после него и не успел даже пересечь зал. Стэн не видел, кто бил по мячу. Это вполне мог быть и Кайл, - он был лучший из всего класса, и у него всегда были сильные подачи. А мог быть и кто-то другой. По сути, не так уж это было и важно, - то, что случилось, являлось случайностью, трагической, но ничьих намерений в себе не несущей. Тяжелый баскетбольный мяч завершил траекторию своего полета, врезавшись со всей скоростью Кенни в лоб. После он с глухим ударом шлепнулся на пол и чуть откатился в сторону, как будто стесняясь того, что произошло. Кенни шатнуло назад, но не так, как в раздевалке, когда Стэн его толкнул, - это была попытка сохранить равновесие, уже бессознательная и не имеющая шансов на благополучное завершение. Удар был такой силы, что корпус Кенни отклонился назад, - белая футболка натянулась на его груди, очертив тенями ребра, - и удержать равновесие у тела Кенни не получилось. Выгнувшись, он упал на спину, прямо на грубо окрашенные доски пола, одна из которых давно уже была сломана и торчала над четырехугольной щелью куцым огрызком, щерящимся в потолок острыми, как иглы, щепами. Конечно, она была огорожена – опасную зону четко обозначали три ярких оранжево-полосатых конуса, расставленных вокруг. Вот только мало чем эти конусы могли помешать падающему между них телу. Если бы Кенни упал на нее ребрами, на память ему остались бы только болезненные, все в занозах царапины, да порванная футболка. Но мягкий, не защищенный костью бок, участок между реберной дугой и костями таза, принял ее всю, сдавшись практически без боя и моментально залив все ближайшее к Кенни пространство морем вылившейся через образовавшуюся дыру крови. Это произошло быстро, - до класса не сразу дошло, что, собственно, у них на глазах только что случилось. Потом кто-то из девочек взвизгнул. Это прозвучало сигналом к выражению эмоций, - класс грянул на весь зал, а может быть, и на всю школу, наполнив повисшую было в зале тишину испуганными криками, всхлипами, визгом. Абсурд. Дикость. Стэн в шоке смотрел, как растекается по полу кровавая лужа. Такого не бывает. Такого просто не может быть. Его трясло. Между собирающимися вокруг одноклассниками он подобрался ближе к Кенни. В ноздри ударил удушающий запах свежей, теплой крови. Он стал еще сильнее, когда Стэн опустился рядом с Кенни на колени, - просто упал, плохо соображая, что происходит, но ясно чувствуя приближение чего-то реального и страшного. По сравнению с этим предчувствием такими глупыми, надуманными, нелепыми выглядели его недавние страдания, и он едва не расхохотался - разумеется, виноваты были нервы, когда еще он так близко был к срыву? – при мысли о том, какую боль испытывает сейчас Кенни, как ничтожна была его собственная боль в раздраконенной заднице, и что такое несколько капель крови на ковре по сравнению с этим океаном? Глаза у него горели, вся кровь – опять кровь – отхлынула от лица, оставив кожу смертельно бледной. Смертельно. Вот оно, это слово. После всего, что произошло. После всего… Он заглянул в лицо Кенни. Его пробрала дрожь при виде голубых глаз, которые еще несколько минут назад смотрели на него с грустью, в которых он видел столько насмешки, - в одном зрачок расползся на всю радужку, превратив ее в бездонный черный колодец... Глаз, таких выразительных прежде, а теперь слепо и безразлично уставившихся из-под полуопущенных век то ли на него, то ли на высокий потолок над его головой. Страшных, неподвижных глаз, которые он любил… - Господи, - вырвалось невольно у Стэна. Кенни неровно, поверхностно дышал, приоткрыв рот, так что Стэну видны были тускло поблескивающие зубы; его длинные пальцы, сжавшись на мгновение в луже крови, расслабленно легли на невидимый под кровью пол. - Господи, они убили Кенни… Он смотрел на красные от крови пальцы, и что-то рвалось у него внутри, заполняя внутренности горячей, не вполне осознанной пока болью. - Сволочи! Кто-то дотронулся до его плеча, и Стэн, вздрогнув, быстро поднял руку, чтобы сжать ею холодную ладонь Кайла и обрести в этом хоть какую-то опору для своего шатающегося, расплывающегося, умирающего мира. … Он думал, что будет переживать из-за Вэнди; он, собственно, и переживал, смущенный чувством вины и некоторого стыда, не вполне уверенный, насколько изменилось его отношение к ней. Но лишь до того, как это случилось. А теперь, когда Кенни умер, Стэн оказался просто неспособен к каким-то посторонним переживаниям. Он был в шоке; он был невероятно подавлен. Ему казалось, что при определенном взгляде на положение вещей он должен даже испытывать какое-то облегчение, что со смертью Кенни он получит свободу, - звучит, конечно, пафосно, но ведь вместе с девственностью он лишился и пресловутой свободы, обретя взамен подчиняющий страх. Страха больше не было. Только не мог Стэн заставить себя посмотреть на ситуацию с другой стороны. Не мог, и все. Вместо страха пришло иррациональное чувство собственной вины. Он был повинен в случившемся, возможно, лишь отчасти, и убедить себя в обратном даже не пытался. На фиг такую свободу. Ему сложно было воспринимать происходящее вокруг настоящей, ощутимой реальностью; он был потрясен тем, что в этой реальности нет больше Кенни, и какая-то часть его отказывалась верить в ее существование. Стэн пребывал в состоянии, напоминающем полусон, когда Вэнди решила выяснить свои с ним отношения. Он не признался, кто оставил на его теле эти засосы, - по правде говоря, большей частью он молчал во время разговора, который для Вэнди был явно тягостным и болезненным, и не испытал особых эмоций, когда разговор закончился. Разве что сожаление. Легкое. А Вэнди плакала – не хотела плакать, сердито смахивала слезы с щек, но они все равно текли. И Стэн не сказал ничего, чтобы хоть как-то ее утешить. … - Что? – переспросил он, решив, что ослышался. – Мам, что ты сказала? Миссис Марш посмотрела на него с удивлением. И с некоторой озабоченностью, - хотя в последнее время она почти всегда смотрела на него с озабоченностью, и ничего нового в этом не было. В последнее время на него все смотрели озабоченно, ибо слишком уж выразительно выглядели оттененные черными волосами тени под глазами и подчеркнутая этими тенями бледность его лица. - Миссис Маккормик попросила тебя сходить к Кенни. Ему сейчас нужна поддержка друзей, а вы с ним так подружились… - Сходить к Кенни? – Нет, слышал он это совершенно ясно. И то, что он это слышал, отказывалось укладываться в его сознании. Как он может сходить к Кенни? Да еще и поддержку ему оказать? Кенни же… - Стэнли, дорогой, - неуверенно позвала мать. – Может быть, ты заодно сам к врачу сходишь? Ты такой бледный стал… Кенни же?.. - Мам! – Стэн выпрямился на стуле, через стол глядя на мать. – Кенни, он ведь… - К нему уже пускают, - отозвалась миссис Марш, отвернувшись от его испытующего взгляда к раковине. – Это было всего лишь сотрясение, сильное, правда, но теперь ему лучше… Мне так жаль, Стэн, я понимаю, что ты за него переживаешь… Стэн поймал себя на том, что стягивает со стола скатерть, вцепившись в нее пальцами, и торопливо убрал руки. - А… - Я как представлю, что на его месте мог оказаться ты… - Миссис Марш отвернула кран и слегка заглушила собственный голос шумом льющейся на грязную посуду воды. – Ох, Стэнли. Безобразие у вас в школе творится - виданное ли дело, ребенок чуть не погиб! Доски из пола у них торчат – там ремонт лет сто не делали, не меньше… Сильное, но теперь лучше. Чуть не погиб… Чуть. Так он… У Стэна перехватило дыхание. Он не чувствовал даже биения собственного сердца. Руки на коленях сжались, до боли впиваясь пальцами в кожу под джинсовой тканью. - Мы с миссис Брофловски будем писать жалобу… Уверена, миссис Маккормик тоже подпишет – ее сын же пострадал… Пострадал. Чуть не погиб. Так он… Он живой? Кенни? Живой? Сердце стукнуло, и от этого удара в груди Стэна как будто начало распространяться смутное тепло – такое робкое и нежное, что ноющая под ребрами боль даже не сразу сообразила, что ей пора уходить. … Стэн вздохнул. Выдохнул. Его мучило странное ощущение связанного с желанием нежелания; ему невыносимо хотелось наконец открыть дверь, но что-то в нем упорно этому сопротивлялось. Может быть, из-за тягостного чувства вины. Может быть, из-за смутного чувства стыда. Может быть, просто боясь того, что он мог увидеть за этой дверью. И того, что, наверное, он должен был за этой дверью сказать. Если бы Стэн еще знал, что теперь ему говорить, было бы просто отлично. Он переступил с ноги на ногу и неуверенно потянул руку к облупившейся ручке. Опустил со вздохом, сжал зубы, раздраженный своей же собственной нерешительностью. Ну когда он был таким трусом? Когда он успел таким трусом стать? Стэн хмуро взглянул на свою непреодолимую преграду, и дверь, которой еще десяток минут назад должны были поднадоесть его пристальные взгляды, взяла инициативу на себя, - медленно шевельнула ручкой, заставив Стэна вздрогнуть и отшатнуться назад (а заодно и по неизвестной причине залиться краской, такой же ярко-красной, как и помпон на его шапке - который уже упоминался в похожем контексте и прекрасно перенес это испытание), и со сдавленным скрипом открылась. Из-за двери вырулила медсестра – если бы Стэн не был занят мыслями иного характера, он бы с подростковым смущением отметил, что очень даже симпатичная, - и с вежливым, но равнодушным, служебным интересом взглянула на него. Я выгляжу, как идиот, удрученно подумал Стэн, со своим красным лицом и вытаращенными глазами. Просто идиот. Почти натуральный. Он подавил нервный смешок. - Вам подсказать что-нибудь, молодой человек? – осведомилась медсестра с прохладной улыбкой человека, которому по роду деятельности приходится ежедневно и помногу профессионально общаться с другими людьми. Стэн с неожиданной отчетливостью увидел иглы шприцев в защитных колпачках, застенчиво выглядывающие из кармашка на ее халате, - и, хотя к уколам он в общем-то был равнодушен, его пробрала дрожь при осознании этой детали. - Я пришел к другу, - после некоторого замешательства пояснил Стэн, - девушка терпеливо подождала, не пытаясь ускорить неспешную реакцию на свой вопрос. – Кенни Маккормик, он тут должен быть. В этой палате. Должен быть. С сотрясением. Ну а если его здесь нет – тогда что? Его целых двое суток не было. Совсем. Медсестра поправила завернувшуюся манжету на белоснежном рукаве. Использованные шприцы с остатками препаратов и каплями чьей-то крови странно не сочетались с его ослепительной, режущей глаза чистотой. - Место вашего друга у окна, - вежливо проинформировала она. - Постарайтесь не сидеть долго – не стоит пока утомлять его. - Ээ… - выдавил из себя Стэн, не представляя толком, что он хочет сказать этим глубокомысленным замечанием. – Ладно. Хорошо. Девушка открыла пошире дверь и прошла мимо него, обдав Стэна неприятным, несвежим запахом какого-то из своих лекарств. … Стэн не представлял, как ему начинать разговор. Совершенно. Надежда на то, что он успеет придумать что-нибудь за те несколько секунд, которые понадобились ему, чтобы дойти до кровати Кенни, была ничтожно мала, и брать ее в расчет абсолютно не стоило. Тем более, что она, как и следовало ожидать, не оправдалась. В голове вертелись какие-то дурацкие предложения. Вроде «Привет, как дела?» или «Как самочувствие?», и даже несколько пренебрежительное «Мама велела тебя навестить, ты не против?». Вопросы, конечно, были делом нужным и довольно-таки важным, и Стэн на самом деле был бы не против узнать, как Кенни чувствует себя после того, как ему в лоб влетел тяжеленный мяч, - особенно его заинтересовала эта тема при виде роскошного кровоподтека, ярким пятном темнеющего под светлой челкой Кенни. Но только это все-таки были не те вопросы. Кенни посмотрел на него из-под своего кровоподтека. Взгляд его был на этот раз вполне осмысленным; задумчивым даже. Встретившись с ним глазами, Стэн неожиданно для себя почувствовал удивительное облегчение, словно какие-то смутные страхи в его подсознании не реализовались в действительность… И радость. Черт возьми, как же он был рад видеть Кенни – пусть побледневшего, пусть с невероятным синяком посреди лба («Все же знают, что Кенни у нас Гарри Поттер!») и со следами от капельниц на руках, зато с одинаковыми зрачками и – живого. - Привет, - произнес Стэн слегка смущенно. За его спиной заскрипела дверь. Он обернулся, чуть не подпрыгнув от неожиданности, - сосед Кенни по палате вышел в коридор. Может, в туалет, или покурить, важным это не было. Они опять остались вдвоем. До сих пор каждый раз, когда нас оставляли наедине, нам обоим становилось от этого все хуже, заметил про себя Стэн и вздохнул. На этот-то раз что будет? - Привет, - негромко отозвался Кенни. На фоне белой наволочки его волосы выглядели не золотистыми, а скорее рыжеватыми – совсем чуть-чуть, мягкого такого оттенка лучей послеполуденного солнца. Он уселся на кровати и кивнул Стэну, чтобы тот садился тоже. Вариантов, в сущности, не было: иные предметы мебели поблизости отсутствовали, а стоять дальше у Стэна просто не было сил, - ноги ощущались как-то сомнительно и явно мечтали в один прекрасный момент взять и подогнуться. Он осторожно присел на край кровати и плохо слушающимися пальцами расстегнул куртку: в палате было жарко. А может быть, это являлось особенностью его личного состояния, и больничный климат здесь был не при чем. Кенни молча следил за его рукой и поднял глаза к лицу Стэна, когда он вновь заговорил… - Кенни, я… …и тут же прервался. Что я, спросил Стэн сам у себя. Что ему теперь говорить? О том, что он сожалеет? О своем чувстве вины? О непонимании, возникшем между ними и приведшим сюда, в больничную палату, на эту койку у окна? Что говорят в таких случаях другие? Попадают вообще другие в такие случаи?.. - Я… О том, как выворачивались наизнанку все внутренности, - это ведь не метафора, это в самом деле так, у него даже глаза болели, хотя он не плакал, - очень старался не плакать, по крайней мере… Даже Спарки чувствовал, - и, хотя он и старался помочь, тычась мокрым носом в холодные руки Стэна и заглядывая ему в лицо своими умными карими глазами, Стэну лучше не становилось, - об этом сказать? Или – что не может быть изнасилование решением для спорных вопросов, что не имел Кенни права так поступать с ним, что… Рука Кенни легла на его плечо, и он вздрогнул от этого прикосновения, словно от удара током. Кенни улыбался, глядя на него, - улыбался искренне, радостно, без тени издевки или чего-то еще в том же роде, - а на его бледных скулах расцветал мягкий розовый румянец… Стэн, растерянный и смущенный, вспомнил встречу в раздевалке, с которой и начались все его проблемы, - насколько все это было похоже, только улыбка Кенни теперь была шире и более открытой. Глаза он прищурил точно так же, поставив домиком светлые брови, и в уголках глаз точно так же появились тоненькие добродушные мимические морщинки. А потом он потянулся к Стэну – медленно, не сводя с него внимательного взгляда, как будто ожидал, что его оттолкнут, и старался предвосхитить этот момент. Но Стэн не оттолкнул, и он не стал отворачиваться, когда Кенни вплотную приблизил лицо к его лицу, и, только тогда опустив свои светлые ресницы, нашел губами его губы. В этом поцелуе было все. Томная ласка сожаления; смущенное признание неправоты; был отголосок боли, когда Кенни порывисто прижался к Стэну, углубляя поцелуй; была смиренная просьба о прощении. Стэн обнял его в ответ, почувствовав под тонкой футболкой плотную повязку, и закрыл глаза, не думая уже ни о чем и нежными касаниями губ, языка соглашаясь, признавая, прощая, наслаждаясь каждым мигом их соприкосновения, каждым движением, самым незначительным проявлением значительного чувства. … После трехдневного отсутствия он появился в школе, весь в несвойственном ему радостном возбуждении, которое, судя по всему, весьма благоприятно повлияло на его внешний вид. Во всяком случае, раньше он не замечал, чтобы девчонки так заглядывались на него, да, сказать по правде, и сейчас Стэн не особо обращал внимания на это дело. Вот что его не волновало совершенно, так это одноклассницы с их полунахальными, полузастенчивыми взглядами и близким к сумасшедшему хихиканьем. Картман, впрочем, без внимания поведение женской половины класса не оставил; он еще не готов был отойти от темы любовных похождений Стэна. Его новым предположением стали проститутские («О, а вот и наша шлюшка!») наклонности, которые, конечно, были у Стэна в наличии, и именно этим объяснялись как популярность Стэна среди девочек, так и засосы, продемонстрированные им в раздевалке перед уроком физкультуры. Для Баттерса эта версия событий стала подлинным избавлением. Своими издевками по поводу гомосексуальности Картман довел его до того, что Баттерс в самом деле начал подозрительно коситься на всех проходящих мимо представителей мужского пола, не зная точно, что ему должно с ними делать, но будучи в нетрадиционности своих взглядов твердо убежденным. Ему хотелось поговорить с Кайлом и все ему объяснить; Стэн был почти уверен, что Кайл поймет его, но набраться храбрости, чтобы завести эту тему, он пока не мог. Кайл, впрочем, ничем не давал понять, что его тревожит причина недавней обиды. Он с искренним сочувствием отнесся к переживаниям Стэна по поводу болезни Кенни и даже предложил вместе сходить в больницу, - совсем как если бы это случилось раньше, до их размолвки. Это был типичный для него дружеский жест, давший Стэну понять, что он прощен. В сущности, прощение мало облегчало душевные терзания Стэна, - не хотелось ему скрывать что-то от Кайла, и, тем более, не хотелось ему врать. Кайл присутствовал при его беседе с Вэнди. Вернее, при беседе Вэнди с ним. Она долго что-то говорила о том, что у каждой пары случаются сложные периоды, которые нужно просто пережить. Что отношения должны строиться на доверии, а не на лжи и скрытности. Что отчасти и она виновата в случившемся. Что измена Стэна многое ей открыла… она попытается разобраться в себе и в своих чувствах, а пока им нужно отдохнуть друг от друга. Нет, ни в коем случае не разрыв, просто… Просто. Стэн, вначале слушавший ее внимательно, под конец уже только кивал иногда головой, отвлекшись на более интересные мысли: перед тем, как он ушел домой, Кенни шепнул, что на черной лестнице никогда не бывает народа, и ему скоро разрешат вставать с постели… И что второй раз у них будет совсем другой, нежели первый. Стэн и не сомневался в этом. - А ты что думаешь по этому поводу? – спросила с придыханием Вэнди, утомленная своим же монологом. Ее глаза смотрели на Стэна почти умоляюще – темные и словно бархатные. На сей раз она не заплакала, и Стэн был благодарен ей за это. Кайл еле слышно хмыкнул, явно впечатленный разворачивающейся при нем мелодрамой. Стэн подумал, что виновата Вэнди во всем. В конце концов кто, как не она, отправил его в раздевалку как раз в тот роковой момент, когда Кенни вздумалось завязать в гордом уединении шнурки. Он даже хотел сказать ей об этом, но подумал еще раз - о шелестящем шепоте Кенни, о его обещании, - и не стал ничего говорить.