(Из)битое стекло

Засыпать в постели, мир за окном в пастели, Танцевать под бит гитары, дождя, олдскула Оставлять тебя в тетрадях в глазах на теле Оставлять по праву каждой своей неделе Представлять твои глаза подбородок скулы И не знать, существуешь ли ты на самом деле.

Рыжему восемнадцать, его колючий светлый затылок острижен под единицу, руки все в ссадинах и едва держащихся на них липких пластырях, а под глазом нет-нет да темнеет налитое кровью пятно — фиолетовое, синее, чёрное, — спектр всех оттенков этих цветов не у каждого художника найдётся, а у него, Рыжего, вот, пожалуйста. На лице написано. Холодный ветер гуляет под растянутой старой ветровкой, застёгнутой по самое горло, под подошвами кроссовок звенит битое стекло — ковёр неказистых серых улиц, знакомых Мо до каждой кривой трещины, — а во рту горчит от остаточного привкуса кровавой юшки и дешёвых сигарет. Перед глазами немного рябит, мир так и норовит перевернуться с ног на голову; вот только каждый раз, когда ноги начинают дрожать, Гуань Шань чувствует широкую ладонь у себя на руке. И идти от раздражения становится легче (по крайней мере, в это хочется верить). Рыжему восемнадцать, и его грёбаная подворотная жизнь, кажется, со свистом и фанфарами летит к чертям. Вернее, к одному конкретному чёрту. — Ничему тебя жизнь не учит, — ухмыляется Хэ Тянь, в очередной раз подхватывая пошатывающегося Рыжего под локоть. Тот шипит, точно побитый уличный кот, и со злостью отдёргивает руку — да так резко, что на мгновение слышится хруст. — Чего прикопался? Дел других нет, на убогих потянуло? Возвращайся в свою мажорляндию, а от меня отвали, — огрызается Мо, подавляя в себе желание заехать с ноги прямо меж прищуренных ртутных глаз — знает ведь, что не в его состоянии кулаками размахивать. Хэ Тянь ведь гнида та ещё — не добьёт сейчас, так припомнит потом, а с целыми костями живётся однозначно спокойнее. — Мажорляндию, ха? Могу организовать билет, — мурлычет Хэ Тянь куда-то в шею Мо, опаляя горячим дыханием рыжий затылок. От его шарфа пахнет каким-то лёгким одеколоном, а изо рта несёт мятной жвачкой; и что-то внутри Гуань Шаня отчаянно противится всему этому: и длинным пальцам на своём плече, появляющимся отчего-то так вовремя; и вечно плывущему взгляду серых и словно обдолбанных глаз; и грёбаному тёплому дыханию с запахом «морозной свежести». Хэ Тяня слишком много. Хэ Тянь сам по себе слишком... слишком. — Просто оставь меня в покое, — не желая продолжать этот бессмысленный обмен тупыми каламбурами, выдыхает Рыжий, но то, что должно было звучать угрожающе, получается скомканным и усталым. И, чёрт возьми, он действительно устал; и ноющий тупой равномерной болью синяк, а вместе с ним и пол-лица, покрытого царапинами, определённо не спасают ситуацию. Хэ Тянь не отвечает, но, кажется, и шаг сбавлять не думает. Разумеется. Наверное, облака взорвутся и осыпят мир радужной пылью быстрее, чем мажорчик сделает то, что ему говорят. Вернее, что Рыжий ему говорит. Стекло под ногами хрустит и рассыпается в разноцветную труху, а небо над головой будто картонное — в больших городах не видно звёзд, и эта мысль неожиданно расстраивает. О чём же ещё сожалеть, отрешённо думает Мо, непроизвольно пиная какую-то смятую алюминиевую банку — та с глухим звоном ударяется о стоящий неподалёку мусорный бак. Хэ Тянь едва слышно хмыкает, но молчит. И слава богу. Слава всем богам — или кто там сидит у них над головами. Рыжий думает: если в космосе действительно есть что-то кроме вздутых небесных тел, то по закону драмы сейчас должен пойти дождь — просто чтобы стало ещё хуже, чтобы бородатый святой мужик посмеялся со своей сраной кометы и переключился на кого-нибудь другого. На Хэ Тяня, например — так, чтоб эффектно, с молнией прямо в этот его высокий лоб. Просто чтобы теперь Рыжий мог растянуть губы в улыбке. Но небо остаётся безоблачным и как будто картонным, а от абсурдности скачущих мыслей Мо хочется впечататься лбом в ближайшую стену. Он даже, кажется, делает лишний шаг к приветливо грязным кирпичам какой-то забегаловки, когда понимает, что перед ним, сверкая старым, но чистым крыльцом, возвышается его собственный дом, а Хэ Тянь стоит рядом и смотрит с каким-то маниакальным интересом — так глядят на мёртвую лягушку, в которую тычут наэлектризованными иглами и ждут, когда же та дёрнется. Рыжий морщится. — На чай пригласишь? — шелестит Хэ Тянь, зажимая между тонкими губами сигарету; щёлкает зажигалка, и в темноте улицы, освещённой лишь редким светом из окон кучкующихся домов, вспыхивает оранжевый огонёк. Запах дыма бьёт в нос, и Рыжий подавляет в себе желание попросить у мажорчика достать из пачки ещё одну. — Дома можешь этим чаем хоть захлебнуться, — фыркает Мо и, прежде чем Хэ Тянь успевает открыть рот, добавляет: — У себя дома. Брюнет ухмыляется, и Рыжий видит, как поднимается его грудная клетка, наполняемая серым дымом. Это отчего-то раздражает, и, закатывая глаза, Мо разворачивается, делает пару шагов по направлению к входной двери. И чувствует тепло чужой ладони на своём плече. Снова. — А как же поцелуй на прощание? — Гуань Шань не видит Хэ Тяня, но в его будто севшем голосе больше нет улыбки. Только бесконечная тяжесть, словно в то мгновение, как он исчез из поля зрения Рыжего, на его широкие плечи упала бетонная плита, а он всё равно стоит здесь и несёт свой обычный бред. Добро пожаловать в театр абсурда. — А кулак в зубы не хочешь? — зло шипит Мо, резко разворачиваясь и после на секунду запинаясь. Потому что взгляд у Хэ Тяня ещё хуже голоса — будто каменный и непривычно серьёзный. Но через пару вздохов в нём словно переключается тумблер — уголки губ взлетают вверх, лицо расслабляется. Рыжий чувствует, как по спине пробегает холодок. — Не забудь обработать раны, — неожиданно произносит брюнет, отслеживая взором, как дёргается щека Гуань Шаня с особенно заметной царапиной. Тот хмурится, несмотря на болезненные ощущения. — Без тебя разберусь. Вали уже. Рыжий вновь поворачивается к Хэ Тяню спиной и уверенно шагает вперёд, больше не оборачиваясь, но до самой закрывшейся за ним двери ощущая цепкий взгляд между лопаток. *** У зеркала в верхнем правом углу не хватает небольшого кусочка. Рыжий подмечает это непроизвольно, вороша колючие волосы на затылке и рассматривая фиолетово-чёрный ободок вокруг нижнего века. Он болит и пульсирует, а залитые антисептиком ранки дополняют картину, делая потрёпанную физиономию похожей на взорвавшееся минное поле. Голова раскалывается, взгляд плывёт, и Мо просто надеется, что завтра утром мама уйдёт на работу до него и не придётся светить перед ней этим фонарём раньше времени. Рыжий громко вздыхает и, открыв кран, плескает щедрую порцию холодной воды в лицо. Не хочется признавать, но раздражение от присутствия Хэ Тяня действительно отвлекало от боли. А сейчас... сейчас просто паршиво. — Чёртов придурок... — бормочет Рыжий тихо, прожигая взглядом собственное отражение и неожиданно понимая, что он не знает, к кому обращается — к мажорчику, наверняка развалившемуся сейчас на своей непомерно огромной кровати в полупустой студии, или к самому себе, отчего-то продолжающему о нём думать. И словно в насмешку спина начинает отчаянно зудеть. Видит бог, Мо не хочет смотреть: ему на самом-то деле почти всё равно, изменилось ли что-то на его покрытой редкими шрамами коже, но руки сами тянутся к краям домашней майки, задирая их, стягивая одежду через голову и обнажая впалый крепкий живот и грудь. Под ключицей желтеет очередной подживший синяк, но Рыжему плевать. Он поворачивается и рассматривает в зеркале виднеющийся участок спины. Бегло считает, но ничего нового не замечает и сам не понимает собственные чувства по этому поводу. Пальцы тянутся к ровному пигменту, корябая чёрные контуры; Рыжий раздражённо чешет налитую кровью двадцать восьмую звёздочку у себя на лопатке и думает о том, что при встрече со своей половинкой обязательно расквасит ему лицо. О том, что его парой может оказаться девушка, Мо старается не думать — не хочется верить, что кто-то из его ровесниц способен менять столько партнёров за рекордно короткое количество времени. Одна звезда — один человек. И, наверное, Рыжему действительно почти наплевать — жизнь давно выжгла из его головы любые мысли о чистой и светлой любви. Скольким соулмейтам вообще удаётся найти друг друга? Вот именно, чертовски малому количеству. А тут ещё и отпечатки явной мудаковатости его пары налицо. На спину, если быть точнее. Просто, чёрт, двадцать восемь. Двадцать восемь поцелуев с кем-то другим. Как так можно вообще? Гуань Шань сплёвывает в раковину вязкую слюну и резко выключает свет; вылетает из ванной, слыша, как в комнате мягко звенит телефон, оповещая о новом сообщении. *** «Как себя чувствуешь, малыш Мо?» Хэ Тянь жмёт на приветливое «отправить» и устало прикрывает веки, погружаясь в густую тишину и впитывая её, словно губка. В горле першит, но тело слишком ватное, чтобы заставить себя дойти до холодильника с бутылкой воды в дверце. Телефон молчит, и от этого на душе как-то липко-противно. «Интересно, — мелькает в голове лениво, — можно ли быть счастливым с тем, кто предназначен не тебе?» Эта мысль неприятно болтается в голове, заставляя Хэ Тяня приоткрыть глаза и разглядеть гладкий, без единой трещины, потолок. Вот только перед внутренним взором уже мелькает иная картина: зло сощуренные светлые глаза — гематома под правым, — рыжие волосы, кажущиеся тёмными при скудном освещении, и побитое лицо. Гуань Шань не сказал, с кем подрался («Какую ещё чушь спросишь, а?»), но брюнету это было и не нужно — он всё равно узнает. И позаботится о том, чтобы тот, кто это сделал, не смог больше и пальца поднять — а с ним и всё своё ничтожное тельце. Хэ Тянь давно смирился с тем, что его пары, судя по всему, просто нет на свете. Такое бывает, это нормально — просто в какой-то момент Вселенная подняла свой средний палец, и нужный человек просто не родился. Иначе как объяснить идеально чистую спину и отсутствие хоть каких-либо ощущений за все восемнадцать лет жизни? «Соулмейты всегда чувствуют друг друга, — вспоминается вычитка из какой-то книги, — даже если они находятся на расстоянии в тысячи километров, всплески чужих ощущений и эмоций представляют собой нормальное и для многих пар даже желанное явление». А у Хэ Тяня что? Ничего. Пус-то-та. Точка. Экран неожиданно загорается. Поднося телефон к лицу, брюнет внезапно для самого себя улыбается. «Не твоё дело, мажорчик. И не жди, что я тебе спасибо скажу. Какого хрена ты вообще всегда оказываешься где-то рядом? Сталкер грёбаный». Юноша тихо смеётся. Всё же он не совсем прав. Пусть Рыжий ещё этого не понимает, но у Хэ Тяня есть кое-что очень важное. Или, правильнее будет сказать, кое-кто. «Хочешь поговорить об этом?» «Пошёл к чёрту» «И тебе спокойной ночи, малыш Мо <3»