Раздевалки, секс и математика

- Я буду нежен. Прозвучало это на редкость ехидно. Стэн вяло подумал, что у Кенни с ехидством вышел явный перебор. Чуть позже он подумал, что ему совсем неинтересно, что он испытал бы, если бы Кенни заявил «Я буду жесток». Право, Стэну хватило и того, что он ощутил при нежном обращении с собой. Но это было уже после того, как Стэн судорожно выгнулся, всем телом напрягшись, и, чтобы не вскрикнуть, зажал в зубах рукав футболки, зажмурившись при этом так, что заболели глаза. И даже после того, как Кенни не без усилий буквально вдавил свой член в его протестующее тело, расцветив ближайшие мгновения жизни Стэна целой палитрой восхитительных оттенков боли, от которой в глазах то заливало мерцающей красной темью, то откровенно чернело, то вдруг прояснялось – если, конечно, Стэн на тот момент глаза открывал, и наполняло цвета окружающих предметов – в основном, впрочем, это был узор ковра, поскольку сил поднять взгляд у Стэна просто не было, - ослепительной яркостью, придавая их границам режущую зрачки отчетливость, как будто Стэну с его отличным зрением вдруг пришло в голову надеть очки своего очень близорукого дедушки. - Чего зажимаешься, дорогой? – вкрадчиво осведомился Кенни, безжалостно толкаясь в Стэна своим скользким, горячим – раскаленным, если только Стэну это не казалось на фоне его болезненного восприятия, - и твердым ну просто до ужаса – именно до ужаса, с чего ему быть настолько твердым?! – членом. – Ты сам этого хотел. Стэн почувствовал убийственный запах резины и уткнулся носом в рукав футболки, отчаянно жалея, что успел сегодня не только позавтракать, но еще и пообедать как раз перед приходом Кенни. - Думал, я не пойму твоих пошлых намеков? – Его движения становились быстрее, принимая определенный, раздражающий своей механической четкостью ритм. Ощущение скользящего в теле предмета отвратительностью вряд ли могло бы сравниться со всеми мерзостями, которые пришлось попробовать Стэну за всю его жизнь. Впрочем, вряд ли можно было бы сказать, от чего ему делалось хуже – от мысли ли, что его насилуют, или от ощущений, которые он при этом испытывал. Он чувствовал, как при каждом толчке об его зад шлепаются яйца Кенни. Футболка на спине вся промокла, пропитавшись потом, и прилипла горячим пластом к лопаткам. - Или что я спокойно отнесусь к этому? - пропыхтел сзади Кенни. Могло показаться, что он сейчас задохнется. – Думал, надо мной можно стебаться, сколько угодно… - Он обеими руками сжал Стэновы бедра, больно вонзившись пальцами в напряженные мышцы. Стэн сам чуть не задохнулся, когда его заломленная рука обрела нежданную свободу и, словно проснувшись, разом вскипела тысячами впивающихся в нее от кончиков онемевших пальцев до самого плеча тончайших ледяных иголок. … Он изумленно охнул. Не столько, надо сказать, от боли. - Старик… ты о чем вообще? Сдавленный голос Стэна, казалось, разозлил Кенни. Даже, наверное, так, - еще больше разозлил. - Не строй из себя идиота. – Тон ответа он подкрепил мощным движением бедер, заставившим Стэна сжать зубы и вынужденно смолкнуть. – Ты ведь умная сволочь, Стэн. Я не удивлен, что именно ты понял… Понял что, хотел было поинтересоваться Стэн. Когда это он успел что-то понять и с какой стати сам об этом до сих пор даже не догадывался. Его и в самом деле заинтриговал данный вопрос, - очевидно, как раз ответ на него и являлся причиной тому, что ему приходилось коротать время не за математикой, а уткнувшись лицом в ковер и с собственным рукавом, пропитывающимся слюной и кровью у него во рту. Определенно его это интересовало. Если бы не здравый смысл, Стэн бы, пожалуй, даже задал свой вопрос. Кенни задыхался, и слова его звучали отрывисто, обрываясь слогами в самых неподходящих местах. - Но использовать… Как это на тебя не похоже… Это могло бы быть похожим на внезапно обнаружившийся приступ амнезии. Или, на худой конец, банального скучного склероза, - не столь романтично, зато более правдоподобно. Стэн мог бы попытаться вспомнить то, что он, по словам Кенни, понял. И, поняв, как он это использовал, - по словам того же Кенни. Но сам Стэн посчитал это абсолютно для себя лишним, поскольку на память он не жаловался и к тому же был твердо уверен, что в последнее время он вообще мало что понимал, и уж, тем более, использовал. Ситуация становилась все более интригующей; совершенно не к месту Стэну в голову пришла мысль о том, что быть счастливым с тем, кого любишь, по мере развития отношений становится все более и более проблематично. - Конечно, смешно – еще один повод… Голос Кенни звучал зло, с почти болезненной убежденностью в собственной правоте. Голос мазохиста, который извлекает противоестественное удовольствие, расковыривая подживающие раны и, глядя на кровь, сочащуюся из-под содранной коросты, упивается этой зудящей болью. Стэн спросил себя, не почудились ли ему в словах Кенни горестные нотки, которые сам Кенни вряд ли хотел бы допустить в свою отповедь, - и оставил этот вопрос до лучших времен, отвлекшись на более вещественные проблемы, чем посторонние ему горести. - Это же так весело. – Кенни дернул Стэна на себя, насаживая его на свой член, и стиснул пальцы на его бедрах, царапая ногтями кожу. – Правда, Стэн? Я же не ровня вам… Я же нищий. Я родился в доме, где принципиально не бывает денег… Стэн изо всех сил попытался не застонать. - Как говорил этот п*****с Гаррисон – низшее социальное звено? Так, Стэн? – Если горесть и была в его тоне, то теперь о ней остались только Стэновы воспоминания, не внушавшие доверия даже самому Стэну. – Ты ведь у нас примерный ученик… и должен помнить, о чем нам говорили на уроках. Полы куртки Кенни хлопали Стэна по спине и бедрам. Как ему только не жарко, смутно подумалось Стэну. Как он только может продолжать этот кошмар, раз за разом вбиваться в раздраконенное отверстие, скользя внутри уже не столько по смазке презерватива или высыхающей слюны, но по крови, - а что еще может теплыми соплями сползать по ноге, как не кровь, и разве может выдержать такое обращение организм, чтобы остаться после целым? - Я говорю вещи, на которые вы отвечаете: фу, какая гадость, Кенни! И делаю то, о чем вы говорите еще хуже. – Он наклонился к Стэну, прижавшись грудью к его спине, и прошептал ему на ухо, жарким прикосновением языка и губ заставив Стэна дернуться и закрыть глаза. – Для тебя это уже не секрет, правда? Ты ведь уже понял, что я извращенец… Меня ***т в жопу, и мне это нравится. Прямо как тебе, Стэн. Стэн выдохнул сдавленный стон, и пальцы Кенни бесцеремонно пробрались к нему в рот, принеся с собой привкус пота, горький и соленый. … - В следующий раз, когда захочешь, чтобы тебя в******, просто скажи. – Резинка звучно щелкнула, когда Кенни стянул ее с обмякшего члена. На вид он оказался совсем не таким внушительным, каким Стэну довелось его ощутить, но, тем не менее, зрелище розовой головки в белых потеках и окровавленного презерватива в ладони Кенни трудно было назвать приятным и умиротворяющим. - Думаю, не стоит скрывать наши отношения… Разумеется, если ты сам этого не захочешь. – Кенни небрежным жестом отбросил в сторону использованный предмет контрацепции и взглянул на Стэна своими голубыми глазами, - такими же ясными и чистыми, как и тогда, в раздевалке, только с каким-то непонятным, не поддающимся определению выражением. Впрочем, как раз в данный момент Стэн меньше всего был настроен определять оттенки чувств в направленных на него взглядах. Он попробовал натянуть джинсы, забыв, что может испачкать их кровью – очень уж некомфортно было сидеть на полу перед Кенни, выставив напоказ свое поникшее достоинство, - но с сожалением оставил эту идею. Рука так и не хотела его слушаться, и Стэн не в силах был ее в чем-то винить. Он сел прямее, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль и ощущение противной осклизлости между ног, и прислонился спиной к стене, - все, что удалось воплотить в жизнь из его грандиозных планов. - Милый, это было незабываемо, - ерничал Кенни. Стоя на коленях, он смотрел на Стэна сверху вниз, и взгляд его Стэну был неприятен. – Лучший секс… Стэн подумал, что же это за бред такой. … Дернувшись назад, он не достиг ничего, кроме того, что ударился затылком о стену и, зажмурившись от замерцавших в глазах искр, пропустил тот момент, когда Кенни совсем уже прижался к нему и завладел его израненной нижней губой. Конечно, по сравнению с ощущениями в, так сказать, прямо противоположном месте, это было не так уж и страшно, но и мысль о большом удовольствии от данной манипуляции с его губой Стэну в голову тоже не пришла. Ему успела порядком надоесть манера Кенни со всех сторон терзать его измученный организм. Волосы немедленно залезли в глаза, стоило ему разомкнуть веки. Стэн отстраненно подумал, что, должно быть, выглядит он, как последнее чучело, да к тому же еще и истрепанное… ну уж не птицами точно. Сквозь темную дымку челки он, щурясь, прямо перед собой увидел Кенни, - а если конкретнее, его огромные глаза и нос с веснушками, которые отчего-то перестали быть трогательными и умилительными, кончиком разве что не упершийся в нос Стэна. Глаза Кенни обладали чарующей глубиной весеннего неба и стеклянной прозрачностью чистейшего голубого льда; лед этот таял под солнечными лучами горящего внутри Кенни возбуждения, искрился и переливался, и мазутные пятна зрачков посреди озерков льда медленно расширялись навстречу взгляду Стэна, представляя собой зрелище настолько неприятное, что Стэн рад был бы отвернуться, - если бы, естественно, мог это сделать. Он хотел оттолкнуть Кенни, но оказалось, что тот уже позаботился о такой возможности, - и, более того, кисти Стэна уже начали потихоньку неметь, потому что Кенни, не стесняясь, всем весом оперся на них, сжав пальцами Стэновы запястья. Стэн почувствовал себя до омерзения беспомощным, - в особенности после того, как обнаружил, что освободить плохо слушающиеся руки из захвата ему не под силу – конечно, только временно, но время у него было жестко лимитировано, а он в этот лимит явно не укладывался, - и, что было еще хуже, во внезапном приступе страха осознал свою полную беззащитность перед Кенни. Кенни чуть прикрыл глаза – ресницы у него оказались пушистыми и длинными, хотя и очень светлыми, - и ухмыльнулся. Потом медленно выпустил Стэнову окровавленную губу. Стэн успел еще увидеть, как он облизывается – скорее в показном порядке, чем действительно испачкавшись кровью, - прежде чем зажмурился, почувствовав, как тело Кенни прижалось к нему еще ближе, как пальцы Кенни больно сжали его руки, и как язык Кенни, мягко коснувшись его губ, в следующий же момент в жадном поцелуе проник к нему в рот. … - Ты моя шалава, - промурлыкал Кенни, прикасаясь губами к запекшимся от его жаркого дыхания губам Стэна. - Теперь мы можем трахаться, как только захотим, дорогой. - Потом его язык заскользил по шее Стэна, по тому месту, где под тонкой кожей и слоем напряженных мышц как сумасшедший бился Стэнов пульс, и с пояснением высказанной мысли Кенни пришлось немного помедлить. – Ты ведь у нас больше не целочка… Он спустился чуть ниже и осторожно укусил Стэна за шею – прямо над блестящей от пота впадинкой между ключицами. - Ты у нас теперь настоящая шлюшка. Кенни поднял глаза и из-под спутавшейся в неопрятные пряди челки взглянул снизу вверх в лицо Стэна. Стэн очень незаинтересованно подумал, что раньше Кенни казался ему более симпатичным. Даже до того, как они встретились в раздевалке. И что, в сущности, Кенни лучше бы и дальше ходил себе в капюшоне, - можно даже затянуть его еще туже, чтобы и глаз не видно было среди меховых сосулек. - Не забывай об этом, Стэн, - продолжил тем временем Кенни, не подозревая о том, что капюшон с каждым мгновением шел ему все больше и больше. Он снова потянулся к Стэну, невыносимо наваливаясь всем весом на его кисти, и Стэн с возмущением отпрянул, - если, конечно, разумно употреблять данное слово в соответствии с его довольно-таки неловким и удручающе незначительным маневром. Его замутило с новой силой; Стэн даже смутно удивился, с чего вдруг в нем поднялась такая жуткая тошнота. Солоноватая горечь разлилась по языку, и гневные слова, которые Стэн собирался высказать, вместе с наиболее мобильной частью полупереваренного обеда застряли у него в горле, - что, пожалуй, пошло на пользу одному только ковру, и так пережившему за этот вечер несколько нововведений. - Что такое, милый? – Кенни поднял светлые брови в деланом удивлении. … - Стэнли? Дверь скрипнула за спиной. По голой щиколотке дунул сквозняк, словно желая побыстрее сообщить Стэну, что в комнате он больше не один. Почему-то остаться одному сегодня стало намного труднее, чем обычно. Поначалу данный факт даже вызывал у Стэна панику – легкую, но все это было явно ничто иное, как самая настоящая паника, поскольку уединение для него являлось больше необходимой потребностью, чем просто прихотью. Впрочем, это было до того, как им овладело теперешнее странное безразличие – в конце концов нервная система сдалась, устав от чрезмерного напряжения, и отправила Стэна в другую крайность. Ему невыносимо хотелось спать. - Да, мам. Он обернулся, невольно потирая глаза. Танец обнаглевших вконец цифр за решеткой тетрадных клеток как будто отпечатался на сетчатке, чтобы он ни на минуту не забывал о них. - Тебя к телефону, милый. – Миссис Марш подошла к столу и протянула телефонную трубку. Зеленый огонек ожидания ободряюще подмигнул Стэну. – Давай недолго, хорошо? Мне кажется, тебе лучше пораньше лечь сегодня. Это было бы просто здорово, безрадостно подумал Стэн. Просто замечательно, если бы он был уверен, что сможет заснуть, как только заберется в постель… Здесь стоило поставить очень значительного размера вопросительный знак. Некоторое время назад Стэн в своем близком к истерическому состоянии присовокупил бы к нему еще и не меньших габаритов восклицательный, и, в общем-то, основания для того, чтобы сомневаться в собственной способности заснуть, у него были достаточно веские. Его трудно было назвать личностью нервной и истеричной. Пожалуй, если бы он страдал чем-то в этом роде, пережить случившееся ему было бы легче, - по крайней мере, Стэн знал бы, как на это реагировать. Валяться в кровати, вертеться без сна, сминая неприятно теплую простыню, и в темноте комнаты переживать все заново. Что может быть хуже? Теперь-то? В принципе, была еще одна причина, но при матери размышлять о ней ему было совсем уж неловко. Она не заметила пятна на ковре… Хотя Стэн видел его даже сейчас, глядя ей за спину, - конечно, он попытался оттереть кровь с ворса, но расхваленный на всех каналах порошок, броской упаковкой обещавший избавить Стэнову жизнь от пятен вообще любого происхождения, спасовал перед свидетельством анального изнасилования. На ковре остался весьма заметный при желании след. Ему не хотелось, чтобы подобные следы оставались и на белых простынях, где они непременно были бы обнаружены, - и в случае простыни вряд ли прокатит пожатие плечами и предположение, что это, наверное, Спарки опять схватил на улице какую-нибудь дрянь и избавился от нее в самом подходящем, по его разумению, месте. Особых надежд на туалетную бумагу Стэн не возлагал. Крови вытекало немного, но нежная текстура бумаги с невероятным яблочным запахом не выдерживала и этого. Он не стал опускаться до налета на запасы гигиенических принадлежностей, принадлежащие сестре, и не нужно думать, что повод проявить благородство заключался лишь в мужской гордости, - основным соображением, говорящим против, являлось нежелание пародировать уже произошедший акт… и боль. Вот чего Стэну не хотелось точно, так это тревожить настрадавшийся тыл, - а это произошло бы непременно, как только Шелли обнаружила бы последствия его вандализма. Он взял телефон очень неохотно, - настроения разговаривать с кем-то не было никакого. Он подумал, что не так уж это и удивительно. По крайней мере, в его случае. … - Чувак, что там у тебя произошло? Стэн вздрогнул и открыл закрывшиеся было глаза. Внутри, где-то под ребрами, разом все похолодело, и сжавшиеся на пластиковом корпусе телефона пальцы моментально стали мокрыми. Только не надо говорить, что об этом уже знает весь город. Не надо. Пожалуйста. Кенни же сказал… - Мама сейчас разговаривала с твоей мамой. Ты, оказывается, так плохо себя чувствуешь, что, наверное, завтра даже в школу не пойдешь, - сообщил недовольно Кайл. С оттенком некоторого сарказма, однако большей частью в его голосе звучало беспокойство, - и это было нормально. Они были друзьями, и это было нормально. Ненормально было только то, что Стэну сначала нравился Кенни, а потом Кенни трахнул его, разлив по ковру озерцо алой крови. А остальное… На Стэна накатила теплая волна облегчения. Хватит накручивать себя. Ни о чем Кайл не знает. Кенни же сказал. Чтобы занять мелко подрагивающую руку, он зашелестел страницами тетради, рассеянно наблюдая за тем, как скачут по бумаге бесконечные числа. - Чем вы таким с Кенни занимались, а? У него болело все тело. Даже кончики пальцев, не говоря уже о других его частях. Он снова почувствовал нервную дрожь, хотя сто против одного можно было смело ставить на то, что Кайл даже не догадывался, какой смысл имел его вопрос для Стэна. Разумеется, его фраза могла обладать неким сексуальным подтекстом, - что также было нормально, для подростков их возраста намеки подобного рода присутствуют практически во всем, хотят они этого или не хотят, - и наверняка им обладала. Если бы события ближайшего прошлого не вынуждали Стэна воспринимать все это буквально, он не преминул бы ответить Кайлу чем-то в том же духе. - Математикой. – Стэн подумал, что это странно – врать, хотя математика – это как раз то, насчет чего сложно усомниться. Вот секс с Кенни (Он тебя трахнул, Стэн. Каково это – когда тебя трахает Кенни?) - то, во что вот так запросто (Каково это?) не поверишь… Странно и противно. Хорошо, что здесь хотя бы не нужно ничего придумывать. Он ощутил нечто вроде чувства вины, глядя на лежащую на столе раскрытую тетрадку. - Завтра контрольная, помнишь? - напомнил Кайл. – Чувак, лучше тебе прийти, иначе придется после уроков писать. По-моему, лучше сходить в школьный медпункт, чем лишний раз остаться наедине с Гаррисоном. С Гаррисоном? С Кенни, - вот с кем не стоит оставаться наедине. Забавно, да, Кайл? Только не с Кенни. В приступе мгновенного ужаса Стэн осознал, что завтрашний поход в школу означает не только контрольную по математике, к которой он сегодня так и не подготовился, но и встречу с Кенни. После всего, что Кенни… - Скажи ему, что я заболел, если я не приду. Не знаю. Он закрыл глаза. … На лице матери ясно отражалось нескрываемое беспокойство. Она не была паникершей, сходящей с ума по любому поводу, - и Стэн, глядя на нее, чувствовал беспомощное раздражение от того, что не потрудился придать себе вид хотя бы чуть более близкий к обычному. Его интересовал вопрос, заметила ли она прокушенную губу; припухлость еще не вполне спала, но все же была уже не такой откровенной, и ее все-таки – Стэну хотелось так считать – можно было не заметить. Когда ты просто бледный и вымотанный – это одно. Когда у тебя распухшая губа (и противная сырость от пропитывающейся кровью туалетной бумаги, на которой не так-то приятно сидеть) – ситуация приобретает некоторые осложнения. - Стэн, милый, что у тебя случилось? В сущности, он знал, что она спросит. Дословно. Что еще она могла спросить? Трудно подыскать какой-нибудь другой вопрос, чтобы задать его неожиданно замолчавшему, побледневшему и замкнувшемуся в себе сыну. Все это ужасно напоминало разговор с Кайлом. С той только разницей, что Кайл его не мог видеть, а мать смотрела ему прямо в лицо. - Ничего. – Стэн попытался оценить, насколько хорошо получилось у него придать лицу удивленное выражение. Навряд ли ему удалось блеснуть своим актерским талантом, - голос ухитрился-таки дрогнуть, и в сочетании с честным (если, конечно, не затравленным, как он подозревал) взглядом и поднятыми в напускном удивлении бровями это должно было выглядеть неестественно и фальшиво. Ну а что, собственно, он должен был ей ответить? Стэн очень сильно сомневался, что мать спокойно отнесется к подробностям их с Кенни встречи. Он вспомнил глаза Кенни, блестящие тающими льдинками у самых его глаз, и желудок снова свело спазмом, хотя там ничего не было. Его рвало так, что теперь мышцы живота нудно болели, - там внутри уже ничего не могло быть. Если бы при этом процессе присутствовала Вэнди, все предыдущие разы показались бы ей совершенно незначительными явлениями, вроде слишком мокрого поцелуя или чего-то в том же духе. У него внутри до сих пор что-то мелко дрожало. Стэн перевел взгляд в сторону тетради, не в силах больше честно смотреть на мать. Цифры в тетради, никак не желая утихомириться, изображали что-то вроде очень медленного медленного танца среди бледно очерченных клеток. - Вы не поладили с Кенни? – после недолгого молчания спросила миссис Марш. Ей требовалось понять, что происходит с ее сыном, обнаружить причину его непривычного состояния. Она готова была искать сама, - если уж Стэн отказывался помочь. Откуда она могла знать, какие мучения доставлял Стэну этот разговор? В конце концов, это родители, устало подумал Стэн. Им обязательно нужно докопаться до истины, даже если очевидно, что ребенок мечтает оставить эту истину при себе. - Все нормально, мам. – Нужно было как-то заканчивать все это, и Стэн добавил, снова поднимая глаза и для убедительности прямо глядя на обеспокоенную мать. – Я просто неважно себя чувствую. Ее лицо чуть разгладилось. Это было удачное попадание – он подтвердил ее предположение, и, судя по всему, она удовлетворилась его ответом. Что-то более сложное, психологическое, душевные переживания – это ей не нужно было. Стэну иногда казалось, что мать как будто бы даже побаивается самой возможности провести с ним разговор из тех, про какие говорят «по душам». Еще чуть-чуть – и она позвала бы в комнату отца. Это был ее обычный прием для тех случаев, когда возникала острая необходимость в глубокомысленной беседе с сыном. Не было у Стэна сил отвечать еще и на отцовские вопросы, выставленные под общим заголовком «мужской разговор». Какие тут мужские разговоры… Когда в твоей заднице побывал член Кенни. Когда губы еще помнят горячее прикосновение чужого языка… И не желают проходить ни боль, ни томительная слабость, оставшаяся после… Стэн зажмурился и глубоко вздохнул. Миссис Марш протянула руку и ласково откинула непослушные волосы с его лба. - Ложись спать, Стэнли. Если завтра будет чувствовать себя так же, можешь забыть о школе. Стэн через силу улыбнулся ей. … Он наконец-то начал по-настоящему засыпать. Просто блаженство, - когда глазам надоедает таращиться без толку в темноту, и веки закрываются сами собой, - горячие, будто воспаленные, и тяжелые. Когда волосы, рассыпавшиеся по подушке, заканчивают колоть и щекотать шею. Когда тело находит удобную позу, согревается под одеялом и перестает – ну, может быть, и не вполне, но это уже, по сути, не так и важно, - болеть… А мысли, противные, тягучие и упрямые, начинают плыть, и каким-то ментальным течением их сносит в сторону, подальше от больной головы. Он и в самом деле лег рано, поскольку объяснение, выданное им матери, не было придуманным и лживым. Стэн действительно чувствовал себя неважно, - собственно, если говорить откровенно, «неважно» - определение весьма легкое и годящееся как раз для матери, чтобы она не очень-то волновалась и не решила, например, предпринять поход к врачу, а то и вызов врача домой, прямо к его постели. Если бы Стэн сказал, что ему плохо – а чувствовал он себя именно плохо, а не просто неважно, - так бы оно все и произошло, он почти не сомневался в этом. Он мечтал о том, чтобы заснуть, но, конечно, из его мечтаний ничего не получилось. Если бы Стэн был личностью более нервной и возбудимой, ему наверняка светил бы нервный срыв с последующей истерикой… А после – глубокий беспробудный сон без сновидений. Но ни тем, ни другим он не был. И спать ему не пришлось почти всю ночь, - хотя спать он хотел страшно и, как ему казалось, не имел никаких сил, чтобы бодрствовать. Кровать никогда еще не была настолько неудобной. Некоторое время Стэн боролся с дискомфортом, пытаясь пристроить замученный организм так, чтобы нигде ничего не мешало, но довольно скоро оставил это бесполезное занятие, вымотанный окончательно своим беспокойным ерзанием. Потом его внимания потребовала пижамная куртка, как-то очень неудачно обернувшаяся вокруг груди, и ему снова пришлось переворачиваться. При этом под ним окончательно сбилась и уползла на пол простыня, - ее нужно было поправить, и, стоило Стэну забраться обратно под одеяло, ему немедленно захотелось в туалет. В туалете его ждала приятная – весьма относительно, впрочем, - новость. Кровь больше не текла. Стэн вздохнул с облегчением и мысленно отменил все свои соображения на тему, как объяснить матери кровавые пятна на пижамной заднице. Зато сам процесс вызвал в нем ощущение прямо противоположное, - Стэн многое отдал бы, чтобы не вспоминать при этом Кенни, но вряд ли его можно было не вспомнить. Видение собственных вздрагивающих колен и белобрысой макушки между ними сопровождал Стэна на протяжении всего пути обратно в комнату вместе с чувством невероятного стыда – почему-то сейчас оно было острее, чем тогда, хотя сейчас Кенни уже не облизывал его член и не брал его в рот, а спал в своем холодном доме и, может быть, даже видел сны, - и униженности. Собственно, тогда ему не до стыда уже было, - тогда он пребывал настолько в шоке, что такие мелочи, как стыд, его нервная система не генерировала. Он был потрясен, и ему было больно, и внимание на то, что Кенни сполз по его груди, а потом и животу совсем вниз, Стэн обратил лишь в тот момент, когда противиться оказалось уже поздно. А потом… Потом он открыл для себя прелесть орального секса, и, хотя теперь Стэн отчетливо осознавал, что сей маневр Кенни был направлен только на то, чтобы еще больше его унизить, показать свое превосходство – а ведь не так уж и часто Кенни выпадала подобная возможность, продемонстрировать кому-то свое превосходство, тем более – Стэну, да еще и таким исчерпывающим способом, - действием сказать «Ты моя шлюшка» или что-то в этом роде, - тогда ничто из всего этого не пришло ему в голову. Тогда все мысли его куда-то мигом улетучились вплоть до самого конца, до секунды, когда он увидел на лице Кенни белые брызги. На худом, блестящем от пота лице, и влажный розовый язык медленно, совершенно непристойно обводил губы, собирая потеки вязкой жидкости, как будто это было растаявшее сливочное мороженое… Или что-то не менее приятное на вкус. От этой мысли Стэна тошнило. Он не мог не признаться себе, что Кенни, стоящий на коленях между его раздвинутых ног, опирающийся обеими руками на пол, - такие длинные, аристократические пальцы с подсыхающими под ногтями кровавыми ободками, - с челкой, небрежно упавшей на разгоряченный лоб, вот так облизывающийся и насмешливо, с издевкой, в которой по-прежнему чувствовалась какая-то горькая нотка, глядящий на него своими чистыми голубыми глазами… И белесые капли неспешно падали с его подбородка на ковер, - картина вульгарная и пошлая, Стэн понимал это, хотя имел довольно-таки расплывчатые понятия и о том, и о другом, но – он понимал и то, что было в ней для него нечто притягательное, что-то в нем не хотело до конца отречься от былого влечения и тянулось, несмотря ни на что, к предмету недавнего желания. От этого Стэна тошнило еще сильнее. А еще он чувствовал горечь. Наверное, так же, как и Кенни. И, наверное, по тому же самому поводу. Размышляя об этом, Стэн совсем забыл о предстоящем походе в школу. Будильник, деликатно подождав, пока он не забудется сном, не преминул напомнить о данном упущении, истово затрезвонив на тумбочке у его головы.