(Из)битое стекло

ты подай мне знак-то, я ведь способный, вот кого не спросишь — все подтвердят если вслух там стрёмно и неудобно, то письмом, во сне, как глаза глядят я-то сдюжу, честно, всё высшим классом, так, как мне задумал великий ты только можно больше без этой грязи, без вот этой мути и темноты?

— Меняемся, — выдыхает Рыжий, вытирая тыльной стороной ладони поблёскивающие на лбу капли пота и обводя языком сухие обветренные губы — рот тут же заполняет привкус соли и пыли. Мышцы приятно ноют, свободная футболка липко обволакивает тело, и от желания принять душ кожа нестерпимо зудит. Гуань Шань морщится. — Уже выдохся? — горячее дыхание опаляет щёку, а влажная рука опускается на плечо, приобнимая. Мо с тоской думает о том, что в какой-то момент это стало привычным, но всё же непроизвольно дёргается. — Отвали, — фыркает Рыжий, пытаясь стряхнуть чужую ладонь. — И без твоих потных лап дышать невозможно. Люди вокруг кричат и бегают, поднимая в воздух золотистую песочную пыль, с глухим стуком раз за разом о землю ударяется упругий бок баскетбольного мяча; матч вышел неплохим, несмотря на то, что какой-то придурок из параллели Хэ Тяня едва ли с этим мячом не лизался — так норовил его отобрать, что пару раз перепутал собственных товарищей с соперниками. Солнце печёт затылок, а мажорчик руку убрать не спешит. — Можете начинать боготворить меня, — с улыбкой заявляет Цзянь И, сто́ит парням приблизиться к скамейке, и протягивает им бутылку воды. Чжань Чжэнси за его спиной закатывает глаза и молча хватает зазевавшегося блондина за локоть, шагая на поле. Тот лишь успевает сунуть напиток в ладонь Мо и махнуть им рукой прежде чем кучка красных от жары и нагрузок школьников милостиво затянула их в очередную игру. Рыжий откручивает пластмассовую крышку и делает жадный глоток, чувствуя, как становится легче — словно это не пара миллилитров обычной бутилированной течёт по горлу, а по меньшей мере по пищеводу скользит чистая энергия. — Мне оставь. — Длинные пальцы ворошат рыжие волосы на макушке, и Хэ Тянь вытаскивает наскоро кинутую сумку с одеждой из десятков таких же небрежно сваленных вещей, кивая головой в сторону раздевалки, отчего влажные чёрные пряди падают на высокий блестящий лоб. Рыжий фыркает, борясь с желанием показательно вылить оставшуюся воду на землю. И, словно ощущая внутреннюю схватку Мо, Хэ Тянь ловко выхватывает бутылку из его рук, прижимая горлышко к губам и слегка запрокидывая голову, как в грёбаной рекламе; вот-вот, кажется, польётся по лицу и шее. А Гуань Шань неожиданно понимает, что гипнотизирует взглядом мерно двигающийся кадык — вверх, вниз, натягивая светлую кожу и опускаясь обратно. «Адамово яблоко» дёргается и замирает, и Рыжего словно отпускает — он резко отшатывается, чувствуя, как раздражающе горит лицо и в груди всё колотится точно проклятое. И это вообще не смешно. В раздевалке душно, шкафчики отливают слабым металлическим блеском и потёртостями; солнце проникает сквозь небольшие высокие окна, отскакивая от светлой плитки скромных душевых. Тишина, нарушаемая лишь жужжанием кондиционера под потолком, успокаивает, остаточный запах пота щекочет нос. Рыжий с ходу стягивает футболку, бросает её на жёсткую деревянную скамью и лезет в сумку за новой, наслаждаясь тем, как прохладный воздух лижет обнажённую кожу. За спиной раздаётся глухой звенящий стук, и, обернувшись, Рыжий видит прислонившегося к шкафчику Хэ Тяня, глядящего на него своими пронизывающими мутными шарами. Мо раздражённо сцепляет зубы, хмурясь и зло смотря на мажорчика в ответ. Конечно же. На звёзды пялился. Как обычно. — Я тебе телик что ли? — Это почти рык, почти угроза. Рыжий ненавидит, когда Хэ Тянь обсасывает взглядом его спину — украдкой или не стесняясь, как сейчас, — потому что что-то в этом придурке рвётся так громко, что это почти слышно. Гуань Шань видит это в сведённых к переносице бровях, в жёстко стянутых в нить губах и впадинах глаз — кажется, ещё секунда, и брюнет вырежет эти ровные узоры с его кожи. Не имеет значения чем. Канцелярским ножом, бритвой, скальпелем. Зубами. — Не домашний кинотеатр, конечно, — усмехается Хэ Тянь, — но всё равно занимательно. Вот, пожалуйста. Снова его будто переключили — взор светлеет, рот растягивает лыба — искусственная, как цветы в кабинете их приставучей директрисы. Уж Рыжий знает, у неё и её одинаковых, будто под копирку, выговоров он частый гость. — Самого не тошнит? — неожиданно спрашивает Гуань Шань и, видя отпечаток непонимания, добавляет: — Говорю, от масок своих блевать не тянет? Это глупый вопрос, достойный награды как самая сопливая фраза года, но Хэ Тянь в кои-то веки не строит из себя дурака — улыбка растворяется так же быстро, как и появилась, взгляд каменеет. Он резко делает шаг, быстро сокращая короткое расстояние между ними, и выдыхает напрягшемуся Мо куда-то в висок: — Тянет. Ты и представить не можешь, насколько. И Рыжий отчего-то верит. Но, по правде говоря, от этого не легче — потому что Хэ Тянь слишком близко. Пройдена черта, горящая красным «опасно» и приправленная сотней восклицательных знаков, — Гуань Шань ощущает дыхание на своих волосах, жар чужого тела в нескольких сантиметрах от своего собственного. Они молчат, и тишина, казавшаяся столь приветливой пару минут назад, сейчас отчаянно давит на барабанные перепонки. Рыжий сглатывает, и этот звук кажется пугающе громким. Хэ Тянь поднимает руку — медленно и как-то осторожно. Так делают люди, замечая у своих ног бездомную собаку — вроде и погладить хочется, но чёрт его знает, не отгрызёт ли она тебе пару-тройку пальцев. Внутри Мо будто что-то натягивается — напряжение ощущается почти физически, и Гуань Шань думает: какая бы херня сейчас ни происходила, если брюнет дотронется до него — Рыжий ударит. Потому что в его лёгких слишком много чужого одеколона, а в мыслях — обдолбанных ртутных глаз. И это неправильно. Это ненормально. Отступить некуда: позади лишь металлическая твёрдость дверцы, впереди — широкая, обтянутая чёрной майкой грудь. Дышать тяжело, воздух точно раскалённый — или его нет совсем. Почему это происходит? «А ведь где-то есть твоя пара, — услужливо щёлкает в мыслях, — пусть мудаковатая, но есть». А Хэ Тянь словно слышит — ладонь, не дотянувшись до пластыря на щеке Мо каких-то пары миллиметров, падает обратно. Рыжий ловит кончиком уха сдавленный вздох, а в следующее мгновение мажорчик уже стоит у двери с сумкой в руке. Ещё через пару секунд Гуань Шань остаётся один. *** Руки слегка подрагивают, когда Хэ Тянь выуживает из пачки чуть согнутую сигарету и с жадностью утопающего сжимает её между зубов, щёлкая зажигалкой. Пепельный дым ласково обволакивает лёгкие, и его будто отпускает; становится лучше. Или в это просто хочется верить. Город за окном горит — бесчисленным неоном вывесок, скачущими фарами автомобилей, — но ночное небо остаётся чёрным и вязким, будто смола, и лишь полукружье луны белеет на нём мутным пятном. Из открытого окна несёт свежестью и лёгким запахом чего-то жареного, а на подоконнике, на самом-то деле, совсем неудобно сидеть. Но и вставать не хочется. Новостная лента соцсети, которую Хэ Тянь листает уже минут сорок, совершенно не вдумываясь в увиденное, неожиданно прерывается всплывшим уведомлением о новом сообщении. Сердце на мгновение робко колется, но слабая надежда быстро затухает. Брюнет без особого интереса открывает переписку, скомканно пробегаясь по тексту взглядом. «Хэй, бро, представляешь, я нашёл своего соулмейта! Помнишь ту девчонку из параллельного, Джи Ксу? Мы поцеловались, и у неё все звёзды испарились! Чувак, такой кайф это чувствовать, ты представить себе не можешь! Хочу вас познакомить. Ты свободен в субботу?» Хэ Тянь не помнит, в какой момент телефон оказывается отброшен куда-то в сторону кухни, а он нащупывает в пачке новую сигарету. На душе в один миг становится так паршиво, что это граничит с болью. Удивительно, как легко люди находят друг друга. Чёрт бы их побрал. Тут же невольно вспоминается Рыжий. Хэ Тянь видел его спину в открытую лишь пару раз; видел звёзды на ней («Чертовски много», мелькнула в первый раз мысль), но никогда не считал. Будто создал для себя же табу, которое сегодня успешно нарушил. Зачем? Он не знает. Но видя перед внутренним взором эти двадцать восемь маленьких узоров, Хэ Тянь ненавидит себя. Ненавидит за то, что, меняя партнёров будто рубашки, он и не думал вести счёт. Сейчас бы пригодилось. Ведь надежда — тот ещё червь. И он грызёт, расширяет дырку в груди Хэ Тяня с завидным усердием вот уже полгода. Если бы это твердолобое, под стать своему имени*, рыжее недоразумение не пристало бы к Цзяню тогда, брюнет бы и не знал о его существовании. Жил бы дальше — в сладком роскошном неведении, не выискивая каждый раз среди прохожих знакомый яркий затылок. Если бы он не заставил Мо приготовить ему ужин, если бы позволил уйти, когда тот рычал и огрызался, если бы... Если, если, если. Хэ Тянь поднимает кинутый на пол телефон и печатает быстрое: «Поздравляю, приятель, рад за тебя. Прости, но в субботу не получится. Уверен, вы и без меня прекрасно время проведёте». От масок своих блевать не тянет? Брюнет тихо вздыхает. Если это позволяет ему быть хоть немного ближе, он готов натянуть на лицо хоть сотни чужих. «Малыш Мо, как насчёт пообедать завтра после школы? Я плачу́» Хотя когда-нибудь они всё равно расколятся.