Все псы попадают в рай

Сириус погрузился в сон почти мгновенно, хотя еще за секунду до того постанывал от боли. Северус внимательно прислушался к его дыханию — оно стало легче, и высокая температура почти исчезла. Оставалось надеяться, что всё обойдется, и он не причинил ему слишком большой боли. Он проверил осторожно его промежность, после чего снова захотелось себя ударить. Несколько капель крови вытекло на простынь, другие размазались по внутренней стороне худых бедер еще тогда, когда он насиловал его, забыв обо всём. Оставалось радоваться, что он не порвал его; видна была трещинка с запекшейся кровью, которую Северус бережно промыл с заживляющим зельем, потом укрыл его одеялом и ушел за другим целебным составом. Можно было только порадоваться, что Сириус в бессознательном состоянии и не чувствует ничего. Можно было отодвинуть осторожно темную вьющуюся прядь волос, прилипшую к виску, сочувственно посмотреть, вздохнуть и начать неспешно залечивать его раны. Как это было глупо — единственного, кто искренне полюбил его за многие годы и готов был на всё, он так яростно отталкивал. Теперь Сириус вправе отплатить ему тем же недоверием и равнодушием — и это значило, что он, Снейп, упустил свой последний шанс. Чудовищная несправедливость. С ней нужно было бороться, и сейчас он был готов удержать его рядом с собой силой, приводить любые доводы, которые помогут успокоить Сириуса. Как можно было сделать ему так больно, как он вообще решился на такую жестокость по отношению к этому выросшему, но так и не повзрослевшему мальчишке? Джеймс Поттер умер в молодости, и Сириус умер для окружающих тогда же, а значит, можно было догадаться, что годы в Азкабане он только и жил, что воспоминаниями о детстве и обидой на несправедливость — потому и потянулся к нему сейчас. Снейпу снова захотелось ударить себя по лицу или сделать себе нестерпимо больно; увы, это не помогло бы. Сириусу нужны были его внимание и забота вопреки всему, а не самобичевание. Он осторожно двумя пальцами проник в его рот, расслабленно и спокойно поддавшийся, смазал воспаления мазью, стер уголком платка слезы из уголков глаз, сел рядом и только теперь почувствовал, как сильно устал. Захотелось прилечь рядом, обнять и уснуть спокойно рядом со своим собственным подобранным на улице бродячим псом, что он сейчас и сделал. Сириус вздохнул глубоко, неосознанно прижимаясь к сильному крупному телу рядом, и оба вскоре спали, проживая во сне одни и те же видения ранней молодости; и в них больше не было места гневу, боли, обидам, один солнечный свет, знакомые с детства галереи старой школы и радостная память. Утро не принесло мгновенного исцеления, но по крайней мере Сириус выспался как следует, и хотя и проснулся от неизбежного желания прокашляться, но боль в груди почти прошла. Надо думать, это был первый раз, когда он пробудился в полном сознании. Северус стоял поодаль, что-то записывая в записную книжку. В углу на небольшом огне доготавливалось очередное зелье. Первой реакцией было недоверие. Затем он вспомнил прошлую ночь, сильные руки, державшие его на месте силой, голос: «Пожалуйста, Сириус… Будет не больно», — и всё вспомнил. Сразу следом пришла боль и желание разрыдаться, но он сдержался. Тем не менее, боль была, саднящая и пульсирующая, как напоминание о том, что Северус прижимался к нему, ложился сверху, шептал что-то успокаивающее — просто для того, чтобы снова воспользоваться. Он вздрогнул и отодвинулся в угол кровати. Северус ненавидел его: это было понятно, — но зачем стал спасать его теперь и, тем более, лечить? Только чтобы удовлетворить свое влечение? Мог бы надеть ошейник и посадить на цепь — Сириус даже не стал бы противиться. Проблема заключалась в том, что бродяга безумно желал быть с ним, но уже не верил в ответное чувство. Северус тем временем подошел и сел рядом. Испуганно забившийся в угол кровати Сириус пробудил кусающуюся совесть, и осталось только вздохнуть. — Сириус, тебе незачем больше меня бояться. Я знаю, я поступил жестоко… — Нет. Вовсе нет. Хотя бы не прогнал, — вздохнул бродяга. — Не говори, молчи, я прошу тебя. Я больше никогда тебя не прогоню, хоть ты и вправе ненавидеть меня всё оставшееся время. Прости, если только сможешь. Если нет — дай вылечить тебя до конца, и мы сможем расстаться. Сириус смотрел вперед перед собой; в глазах застыло страдальческое ожидание, постепенно сменившееся недоверием и… неужели прежним обожанием? Северусу искренне казалось, что он недостоин такого дара. — Не могу поверить, — Сириус растерянно и горько рассмеялся. — Если бы ты надел на меня ошейник и привязал у своего порога, я бы поверил больше в это, чем в нынешнюю заботу. — Замолчи! — Слова обидно резанули слух — но они, увы, были правдивыми. — Тебе не повезло лишь в том, что ты привязался ко мне, будучи в анимагической форме, и теперь я не могу оставить тебя без своей взаимности. Ты нуждаешься в ответной верности и взаимном чувстве. — Не заставляй себя чувствовать их, Северус. Не надо, — и он порывисто отбросил вдруг его руку, готовый вскочить. — Сядь! Окрик Северуса заставил его послушаться. Он был сильнее, и Сириусу пришлось послушаться хотя бы потому, что тот удержал его на месте, обняв и не давая вырваться. — Я сказал, что не оставлю тебя больше — и сделаю это, даже если мне и правда придется привязать тебя на цепь. — Так давай, сделай это! — Я больше никогда не буду с тобой жесток. — Но ты был, — и Сириус снова невесело усмехнулся. — Это был чудовищно постыдный момент. — Почему тогда ты не прервал его? Ты хотел моего унижения. Хотел отыграться. — Нет! Я хотел прервать, но потом… Потом это стало слишком приятно. Я не совладал с собой и вовремя не прервался. У тебя удивительно нежный рот и язык. Северус провел пальцем по его скуле, очертив её. Сильнее всего ему хотелось сейчас поцеловать тонкие губы своего Бродяги — и он осторожно сделал это. Поцелуй был мягким и поверхностным. Сириус глубоко вздохнул, пряча под этим вздохом всю гамму чувств от недоверия до самой глубокой привязанности. — И если только ты захочешь сбежать прямо сейчас, то клянусь, что я напишу твоему крестнику с просьбой удержать тебя любой ценой, поскольку не хочу становиться даже косвенной причиной твоей смерти. — Гарри? Ты не посмеешь впутывать его в это дело! — Он и так знает. Ведь это он — а точнее говоря, его всезнайка-подруга — нашли тебя больным и отыскали трактат об особенностях анимагов и их привязанности. Я явился в самый последний момент и до сих пор не могу простить себе своего равнодушия. Знаю, что было больно. — Теперь получил то, что хотел, так зачем напрасно уверять меня в своих чувствах, которых нет? Северус накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы. — Ты неправ. Пусть мне и потребовалось слишком долгое время… Я слишком привык не чувствовать ничего. А ты отдыхай. Я и так утомил тебя разговором. Сириус вновь уснул: тон голоса, низкий и хрипловатый, убаюкивал. Любит его Северус или терпит из одного только чувства долга? Ответ нужно будет отыскать позднее… А сейчас он чересчур устал и хочет спать. И всё-таки остатки собачьей боязливости и недоверия в душе Бродяги так и остались, и тем больнее они делали самому Северусу. Правда, иногда ему казалось, что тот нуждается в сильной руке и строгих инструкциях и даже намеренно провоцирует — надо думать, тут дело крылось в характере Вальбурги Блэк. Северус с сожалением думал, что хоть Сириус и был бунтарем, сбежавшим от неё, но всё же временами наверняка отчаянно в ней нуждался. И он старался сдерживаться, несмотря ни на что. Сквозь очередной долгий возвращавший силы сон Сириус почувствовал, как его одним легким движением подхватывают на руки и несут куда-то. — Северус? Куда мы… — Я приготовил ванну. Не вырывайся, сделай милость. — Отпусти, я уверен, что смогу идти сам. — Я, кажется, упоминал уже, что ближайшую неделю об этом не может идти и речи? — Ненавижу воду. Как и ты, кстати. — Не спорь. С него сняли нижнюю рубаху и погрузили почти по шею в теплую воду; первым желанием было вырваться, несмотря ни на что, но потом прикосновения Северуса и то всестороннее внимание, что он уделял ему, заставили расслабиться и отдаться во власть уверенных и сильных рук. Жаль, что Северус вернулся к прежней высокомерной строгости и диктует ему свои правила. Неосознанно захотелось даже, чтобы тот вновь почувствовал свою вину и вновь проявил хоть немного нежности вместо своего «надо» и тщательных, но совершенно не чувственных движений. Когда его быстро и почти досуха обтерли, Сириус перевернулся на живот. — Ты был не так уж внимателен, как кажется. — Хм? — У меня что-то болит… там. Видеть, как Северус заволновался, было даже слегка забавно. Сириус поднял сорочку и раздвинул ноги, призывно демонстрируя то самое место. Северус тут же извлек какую-то мазь и принялся втирать её в складки вокруг ануса — как нарочно, медленными и неспешными движениями, будто дразня и нарочно заставляя самому подвигаться поближе. Тот будто назло не понимал никаких намеков. Осталось только перехватить его руку и самому просунуть в себя два пальца, которыми он до этого так раздражающе медленно ласкал его. — Сириус! Ты с ума сошел! — Не наваливайся так сильно, я и так еле дышу. Ложись. — И не подумаю! Сириус! Тебе нравится делать меня насильником? — А если я попрошу так? Он отодвинул в сторону полы мантии и притянул Северуса к себе, не давая опомниться и оттолкнуть себя как следует. Надо сказать, сил за неделю, проведенную у зельевара, значительно прибавилось, так что тот протестующе оттолкнул его пару раз, но вырваться не смог, а потом — не захотел. Может, слишком боялся снова сделать Сириусу больно, а может, память о наслаждении и ласкавших его губах заставила замереть и поддаться обещанию новой ласки. Он даже неосознанно сам помог ему освободить себя от лишней одежды. Ладонь легла на его член, сжимая и поглаживая, но очень быстро сменилась другим ощущением, от которого Северусу захотелось застонать в голос и толкнуться в мягкий тёплый рот с силой. — Нет! У тебя там язва… — Она почти прошла, — отмахнулся Сириус беззаботно. — Отпусти меня! — зашипел Северус. — Отпусти, я вернусь, дай хотя бы смазать себя обеззараживающей мазью. — О, это будет приятное лечение, профессор. И едва он вернулся, Сириус снова продолжил ласку, и ощущение губ, обхвативших его член и сжимающих его мягко и в то же время уверенно, заставили потерять всякую осторожность. — А-ах… Сириус, если я только снова сделаю тебе больно, то знай, что ты сам в это будешь виноват. Но его не слушали. Сириус забрался на него сверху, не слушая никаких доводов о постельном режиме и прижался к нему. — Тебе будет больно. — А ты сделай так, чтобы не было. Северус послушно ласкал его пальцами в ответ, заставляя узкое отверстие раскрыться пошире и обильно смазывая — и Сириус насаживался на них. — Я знаю, ты можешь сделать ещё приятнее. — Так? Он ощутил, как два длинных пальца входят до упора, нажимая на стенку прямой кишки, чтобы вызвать ощущение боли, смешанной с безумным желанием повторить это снова и снова. Северус послушно продолжил проходиться по ней, нажимая и поглаживая пока Сириус старался прижаться к нему сильнее, свободной рукой доводя себя до предела удовольствия. — Может быть, хватит на сегодня? Это было обидно. — Просто бросишь меня, и всё? Ты жестокий. — А ты провокатор. Не ной потом. Северус взял его за талию, вынуждая приподняться, а затем заставляя насадиться на свой член — и Сириус терпел, сжав зубы. поскольку желание было сильнее. Но очень быстро ему захотелось только одного — чтобы Северус двигался, и делал это как можно быстрее и ожесточеннее. Тот не выдержал, переворачивая его и накрывая собой сверху, входя так глубоко, как мог. Кажется, у него получилось заставить строгого профессора окончательно потерять голову. Осталось только полностью отдаться во власть его сильных рук и всхлипывать, упрашивая двигаться сильнее. Через несколько минут оба лежали друг рядом с другом, обессиленные, но счастливые. — Поверить не могу. Ты заставил меня нарушить все правила! Твой крестник и так считает меня садистом. — Отчасти он прав. — Прекрасно. Сириус рассмеялся. — Но согласись с тем, что это самое увлекательное занятие из всех? — Ровно до тех пор, пока оно не завело нас в Азкабан. И надеюсь, что ты меня там не оставишь. — Не беспокойся, Северус. Твой бродяга останется верен тебе вечно.