Убеди её

Она спит голая. Быстро привыкает к близости, сбрасывает оттенок алого смущения в щеках, привыкает, что ее теперь касаются, что она касается, что ее тело теперь частично принадлежит ему. Она похожа на младенца в первые минуты жизни — обнаженная, новая, неподдельная, теплая и еще совсем слепая. Элизабет спит очень тихо, как мертвая — словно и не дышит вовсе. Словно не задыхается и не хрипит его имя в эту же подушку. Джону не спится. Не потому, что давят многометровые земляные стены, не потому, что Джозефу становится лучше очень медленно, и не потому, что дико хочется пить. Его пугает тишина, бездыханность и безмятежность — и та тишина и безмятежность в его душе все то время, когда Лиззи Портман оказывается рядом. Сид знает, что стоит за этой тишиной, позволяет ей поиграться, помечтать, пообманывать их обоих — вот только с ней становится все теплее, все дольше, все тише, а ему все глубже плевать на все остальное. Запятнанные кровью его семьи, руки Элизабет доводят его до липкого оцепенения, убаюкивают и умиротворяют, а там, где ей не хватает искушенности, она берет молодостью и энтузиазмом. Джон замечает, что его сердце колотится быстро-быстро, а ноги подрагивают, готовые нести его прочь. Но бежать некуда — это бурлящий дьявольский котел, посланный ему за земные проступки. В бункере всегда есть свет — Джон не любит темноту. Он должен контролировать ситуацию, видеть врага, ожидать его шагов — с детства привык к такой жизни. Поэтому он видит ее четко: Лиззи лежит на боку, лицом к нему, подложив ладони под щеку. Неожиданная комбинация большеглазого лица ребенка и коварно оформившегося тела женщины создает иллюзию невинности, но душа Элизабет кишит чертями, лживая маленькая змея. Она укрыта до пояса — мягкая грудь стыдливо прикрыта руками, дразня светло-коричневыми кружочками вокруг небольших сосков. Джону хватило двух раз, чтобы понять: они оказываются чуть ли не самым эффективным рычагом управления ее телом. Когда их теребишь языком, они напрягаются и настораживаются от неожиданности, темные верхушки покорно покрываются морщинками, съеживаясь, а сама Элизабет беспрекословно приподнимает бедра и разводит колени, оставляя на постели влажные пятна. Он снова и снова хочет видеть эту кротость и уступчивость в ее глазах, которую видит все эти дни — но сейчас не время. Джон знает ее маленький секрет. Поэтому лежит, не шевелясь, закрывает глаза и притворяется спящим. Уже скоро. Сид знает о ее ночных похождениях к Датчу. Около получаса Джон размеренно дышит и ждет, пока матрас едва заметно качнется. Шоу начинается. Где-то с минуту Лиззи прислушивается к его дыханию, всматривается в лицо, низко склонившись, а он чувствует лишь тепло, запах мыла и свежего тела. Наконец она выскальзывает из комнаты, натянув длинную футболку, и неслышно закрывает за собой дверь. Джон открывает глаза. Зачем он позволяет ей это? Зачем разрешает выставлять себя слепцом? К чему им эти глупые, никчемные игры? Сид не может ответить на эти вопросы, поэтому поднимается с кровати, шагает по комнате, пьет воду из полупустого стакана, разминает шею и руки. Элизабет проводит у больного старика не больше пятнадцати минут, поэтому у него есть время. Едва Сид снова укладывается, закрывает глаза и подтыкает на бедра покрывало, не оставив свободного края, как дверь открывается, практически беззвучно. Элизабет крадется, как маленькая мышка, возвращает на место ключ, стягивает футболку, глубоко вздохнув, аккуратно ставит колено на матрас и замирает. Джон почти ухмыляется: маленькая хитрая мышка, уверенная, что обвела вокруг пальца весь мир, пустив его между своих ног. Он родился не вчера, детка — он ходил по этой земле и пускал кровь юродивых, когда тебя еще в проекте не было. Опускаясь на матрас, Элизабет тихонько шмыгает носом — или замерзла, или из-за несчастного старика расстроилась. Сочувственная, хрупкая девичья душа. Привязанности губят и ослабляют, Лиззи, делают из людей преданных собак, которых легко обидеть, лишь пнув ногой. Она возвращается в то же положение — на боку, лицом к нему, — но в этот раз гораздо ближе. От ее тела веет холодом и сыростью бункера. Она замерзла, поэтому пытается аккуратно высвободить край покрывала, но безуспешно: Элизабет боится разбудить его, действует предельно осторожно, не делает резких движений. Она затихает, даже дыхание задерживает — несколько мгновений непонятной ему тишины, после которых на лице он чувствует прикосновение. Лиззи трогает его густую бороду, исследует пальцами жесткие волоски, отрешенно вздыхает, а по его телу разливается тепло, опускаясь в ноги и вмиг согревая их. Что это, душа моя? Нежность? Любопытство? Попытка понять, почему твое тело реагирует на него влажными спазмами, как безусловный рефлекс? Холодные пальцы спускаются на шею, танцуют по грудине, чертят дорожку к его пупку. Однажды это любопытство тебя сгубит, малышка — Джон хватает ее за руку и открывает глаза. — Где была, Лиззи? Элизабет быстро моргает, приоткрыв рот, и пытается вырвать руку — инстинкт подсказывает ей или бежать, или лгать. Похоже, она плакала — белки ее глаз красноватые. Какие оправдания выдумаешь на этот раз, маленькая лгунья? — Пить захотелось. — Здесь есть вода. Застуканная на горячем, обнаженная и беззащитная, Элизабет краснеет и отводит глаза. Из всех пороков Джону никогда не был присущ один — и Элизабет, похоже, тоже: она совершенно не умеет врать, а горящее лицо выдает ее с потрохами. Джон сдавливает ее руку, пока она не зажмуривается от боли и не выкрикивает жалобное «ай», прекратив выдираться. Ее наивность могла бы его умилять, если бы не вызывала в нем ярость. Она думает, что контролирует его? Что эти мягкие колыхающиеся округлости и тугие мышцы помутят его рассудок? Святая простота. — Пусти. Его рука достаточно большая, чтобы сжать оба тонких запястья чуть выше ее головы. Джона бесит эта глупая беспечность, ее наивная уверенность — он сдирал лоскутами кожу и за меньшие проступки, Лиззи. Он мог бы изрезать тебя эстетично, симметричным орнаментом, оставить истекать кровью и умолять его наконец-то убить тебя, дать тебе умереть, избавить от мук и отпустить в руки Господа. — Как он там, Элизабет? Рад был тебя видеть? Прослезился? — Не понимаю, о чем ты. Упрямая маленькая дрянь. Джон пробегается глазами по ее телу, покрытому мурашками от страха, негодования и холода: по возбужденным соскам, мягкому животу, аккуратной маленькой полоске темных волос между ног. Да, он моментально твердеет, но Лиззи совсем молода и глупа, если думает, что всем этим она посадит его на цепь. Твое оружие сработает против тебя самой, малышка. Сид облизывает пальцы и бережно смазывает слюной ее сосок, зажимает между указательным и средним пальцем. Элизабет дергается, краснея. — А мне кажется, понимаешь. Защипнув мягкую верхушку, Джон с силой оттягивает — ее веки начинают трепетать. Хоть бы для приличия поборолась, Лиззи. Грудь не полностью помещается в его некрупную руку — полная и тяжелая, она чуть расплывается, покачиваясь в такт спонтанным движениям ее тела. Как же легко тобой управлять, детка, как прекрасно твое простосердечие. Сид сжимает их, поочередно — сначала аккуратно, затем умышленно делает больно, потом опять переходит на ласки нежного любовника — слышит то восхищенное «ох», то мученический всхлип. Такая боль еще не совсем знакома ей, но очевидно приятна: ее колени плотно сжимаются. Уже мокрая, бесстыжая Элизабет? Неужели она не понимает, как сильно заблуждается? Неужели не видит, как слаба, как опрометчива и неосторожна? Гордыня подняла ее высоко, но падать ей будет очень больно. Лиззи торопится, разводит ноги, ждет логичного продолжения, но Джон Сид не привык торопиться. Он проводит по ее щеке двумя пальцами и закладывает их в ее рот. Не совсем понимая, что от нее требуют, Элизабет смущенно размыкает губы, вопрошающе смотрит. Ты же способная, Лиззи, много знаешь, быстро учишься: Джон ласкает ее язык кончиком пальца, и спустя мгновение она уже чертит по его пальцу скользкую дорожку. — Хорошая девочка. Джон напивается пьяным: сломать ее через похоть оказывается намного проще, чем он думал, хоть Элизабет и фыркает, раздраженно отворачиваясь после его комментария. Он возвращает увлажненные пальцы к груди, ритмично сдавливает, оставляя красные следы. Пытаясь вырваться, она часто дышит, кусает губы, а ее щеки превращаются в два ярко-красных пятна. Она во власти похоти — в его власти. Джон дразнит ее, толкается в бедро, давая почувствовать, как он возбужден — лишь намек на наслаждение. Смирение дается ей нелегко, но она на правильном пути. — Чего ты хочешь, Лиззи? Она плавно приподнимает бедра и горько, жалостно хнычет, повторяя «отпусти», а насыщенный, густой запах ее возбуждения почти заставляет его самого сдаться. Джон кусает ее грудь, грубо сжимает внутреннюю сторону бедра, представляя, как там мокро, всего в нескольких сантиметрах от его пальцев, как легко сейчас она впустит его, как радушно примет. Но Элизабет должна понять, должна усвоить этот урок: она не всегда будет получать желаемое — Джон подведет ее к обрыву и оставит стоять там и скулить, дрожащую и умоляющую. — Скажи, чего хочешь. Наверное, Лиззи могла бы вырваться, если бы хотела — если бы хотела. Она оголена перед ним, и не только физически — ее желания, ее слабости, ее тайны. Он касается ее внизу живота, теребит кончиками пальцев маленькие жесткие волоски, не опускаясь ниже, терзает губами покрасневшие, измученные соски. Джону хочется широко раздвинуть эти ноги и войти, услышать постыдные мокрые звуки, снова осквернить это тело, которое Элизабет отдала ему так опрометчиво, и ради чего? — Ты хочешь кончить? Ее щеки багровеют. Как долго она выдержит эту пытку? Зачем продолжает упрямо смыкать губы и глотать стоны? Джон не уверен, сколько выдержит он сам, и волна злости на себя заставляет его крепко сжать зубы вокруг набухшей груди — дважды, трижды, еще и еще раз. Резко дернув руками, Элизабет вдруг замирает. Напрягается, неконтролируемо выгибается и вскрикивает — несколько раз, но совсем негромко. Джон отпускает ее запястья, и они вяло падают на кровать. Она?.. Святые небеса. Элизабет вжимается в матрас, подрагивая, сводит ноги, ошарашенная, испуганная и обессиленная. Сид касается ее плеча. — Тс-с. Он не верит глазам. Ни одна из его самых искушенных девиц не была такой отзывчивой. Он ведь даже еще не прикоснулся к ней толком. Джон не может сдержаться и гладит ее по голове. — Ты моя умница. К удивленному восторгу на ее лице подмешано пылкое смущение — Лиззи сама себя не знает. Она не понимает, не рассчитывает своих сил, не учитывает своих слабостей. Но постепенно она обнажается у него на глазах. Накрыв его руку ладонью, Элизабет поднимает застенчивый взгляд, пытаясь что-то сказать — и Джону почему-то становится абсолютно невыносимо видеть это доверчивое лицо, эту растерянную невинность, которая никогда-то и не была непорочной. Сид опускает голову и тяжело дышит в ее шею, хочет схватить себя за что-то, вырвать у себя что-то, какую-то предательскую часть тела — знать бы, какую, — но чувствует руку в своих волосах, а вторую — на своей пульсирующей плоти. Элизабет тянет его к себе, укладывается удобней под ним, оплетает собой, словно паутиной, и отдается. Джон берет сполна — сразу входит до предела, но с большим усилием, хоть и простыня под ней полностью промокла. В постели бесстрашный голос Лиззи звучит деликатно и хрупко. Джон не дает ей привыкнуть, сводит ее ноги и прижимает колени к груди. Положение дает ему силу, позволяет входить до самого основания — Джон безотрывно наблюдает за своими быстрыми движениями, как член выходит и полностью входит в нее, как она жадно засасывает его в себя, как много крови приливает к ее складкам, как они темнеют от этого. Сид делает резкие, грубые толчки, желая увидеть, как ее лицо исказится болью — Элизабет хмурится, вцепляясь ногтями в покрывало, но в ее лице он видит лишь одно: власть. Безраздельную, абсолютную власть — власть, которая должна принадлежать ему. — Перестань. — Что… перестать? Она правда не понимает, спрашивает искренне, а Сид рычит, как животное, переворачивая ее, вжимает лицом в матрас, приглушая ее стоны, и трахает ее тоже как животное, заломив руку за спину, сжав в кулаке длинные темные пряди волос, не желая больше ни секунды дарить ей это обманчивое, пьянящее ощущение. Металлический каркас кровати с силой бьется о стену, но их вряд ли слышат — да Джону и плевать. На этот раз он не заботится о ее удовольствии, но для ее тела все это ново и неожиданно, поэтому Элизабет сжимается и вскрикивает буквально за секунды до его оргазма. Он кончает на ее гладкую спину, на ягодицы — не потому, что боится последствий, а чтобы ее запачкать, запятнать с ног до головы, наказать за юность, за нежность, за глупое самоотречение, за храбрость и за лживость. Лиззи всхлипывает, но он ее почти не слышит: Джон падает на живот и бьет кулаком влажную постель, желая раздробить что-то другое, но силы уверенно покидают его и отключают сознание. Джон просыпается глубокой ночью, сразу ищет взглядом Элизабет — она рядом, на спине, укрыта под самое горло. Повернувшись к ней на бок, он нечаянно будит ее — сонные, по-детски припухшие глаза смотрят на него с укоризной и решительностью. Джозеф всегда учил бороться со страхами, вскрывать их и извлекать на поверхность. Джозеф сказал, что Элизабет — их семья. Сказал убедить ее. Джозеф не может ошибаться. Джон медленно стягивает покрывало вниз, касается круглого плеча — Лиззи отстраняется. — Я сделал тебе больно? — Ничего такого, чего я бы не хотела. Слишком быстрый ответ, слишком резкий, слишком горький. Сид притягивает ее к себе, целует в щеку, в губы, чувствует недолгое, нерешительное сопротивление. Теплая пухлая грудь прижимается к его грудной клетке, а рука неохотно укладывается рядом. Элизабет не святой ягненок, но Джону все равно трудно поверить, что этот большеглазый ангел убивал людей. Джон не может уснуть до самого утра, слушая глубокое, размеренное дыхание, изучая расслабленные черты необычного лица. Он должен быть с ней нежен. Должен убедить ее, что верит ее маленьким девичьим хитростям, что забывается в ее податливом теле — должен усмирить себя и свою плоть. Это все ради высшей цели. Сид никогда не замечал, какая у нее кожа на ощупь — на лице, на спине, на груди, везде. Как у новорождённого. Элизабет спит на его плече, очень тихо — теперь по-настоящему. Джон прекращает касаться ее мягких волос. Он ведь не должен сейчас притворяться, пока она спит. Это все только ради высшей цели.