1860

1860 год. 16 августа. Вторая половина дня. Крупные капли холодного дождя падали на землю, ударяясь и превращаясь в одинокие лужи, которые пополнялись и пополнялись вновь бесконечной чередой. Улицы были вымощены камнем и обсажены зелёными деревьями, нагнувшимися под силой дождя, хлеставшего по ним, и ветра, который делал эту мерзкую и ужасную погоду более хуже, чем она являлась в своём свете. Темноволосая девушка выглянула из маленького окна кареты, в которой ехала более часа. По дороге клочьями вился туман, небо было серым с редкими синими просветами, а люди лишь были расплывчатым пятном через слои воды на стекле. Каждый человек спешил, занимался своими делами, совершенно не обращая внимания на происходящее, живя в этой бесконечной рутине повседневности. Девушка снова глубоко вздохнула, пытаясь убрать солнечные картины Франции из головы, по которой она уже успела сильно заскучать. Ее мать, сидевшая напротив в своей светской манере, помахивая веером, внимательно наблюдала за ней серьёзным взглядом, которого она пыталась избегать. Девушка знала, что мать изучает ее своим взглядом не просто ради праздного любопытства, но и ради того, чтобы угадать её мысли и думу. —Тебе нравится Петербург, Дарья?— как бы невзначай спросила женщина, пустив в ход зоркий взгляд львицы, от которого ничего не утаишь. Дарья неопределённо пожала плечами. Скажешь правду — упрекнёт, соврёшь — укажет на явную ложь. —Конечно, матушка, ей нравится Петербург, ведь здесь она родилась и провела своё детство,—промолвил нравоучительно за Дашу ее младший пятнадцатилетний брат, который лучезарно улыбнулся ей. Даша лишь окинула его благодарным взглядом, полный абсолютной душевностью. Арсений снова спас её от постоянных наставлений матери.«Надо будет сказать ему спасибо»,—устало напомнила себе Дарья, теребив оборки зеленого платья из венецианского шелка. Она чувствовала, как что-то тяжелое давит ей в груди. Чувство какого-то страха перед неизвестностью и глубочайшая печаль, которая затаилась в глубине души. Даша откинулась на кресло, сжимая руки на груди. А мать все сверлила и сверлила взглядом юную особу, пытаясь всячески понять, что стоит от неё ожидать далее, вернее каких поступков. Но нет, не поймите неправильно, Даша вовсе не была сумасбродным и сумасшедшим ребёнком с бредовыми идеями, как могло показаться. Даша лишь была очень яростна и неприступна относительно своих предрассудков. Она всегда была убеждена в себе и делила свои мысли с окружающими, которые вовсе отказывались слушать ее, из-за чего поднимался бунт разногласий. И поэтому холодное спокойствие брюнетки настораживало даже ее собственную мать. Ибо она была уверена, что по приезду в Петербург, Дарья начнёт снова что-то доказывать и причитать о том, что милая Франция куда больше была любима всеми, нежели этот русский городишко, который Даша ужа не воспринимала, как родной и близкий к ее юному и молодому сердцу. Сама мать Даши, она же Маргарита Канаева, тоже не являла желание возвращаться в давно забытый ею за все семь лет отсутствия, Санкт-Петербург, который по ее мнению был лишён "такого благородства в отличие от европейских мест". Но Маргарита, будучи женщиной наживной и расточительной, была убеждена, что после возвращения, их положение в обществе поднимется на ступень, что обеспечивало повышение их бюджета, и тогда все ее грёзы о чудном особняке на юге Англии воплотятся в жизнь. Но Дарья не понимала этого! —Неужели ради блага семьи она не готова на небольшие жертвы?—говорила своему мужу Ивану она, когда они ещё отбывали время во Франции, тяжело вздыхая и берясь за голову. Они сидели в маленькой комнате, украшенной в стиле рококо, пили японский чай и вели различные дискуссии по причине их неожиданного переезда в Россию. —Она же ещё ребёнок, милая,— тихо ответил тогда Иван Канаев, беря маленькую фарфоровую чашечку, украшенную живописью Микеланджело.— Целых девять лет прожить в Орлеане! Это место стало для неё домом за такой большой срок! И бросить все, чтобы возвратиться в Петербург, к которому Даша явно не питает каких-то тёплых чувств или же эмоций? Согласись, Маргарита, это для неё сложно. Но женщина понять этого никак не могла. Ее собственная уверенность в своей правоте и предубеждения были настолько сильны, что Маргарита Михайловна иногда взрывалась на Дарью, пытаясь урезонить ее своим криком. Одним словом, взаимоотношения матери и дочери не могли назваться тёплыми. Обе были лишь разгорающимся огнём, в которое подливали масло. —Миссис?—прокричал кучер, промокший и дрожащий от леденящего холода. —Я слушаю!–прокричала мать Дарьи, натягивая на руки длинные перчатки цвета морской волны в тон платья, в которое была одета светловолосая женщина с глазами-изумрудами. —Мы на месте. —Просто прекрасно!— воскликнула Маргарита, лучезарно улыбаясь своим чадам, которые изобразили на лице подобие улыбки и превеликой радости до небес. На улице дождь продолжал лить потоком, словно не радуясь возвращению Канаевых. Впрочем, погоду в этой ситуации винить нельзя, потому что сам Петербург и общество были настроены самым подозрительным образом по случаю приезда барона Ивана Канаева и его дорогой семьи. —Быстрее!—приказала мать, вольно подгоняя дочь. Девушке хотелось сказать что-то дерзкое и хамское, что она бы непременно сделала бы, зная ее сложный характер и структуру личности, но Арсений лишь сжал сильнее руку сестры, предупреждая, что любое высказывание против политики Маргариты Канаевой закончится для неё абсолютным поражением. Поэтому вырвался лишь недовольный вздох, который Маргарита скорей всего не заметила. Дети во главе грозной матушки шествовали вперёд, к богатому и прекрасному поместью, расположившемуся в самом чудном районе Петербурга. Крепостные удивленно провожали взглядом новоприбывших, смотря на них с каким-то легким подозрением и тихим страхом. Никто из крестьян не знал какими будут хозяева. Их просто прикрепили, и оставили ждать чего-то доброго или плохого. Какая-то крестьянка, с вычурными глазами-бусинками, с большим крупным ртом и округлым лицом бросилась на колени пред матушкой, располагая к себе. А другой старый мужчина наоборот жадно поджал губы и сузил глаза в мелкие щелочки. Маргарита слащаво улыбнулась всем и прошествовала в основной зал их поместья— гостиную. В интерьере этой комнаты господствовало два цвета: золотой и красно-бархатный. Камин украшал комнату. Рядом были расставлены учтиво два бордовых кресла, сшитых из бархата и английского атласа. Потолок был украшен великолепной лепниной в темном цветочном орнаменте, подчеркивая всю изящность и утончённость интерьера. Удобные софы манили своей мягкостью и красотой. Так бы и откинуться на них и забыть обо всех заботах! Дарья метнулась в сторону одной из них, грезя об долгожданном отдыхе, совершенно забывая о присутствии матери и любимого брата, который наблюдал за действиями сестры без эмоций. Какая же мягкая софа! Можно откинуться на пушистые подушки с новой периной, закрыть усталые веки, позволить расслабиться своему телу, улыбнуться всем своим проблемам...но прежде узнать чей веселый смех донёсся до ушей Даши... Повернувшись назад, Дарья обнаружила двух господ в весьма почтенных нарядах, присуще только знати. Один мужчина был преклонного возраста, с сединой на висках, с зелёными глазами, в которых текла жизнь быстрой рекой, с вздернутым носом и морщинистой, покрытой трещинами, кожей. Другой же был молод, возможно,старше на три-четыре года темноволосую бестию, его блестящие волосы были уложены, а глаза были полны какой-то радости и светлости. Оба стояли в строгой позе, но только последний смеялся. —Что Вас рассмешило?—задала вопрос в лоб Дарья неизвестному второму типу, который снова рассмеялся, закидывая темную голову. —Ничего особенного, что могло бы Вас задеть. —В самом деле? —Да. —Но Вы смеётесь надо мной, а тому есть хорошая причина, я полагаю?—снова спросила девушка, удивленно закидывая левую бровь вверх. —Потому что ты ведёшь себя как маленькая девочка!—вмешалась Маргарита, недовольно смотря на дочь. В тоне послышались извиняющие нотки, обращенные к неизвестным людям, но как успел заметить зоркий взгляд матери, это были люди с необыкновенным богатством и роскошью. —О, мамочка!— начала Даша,—Я просто устала после дальней дороги, такой сухой и тоскливой...—девушка для вида приложила свою тонкую ручку ко лбу, имитируя болезнь и весь ужас истины. Краем глаза Даша могла наблюдать, как жилка на шее матери раздувается, указательный палец дергается, а сама она с виду как волчица! Страх мурашками перед неизвестностью пробрал ее. Неужели Маргарита Михайловна устроит ей выволочку пред неизвестными господами? В самом деле? И дабы разрядить накаляющуюся обстановку, пожилой мужчина с сухой улыбкой повернулся к Дарье: —Прошу прощения, дорогая Дарья Николаевна, я сожалею, что мой сын посмел насмехаться над Вами. Он не хотел задеть Вас, его непозволительное поведение учтено, и я надеюсь, что отобедаем мы все в чудном настроении по случаю приезда вашей семьи. Даша не была дурочкой, чтобы понять, что неизвестный ей седой господин не имеет ввиду те извинения, о которых он так пылко говорил, потому что его губы растянулись в благовонной улыбке лишь для показа. Глаза—душа человека. Даше хотелось сообщить эту прекрасную новость старику, но она поймала гневный взгляд неугомонной матери. —Что же-с...я очень надеюсь, что в будущем...эм... Дарья указала рукой на молодого парня, стараясь выглядеть уверенной и в меру легкомысленной, указывая прежде всего на неизвестного ей юношу. —Графа Павла Аркадьевича,—резко пояснила мать, грозно сверля дочь взглядом, молясь о том, что больше она не будет вести себя неподобающем образом. Даша ощетинилась, удивленно переводя взгляд с матери на юного графа, который улыбался ей победоносной улыбкой. Графа! Девушке хотелось взяться за голову, ибо только что она совершила одну из самых неловких ошибок в ее жизни. Огромных ошибок! Она только что начала показывать свой трудный характер людям, которые выше ее по статусу! О, Господи! Ее щеки зарделись ярким пламенем, а глаза опустились вниз. Она сгорала от стыда...Как же это сложится на отце? Как? Может, эта семья добродушна по своей простоте...? Или нет? —Маргарита Михайловна? Обед ждёт своих гостей,—снова слащаво улыбнулся граф, легко следуя в северный зал. Его сын, Павел Аркадьевич, который показался Даше смутно знакомым...его карие глаза и улыбка...но ей, наверное, показалось что-то или она напутала, как всегда впрочем и бывает, следовал за отцом широким шагом, придерживая дверь перед Маргаритой Михайловной, которая оценивающим жестом обвела взглядом его стройный стан и прекрасное лицо. —Простите, Маргарита Михайловна, за мою нескромность, но где же глава семьи?—удивленно спросил старый граф, выдвигая, покрытый резьбой по дереву, стул. Все столовое помещение вспомнилось Дарье в далеких и забытых ею воспоминаниях о Петербурге. Она редко обращалась к ним, лишь в некоторые моменты особенных сравнений. Она хранила в себе это, накапливая и что-то опуская в своей не вечной памяти. Окна обеденного зала выглядывают на ее любимое и единственное место, где ее действительно нравилось— сад. С первого взгляда там ничего не приобрело изменения, но Дарье показалось, что некоторые растения погибли. Кухня украшена в зелёных оттенках, длинная скатерть накрывала стол на десяток человек и более, а приборы и посуда были расставлены на восемь персон. —Иван Петрович приносил Вам свои глубочайшие извинения. Дело в том, что он вместе с моей старшей дочерью Софией отсутствуют по причине задержки у графа Де Мортеса, поэтому они немного опоздают. —Ну, что вы, ничего страшного,—засмеялся старик, заставляя Дашу покрыться неприятными мурашками. Старый граф расположился рядом с юной Дарьей, всячески пытаясь подбодрить всех своим вычурным настроением. —Как дела у Софьи Яновны?—настал черёд молодого графа задавать вопросы семейству Канаевых. Дарья смогла уловить этот знакомый блеск в глазах матери: что-то затевается в ее разуме. Не уж то, это касается старшей сестры Софии? —София пребывает в чудном здравии, дорогой Павел Аркадьевич! Она в столь юный возраст уже знает четыре языка, обучена французскими мастерами, а также абсолютная красавица, как я полагаю Вы знаете. Дарья Николаевна театрально закатила глаза, издала беззвучный смех с наслаждением наблюдая, как ее мать продолжала расписывать сестрицу Соню. Она знала зачем матушка так старается. Далеко недвусмысленный намёк слышался в слащавом тоне Маргариты. Она хочет навязать сестру этому глупцу? Даша почувствовала страх за Соню, уж кому, а сестру она в руки таких негодяев не отдаст! —...А ещё у неё стоит поучиться, да, Дарья Ивановна? Даша поджала губы спелой вишни, пряча свои темные глаза. Опять Маргарита Михайловна начинает прилюдно ее унижать. В какой-нибудь момент Дарья перестанет терпеть это ежедневное унижение и бестактность со стороны матушки. Хотя, не то чтобы Маргарита не любила младшую дочь; каждая хорошая мать( а она считала себя хорошей) любит своё чадо. Она просто была одной из тех убеждённых в своей правоте женщин, которые считают, что любое отречение или неправильность со стороны ребёнка —смертный кошмар по всем людским приговорам. —Дарье Ивановне не стоит ничего и не у кого учиться,— в комнату вошла, порхая на крыльях света, София Яновна, лучезарно улыбаясь своему семейству и гостям. Сводная сестра Дарьи имела светлые кудрявые волосы как солнце, тонкие ручки, небольшое телосложение, зеленые глаза и прямой носик. Даша с радостью обняла старшую сестру, почувствовав, что ее присутствие скрасит этот унылый обед, превращавшейся в нудное собрание лицемеров. Рядом слышались приветствия со стороны главы семейства Канаевых, Николая Петровича, который со всей душой старался встретить старого друга и его богатого наследника, затерявшегося в приветствии к Софии Яновне. —Рад видеть Вас вновь, юная леди,— наигранно пролепетал Павел, вальяжно целуя светлую ручку сестры. От Даши не укрылось, как легкий румянец украсил щеки Сони, заставляя Павла Аркадьевича чувствовать себя ещё более увереннее в женском обществе. —Вы как всегда галантны, Павел Аркадьевич,— заметила София. —Ох, так вы заметили! А я то думал, что прошлые поступки у некоторых личностей уже далеко в прошлом,— скосил взгляд Павел в сторону Даши, внимательно наблюдавшей за ними.—Но а вы, София, сохранили свою безвозмездную и неземную красоту... Лестные словечки —это явно кредо Павла Аркадьевича. —Ну что вы!—снова засмущалась светловолосая, отводя взгляд. —А вы до сих пор так умны, как мне рассказывала ваша матушка? Даша знала, чего добивался это наглец редкостной породы. Расположения со стороны. Темноволосой девушке стало ужасно тошно от этой напыщенности и наигранности, царивших в обеденном зале. Отец Павла насильно растягивал дряблые губы в веселом смехе, Канаевы почтенны отвечали что-то приятное, из-за чего старый граф гордо выпячивался вперёд, будто бы осознавая всю важность своего рождения. Смешно? Однозначно. Сам же Павел улыбался джентльменской улыбкой, пытаясь «охмурить» светловолосую девицу, что ему удавалось благодаря врожденному очарованию и привлекательности. Взгляд карих глаз юноши то и дело проскальзывал за спину спутницы по «охмурению», цепляясь за темноволосую девушку в венецианском зеленом платье, которое шло ей безукоризненно. Изящный бюст подчеркивал корсет, зелёный оттенок переливался в лучах, проникающих через витражные окна, тонкие ручки укоризненно подергивались, а темные глаза цвета тёплого шоколада позволяли увидеть душу. —Матушка преувеличивает...—ответила София Яновна, явно помечая в своей голове напомнить об этом Маргарите, стоящей поодаль и краем глаза наблюдавшей за юным парнем и ее дочерью. —Я вот совсем другого мнения на этот счёт,— снова пустил в ход обворожительную улыбку молодой человек, краем глаза видя, как сдвинулась с места темноволосая бестия. Даша присоединилась к их скромной беседе, получая немного укоризненный взгляд сестры: —Павел Аркадьевич. Даша произнесла имя юноши с нотками вопроса, как будто бы пробуя имя на вкус, которое кажется таким знакомым, трепетным и теребящим часть души. Она никак не могла вспомнить почему оно кажется ей таким до боли близким. Стоит протянуть руку, дабы получить ответ на задворках сознания, но хватаешь лишь пустоту с тёплым напоминанием о чём-то далеком и... таким родным? —Мы были...знакомы с вами ранее?—задала вопрос в лоб Канаева с задумчивостью в глазах. Этот вопрос вырвался прежде чем Дарья смогла осознать это. Павел засмеялся игристым смехом, заставляя покрыться мурашками тело девушки. Смех напоминал что-то вроде дежавю. Забытый, но и в то же время очень тёплый душе. —Вряд ли,—отрезал молодой человек, чей смех оборвался. Он стал озираться в поисках Софии, незаметно ускользнувшей во время их небольшого внимательного диалога. Разочарование проскользнуло на его лице. Не уж то ему нравится София? —То есть вы хотите сказать, что... Павел миролюбиво перебил юную девушку: —Послушайте, Дарья... как вас там...Николаевна, если вы хотите таким образом пофлиртовать со мной, то уверяю, что уже сегодня вечером я занят другой . Возможно, завтра или послезавтра вас устроит...Ну, а если по-хорошему, то записываться нужно за месяц, понимаете ли... Праведный гнев заиграл в крови темноволосой особы. Да что себе позволяет этот юный граф? Да, она не спорит, что он выше по положению, наверняка имеет за плечами гору богатства и напыщенных девиц. Но разве эти вещи позволяют быть мерзавцем? Она смогла наблюдать, как уголки губ мерзавца поднимаются, выдавая его игривое настроение. Даша поморщилась и выдала: —Послушайте меня, Павел, быть может мы когда-то с вами виделись, я полагаю. Но никогда, слышите, никогда я не полезу к вам в постель... И если я ещё раз услышу ваши дурные шутки насчёт моего достоинства и чести, то обещаю, что мне будет все равно кто вы. Должно быть, Дарья почувствовала себя грозной, но с другой стороны ей показалось, что это небольшая угроза выглядела как-то по-детски. —И что вы мне сделаете?—шёпотом парировал Павел, наклоняясь.—Убьете? Сомневаюсь. Натравите ваших французов? Вряд ли. Пожалуетесь папочке? Смелее. Потому что в моих силах сделать все, чтобы вы стали никем. Изгоем, нищей, бедной девочкой, которая будет тереться об мои ноги, умоляя о пощаде. Тогда давайте посмотрим, что из этого выйдет. Голос молодого человека звучал жестко, грозно и беспощадно, будто бы представляя уже эту низкую ситуацию, в которой может оказаться Даша уже прямо сейчас. Ее губы замерли, глаза испуганно метались в стороны, а руки дрожали, то ли от злости, то ли от страха. Тело вздрогнуло, фантазия учтиво нарисовала красочные картины преклонения перед мерзавцем...Честное слово, Даше хотелось выблевать остаток роскошного обеда на не менее роскошный, вышитый атласной нитью, ковёр. Павел смело смотрел вперёд прямо в карие глаза, которые не хотели отвечать взаимностью, рыская туда-сюда, не отстраняясь от девушки. Его запах лавандового мыла и чистого мужского аромата заставил Дарью нервно взглотнуть, а ноздри зачесаться. Девушке хотелось растерзать его, обозвать, назвать все те прилагательные, которые он заслуживает услышать, но она парализовано стояла, стараясь выглядеть не напуганной. И под влиянием всего круговорота бесчисленных эмоций, Даша вспомнила карие глаза темноволосого мальчика, живущего по соседству. Их глаза на секунду встретились, заставляя вспыхивать забытые воспоминания. Она почувствовала аромат желтых флоксов в саду, видя перед собой картину мальчугана в костюме, в голове послышались долгие разговоры обо всем на свете: работе, родителях, цветах, людях, странах, городах, морях, океанах... —Ты видела его лицо?—захохотал мальчик, наклоняясь от раздирающего его смеха. Его белоснежная рубашка подверглась каким-то невиданным пыткам: грязь расплылась пятнами, а длинные рукава в некоторых местах были разорваны. Зато его лицо выражало безграничное счастье, радость и веселье. На лице расцвела красивая улыбка, а глаза смеялись и улыбались ей. Девочка, одетая в розовое платьице, тоже напрочь испорченное, смеялась, чувствуя небольшое головокружение. —Он запомнит это надолго!—уверенно согласилась она, прокручивая в голове тот самый миг радости, когда тот напыщенный мальчуган из прославленной семьи испытал , что заслуживал. Позор. Смущение. Никчёмность. Теперь он точно будет знать, что обижать бедных крестьян—это низко и подло. —Ты это ловко придумала,—похвалил темноволосый, удивляясь сообразительности юной леди, которая зарделась от его похвалы, немного пожимая плечами, дабы говоря, что это не так уж и важно. Сзади послышался чей-то крик, заставивший мальчика взять за руку маленькую спутницу, и пуститься в бег. Огибая дворы поместьев различной знатности, оба бежали и бежали, стараясь поддерживать высокий темп, чтобы не дай бог их обнаружили и нашли их страшную проделку, чьё авторство могло бы быть обнаружено и жестоко наказано. —Сюда!—крикнул мальчик, сворачивая налево. Повинуясь, девочка смогла увидеть куда завёл их верный соратник через входную дверь. Изящные, покрытые золотистым отблеском, лестницы, белая мебель от, вероятно, знаменитых создателей, мраморные полы, картины-миниатюры. В воздухе витало явно что-то царское. Именно такой аромат представлялся ей в мечтах о дворце Императора. Мягкие кушетки, невероятной красоты стол с фарфоровой посудой, удобные стулья... Почувствовав, что девочка застыла, явно забывая о гнетущей реальности, мальчик потеребил ее за плечо: —Даша, идём быстрее! Она засуетилась, виновато следуя за ним, ругая себя, что посмела отвлечься на красоту. —Постой-постой, Паша!— взяла за руку она, останавливая друга.—Мы же в чужом доме! Нельзя, чтобы кто-то узнал, что мы тут. Это ведь неправильно, идём быстрее отсюда...Я полагаю, что нам следует просто вернуться домой, все уладиться... Его нахмуренные брови дали понять, что он явно не заинтересован в таком расположении дел. —Шевели ногами, милая. —Но... —Хочешь, чтобы Лысый нас догнал?— спросил Павел, следуя в южное крыло. «Лысый» — жертва розыгрыша, чьё прозвище ребята дали, потому что именно благодаря им пухлый мальчуган остался без волос с поблескивающей лысиной. В глазах девочки было написано, что такого исхода она явно не хочет. Даша не успевала за широким шагом товарища, но старалась не подавать виду, вздрагивая от каждого шага, все рисуя в голове, что сейчас кто-нибудь выпрыгнет и застукает их в чужом доме. Ее туфельки больно натирали ноги, а небольшая царапина на шее заставляло ее неприятно морщиться. Да, их небольшая шутка-розыгрыш, которая первоначально планировалось довольно безобидно, превратилась в настоящее приключение с побегом и с повреждениями. Последнее не очень нравилось Даше. —Заходи,—приказал Паша, заводя ее на не менее великолепный балкон, после закрывая дверь на щеколду. Он прислонился к стене и очень внимательным взглядом повернулся к подружке, которая облегченно села и снимала неудобную обувь. Вздох вырвался у неё, когда она прикоснулась к ногами, где виднелись небольшие порезы и восполнения. —Я же говорил, чтобы ты не одевала их,— укоризненно произнёс друг, подвигаясь ближе к маленькой девочке. —Они подходили к моему платью,—грустно бросила темноволосая, не смотря в карие глаза. Как будто она сама не знала и не понимала, что виновата! Но ведь Павлу по обыкновению просто хочется напомнить ей, что он прав...Грусть, злость и смущение перемешались в голове, создавая расплывчатое облако гнева на друга. Он закатил глаза. Даша обидчиво поджала губы, рассматривая вид из балкона через небольшие прощелины изящных белоснежных столбов, украшавших балкон. Оживленная улица Петербурга жила своей жизнью, отличной от ее: слышались радостные разговоры, люди сновали туда-сюда, жаркое солнце освещало все вокруг... Это казалось привычным, таким любимым и тёплым. Даше захотелось тоже жить такой жизнью, пускаясь в радость и смех царившего дня. —Чей это дом? Павел непринужденно пожал плечами: —Леди Кристо и ее дочери. Даша удивилась, только сейчас создавая зрительный контакт с мальчиком, который и ожидал подобной реакции. Конечно, это имя она точно не оставит без внимания. —Марины Кристо и дочери Вэйлин?—делая непринужденный вид, вопрошала она. Ее это впрочем не сильно беспокоило, как могло показаться со стороны, просто Даша было сильно поражена, что Павел завёл их именно в ее поместье. Это могло означать только одно. Он доверяет им. А это был большой акт с его стороны. Но чем же они заслужили его доверия? В девочке проснулась жгучая ревность, напоминавшая как трудно она заслужила его доверия. Все это казалось противоречивым. —Именно,—подтвердил он, вытаскивая откуда-то белоснежный бинт. Даша вопросительным взглядом посмотрела на него: —Откуда? —Пока кто-то шугался от каждого звука, кое-кто успел захватить нечто полезное для кого-то. Дарья почувствовала стыд. К чему было ревновать? Они сейчас здесь, в безопасности, как и всегда бывает, когда рядом находится Павел, готовы на любые приключения и они вместе. —Извини,— прошептала Даша, позволяя другу заботиться об ее лодыжках, которые ужасно ныли от каждого прикосновения, но только Паша касался так осторожно, будто бы боялся, что если совершит какое-либо неправильное движение и Даша рассыпется. —За что? —Ты знаешь,—таким же шёпотом пояснила она. Ее голос подвергся легкой дрожи, не укрывшейся от сопарника, сидящего рядом. —Хей, я думал, что девчонки не плачут,— улыбнулся он. —Я не плачу,— вздернула подбородок она. —Тогда зачем просишь прощения? Даша задумалась. В целом она знала ответ на его вопрос. Потому что она понимала, что она всегда будет ему в тягость. Что бы ни случилось, девочка бежит к нему, они решают проблему, а вернее только он, а Даша лишь кивает для вида. Он всегда рядом, готов оказать любую посильную помощь, но что могла она? Только просить. А выполнял он эти просьбы, потому что Даша напоминала ему его сестренку схожего возраста, оставшейся в Сербии. И он просто по своему характеру не смог бы отказаться, если бы даже захотел. Это удручало малышку. —Забудь. Настало время насупиться мальчику, как раз закончившему забинтовывать. Что опять ее беспокоит? Не уж то сегодняшняя шутка? Или что-то иное? Павлу казалось, что Дарья — это всегда неразрешенная загадка, на которую вроде и находишь ответ, но в этот же момент он оказывается недействительным. —Дарья Николаевна, что вас беспокоит? —То что вы делаете все это,—развела руками она, смущенно признаваясь.—Ради какого-то принципа, который мне не нравится. Не уж то? Вот и очередная загвоздка. —Достаточно забавно,—промолвил он. «Забавно?»—проскользнула мысль Даши.—«Что может быть забавного в моих стеснениях?». —Паша... —Что, Даша, думаете опять о том, что я дружу с вами ради каких-то странных и необоснованных принципах, придуманных лично? Это глупо, скажу я вам. —Простите...—снова расстроилась она, беря его за руку. Зачем она постоянно просит прощения? Этот вопрос забил всю темноволосую голову мальчику, чей мозг хотел лишь единственного—решить загадку, пояснив ответ: —Мне просто нравится дружить с вами, вот и все. Если мне нужен был бы этот дурацкий принцип, напоминавший мне мою горячо любимую сестру, то это явно были бы не вы. Потому что вы с Авророй– два абсолютно разных человека. Даша вздохнула, будто бы раньше не дышала до этого. Облегчение? Вероятнее всего. —Вы доверяете мне?—тихо спросил он, смотря прямо в тёплые глаза. Его вопрос заставил смутиться девочку, не хотевшую брать ответственность за то, что она зашла на эту идиотскую тему, подвергая сомнению их дружбу. —Целиком и полностью,—кивнула маленькая Даша. И загадка была решена. Хоть и наполовину. Воспоминание было таким красочным, ярким и живым, что Даша удивилась и разочарованно вздохнула, когда снова очутилась в реальности, где рядом с ней продолжал стоять совершенно другой человек, в отличие от того, которого она знала в детстве. На глазах выступили слезы, но девушка постаралась незаметно сморгнуть их. Чувства выступили наружу, заставляя задать главный вопрос: «почему?». К чему такое обращение к ней? Они же были лучшими друзьями в далеком прошлом! В ее голове просто не складывалось поведение повзрослевшего Павлика, чей нрав был всегда на стороне малышки Даши, которая всегда рисовала в воображении настоящего героя детства в лице друга. —Vous avez beaucoup changé, дорогой,—грустно выдавила улыбку Даша, внимательно наблюдая за реакцией старого друга. Павел поднял одну бровь, легкомысленно пожимая плечами. —Люди меняются,—согласился он. —И всегда не в лучшую сторону,— бесчувственно прошептала она, покидая застывшего Павла Аркадьевича. Разочарование окунуло обоих. Павла, стоящего и наблюдавшего за ней, той девчонкой, знакомой ему ещё с далекого детства. Укол вины коснулся его сознания, но молодой человек отмахнулся от него, осознавая, что это будет для него лишь лучше. И Дашу, на которую накатывали постепенной волной эмоции и чувства, затерявшиеся глубоко в душе, раздирающие и опустошающие. Никто из этих двоих не был готов к встрече. Они попрощались с друг другом девять лет назад, давая себе и друг другу опрометчивые обещания, которые по своей стабильности не могли выполнить, более не надеясь на встречу. Жизнь раскидала их по разным полюсам. Их особенная чуткая привязанность к друг другу растворилась на фоне гнетущего. Каждый начал жить по-новому, с абсолютно новыми принципами, убеждениями и взглядами мировоззренческого характера. Каждый из них превратился в нового человека, забывая о любимом прошлом и действах. И это кажется безумием, разбавленным амбициями и исступлением. Потому что эта вселенная настолько погрязла во взаимной вражде, неприступной гордости, тщеславии и эгоизме, что два человека во всем огромном мире просто не могут признаться себе в том, что они могут любить и чувствовать.