Мой милый EMO-Boy

      Я ничего о нём не знал, до той самой ночи.       Мы лежим в моей постели, на этих по-девчачьи бежевых простынях. Только что мы вновь трахались, как и пару недель назад. Правда, в те разы, был день и он уходил сразу после секса. Он считал себя моей «игрушкой», я считал его своим «Богом».       Наше дыхание ещё не пришло в норму, а он уже садится на кровати и собирается натянуть свою бледно-синюю водолазку. Ну вот и куда он собрался? Сейчас же ночь, его же полиция поймает. Хотя, его навряд ли… — Пастер, — я кладу на его плечо руку и тяну обратно, к себе, — останься. Сейчас не время уходить. — Как скажешь, — простодушно отзывается он и, достав сигареты из сумки, проходит к окну.       Открыв его, он зажигает спичку и подпаливает ей одну из сигарет. Клубничные. Я запомнил ещё в самый первый раз.       Он курит тихо. Он вообще ведёт себя очень тихо. Даже во время секса он тихо стонет. Это немного напрягает, но уж пусть лучше молчит, чем мой отец погонит его в шею из квартиры.       Кстати, об отце. — Пастер, слушай, — я встаю с кровати и подхожу к нему. Как же порой неудобно, что он выше меня на восемь сантиметров, — а ты живёшь с матерью и с отцом? — задаю тихо, боясь ответа, которого даже не знаю.       Я ведь и его совсем не знаю… — Я живу только с этой шалавой, — когда мы говорим, он смотрит в глаза. Не отводит взгляд, не пытается цепляться за мелкие детали. Он смотрит прямо. В душу, — этому козлу я был не нужен. Я, вообще, нежеланный ребёнок.       Эта новость не повергла меня в шок, нет. Меня удивило то, что он так спокойно об этом говорит. — Вот оно как. — Шёпотом говорю я. — Поэтому «Пастернак»? — Поэтому, — отвечает он, — она просто дала мне имя какого-то левого человека, о котором трещали по радио. Я думал, что она любит меня и этого человека, но я сильно ошибался. — А «Стеклоцкий» — это чья? — снова задаю вопрос я. — Этой шлюхи. — Говорит он и делает затяжку. — Пастернак Стеклоцкий. Такое имя даже врагу не дашь. Видимо, для неё я больше, чем враг. — Тебе больно? — я беру его сигарету и касаюсь его губ своими. — Мне адски больно. — Признаётся он, беря сигарету назад. — Но мне больно не только из-за них. Мне больно из-за всего: из-за общества, из-за самого себя, из-за этой ёбанной жизни. Мне больно от разъёбанных мозгов, до проёбанной печени. Я заебался от всего этого. Мне хуёво от одного своего существования. — У тебя тушь потекла, — обращаю я внимание на эту мелочь и поднимаю его чёлку.       Эта яркая жёлтая радужка светится даже в темноте. В уголке глаза я замечаю небольшую слезинку, а на его вытянутом яблочке щеки тёмную дорожку от первой слезы. Впервые вижу, как он плачет. — Что ты чувствуешь? — я возвращаю чёлку на место, предварительно стерев дорожку. — Ничего, кроме желания сдохнуть. — Признаётся он и выкидывает бычок в окно. — Готы даже к себе зовут, мол, «Стеклоцкий, блять, да не ломайся, не целка, пошли! Будешь вампиром, а мы найдём тебе нехуёвую подружку ведьму!» Уже заебали. — Ты режешь вены? — я кладу руку на его щёку, не отводя взгляда. — Да.       Он показывает почти зажившие царапины на запястьях и щиколотках. — А ещё я вырвал пару тройку вен, — теперь он показывает шрам на лопатке, — я их вырвал, когда потерял крылья. — Было больно? — я кладу руку на шрам и осторожно провожу по нему пальцами. — Я обкололся новокаином, лошадиной дозой, и закинулся пачкой обезболивающего. — Пастер убирает мою руку. — Боль была терпимой, а отходняк долгим. — Ты хочешь жить? — Нет. — А можно, я тебя пожалею? — Валяй.       После этой ночи, мы больше не общались.       Он просто ушёл.       Мой милый эмо-бой ушёл…