Ханаанский блюз

Глава последняя После завтрака я отправился искать Зоара, но меня перехватил взводный и попросил помочь с конвоированием пленных. Пока я заполнял многочисленные бланки для их перевода на нашу территорию (офицера, который должен был заниматься этим, почему-то не оказалось на месте), пока ждал кого-то, кто заменил бы меня, пока торопливо проводил краткий инструктаж сменщику, было уже поздно: Зоар уже исчез из лагеря, как и Дори. Я сел на свою раскладушку, обхватил голову руками и задумался. Меня била нервная дрожь. Я примерно представлял, что происходит в данный момент: Дори сейчас обрабатывает своего любовника и подчиненного так, что тот пойдет за ним куда угодно. Десять лет назад он ещё не мог воспользоваться тяжёлой артиллерией в виде сногсшибательного секса, но я пошел за ним, потому что был его солдатом, а он — моим командиром. С Зоаром же он располагал всеми средствами, чтобы дергать за нужные ниточки. Вдобавок, тот, как и я тогда, не знал, что его ожидает. Потом я опомнился, поняв, что зря теряю время. Взял свой автомат, внимательно оглядел площадь вокруг палатки — совсем не хотелось, чтобы меня припрягли бы ещё для одного поручения. Все было чисто. Я незаметно выбрался из лагеря и первым делом решил проверить ту полянку, на которую меня привел Дори несколько дней назад. Как и ожидалось, там никого не было — или они уже успели уйти, или же даже не появлялись здесь с утра. В овраге, где я был с Зоаром, тоже никого не оказалось. Тогда я начал вспоминать тропы, по которым мы шли вчера с Зелигом. При свете дня все было совсем не таким, как вчера ночью, и я некоторое время блуждал по окрестностям, понимая, что время утекает у меня сквозь пальцы. Я остановился и попробовал сосредоточиться. Прислушался — и услышал едва слышные голоса из-за соседней дюны. Прижал к себе автомат, чтобы тот случайно не лязгнул о камни, и очень осторожно поднялся почти на самую вершину. Потом тихонько выглянул из своего укрытия. Место я выбрал идеальное — мне было видно и слышно все, а меня совсем не было видно за редким кустарником, росшим на вершине пригорка. То, что я увидел, заставило меня крепче сжать приклад моего М-16. Я проверил, что рожок с патронами находится внутри автомата, и очень тихо снял предохранитель. Потому что-то, что сейчас творилось внизу, напомнило мне события десятилетней давности так, будто они случились вчера. Дори и Зоар стояли на узкой тропинке между двумя полянками, огороженными колючей проволокой, на которой тут и там виднелись таблички с надписью: «осторожно, мины». А посреди одной из полянок стояла девочка лет пятнадцати. Дори стоял возле изгороди, сложив руки на груди. Зоар отвернулся, словно не в силах был наблюдать за этой сценой. И я его очень хорошо понимал. И отчаянно жалел, что не успел придти раньше, до того, как они загнали ее на минное поле.  — Послушай — говорил Дори на ломаном арабском — я не собираюсь тебя убивать. Но мне очень, очень хочется знать, где твой брат. Мы ищем его уже очень долго. Если мы поймаем его — только его! — то все сразу же закончится. Мы соберём свои вещи и уйдем. Не будет новой войны, никого не убьют. Разве ты не этого хочешь? Он сделал паузу. Девочка, судя по всему, беззвучно рыдала — ее плечи судорожно дергались, но она молчала.  — Просто скажи мне, в каком месте он прячется. Мы пойдем только туда, и не будем заходить и тревожить зря мирных людей. — голос Дори звучал спокойно и очень убедительно. — Ты будешь в безопасности — наше государство охраняет тех, кто с нами сотрудничает, ты это прекрасно знаешь. Я знаю, ты боишься, что тебя убьют свои же. Но как только ты мне скажешь, где твой брат, я выведу тебя с этого поля. Смотри, у меня есть карта, я вижу по ней, где находятся мины — он вытащил из кармана какой-то листок бумаги и помахал им — ты пойдешь со мной в лагерь, я передам тебя нашей солдатке, которая займётся тем, чтобы надёжно тебя спрятать. Подумай, что ты сможешь одна принести мир всей вашей деревне! Из-за твоего брата не сегодня-завтра начнется новая война. Ты этого хочешь? Девочка дрожала. Потом пробормотала несколько слов — я не настолько хорошо знал арабский, чтобы понять ее. Но Дори понял. Вытащил какую-то карту, проверил что-то по ней. Результат его, судя по всему, удовлетворил.  — Прекрасно — сказал он — теперь слушай меня внимательно, и иди только туда, куда я скажу. Если я говорю «направо», идёшь направо, поняла? Та кивнула.  — Иди прямо. Теперь шаг направо. Прямо. Налево. Меня пронзило нехорошее предчувствие.  — Нет, Дори — прошептал я.  — Налево — сказал он. Она послушно шагнула налево. Раздался взрыв, я невольно закрыл глаза. Открыл, и увидел ее, лежащую на поле, мертвую и окровавленную. Дори стоял, замерев, словно не верил тому, что сейчас произошло.  — Зелиг!!! Крик Зоара прозвучал так оглушительно, что я вздрогнул.  — Какого черта?! Зачем? Зачем ты ее убил? Дори не ответил, молча глядя на листок в своей руке невидящими глазами.  — Ты… Ты садист! Психопат! Ты просто долбаный психопат!!!  — Карта… — словно через силу произнес Дори — ошибка. Ошибка на карте. Зоар закрыл лицо руками, видно было, что он плачет.  — Ты убил невинного ребенка!  — Я не собирался ее убивать — повысил голос Дори — это долбаная ошибка на чертовой карте! Я делал это и раньше, и всегда все было… — он осекся. Зоар смотрел на него с ненавистью.  — Так вот они, твои методы? «Обойтись малой кровью» — это ты считаешь малой кровью?!  — Хватит, Паит. Пошли отсюда, пока никто не пришел на шум — устало сказал Зелиг.  — Хрена с два я с тобой куда-то пойду! Блядь, как я не видел этого раньше? Как Розенберг мог тебя терпеть? Он вообще знает, кто ты такой?! Ты вообще человек?! Мне перехватило горло от его слов. Я крепко закусил губу, чтобы прийти в себя — сейчас я точно не мог себе позволить потерять голову. Зоар несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.  — Я иду к комбату и рассказываю ему все. Ты — военный преступник, ты это понимаешь? Тебя надо остановить, ты просто… ты преступник! — его невозможно было узнать. Обычно уверенный в себе, сейчас он выглядел, как человек на грани сумасшествия. Он запустил пальцы в волосы, закрыл глаза, из которых все ещё лились слезы.  — Зоар — Дори стоял, опустив голову, он даже не пытался остановить любовника.  — Заткнись, Зелиг — ответил тот жестко — между нами все кончено. Ты пойдешь в тюрягу, где тебе и место, я тебе клянусь. Надеюсь, тебя посадят к таким же террористам, как и ты сам. Он двинулся вдоль по тропинке по направлению к лагерю. Дори стоял на месте, не шевелясь. Я упер приклад в плечо. Прицелился. И нажал на курок. Всего один раз. Зоар упал. Я не стал ждать реакции Дори — он вполне мог выстрелить в мою сторону, а я все ещё очень хотел жить. Скатился с пригорка, на котором лежал, и со всей мочи побежал в лагерь. Я старался не думать ни о чем — иначе, наверное, сошел бы с ума прямо там. По счастью, по дороге мне никто не встретился. Я быстрым шагом дошел до палатки, упал на раскладушку и закрыл глаза, спрятав лицо в изгибе локтя, притворяясь спящим. Слушал звуки лагеря — звяканье котелков, в которых варили кофе; обычная болтовня, которая успела мне осточертеть за эти пару недель; свист ветра в прорезях палатки; дальний рев джипов, на которых проводили учения в третьей роте. Сейчас как никогда я чувствовал себя чуждым всему этому. Они жили своей обычной резервистской жизнью. А я только что убил человека, с которым в двадцать лет целовался в эвкалиптовой роще. Я почувствовал, как по моему лицу текут слезы, и не мог остановиться. Старался только не рыдать — тогда раскладушка наверняка начала бы трястись, и я выдал бы себя с головой. Через минут двадцать я услышал голос Зелига:  — Привет, парни. Розенберга не видели?  — Он в палатке, дрыхнет там уже целый час — отозвался чей-то голос. Я услышал скрип ботинок по гравию. Дори зашёл в палатку, сел на мою раскладушку. Он ничего не говорил, только пальцы его крепко сжали мою руку — ту, что нажала на курок — до боли. Я не шевелился. Глаза мои все ещё были прикрыты рукой, и он не видел моего лица, но рукав промок до нитки, так что все было понятно. Я слышал его прерывистое дыхание, и понимал, что и он сейчас оплакивает и Зоара и ту девочку. И нас. Посидев ещё несколько минут, он поднялся и вышел. Я же остался лежать, не в силах шевельнуться. Воспоминания, которые столько лет лежали, погребенные в самой глубине моей памяти, наконец вырвались наружу. Все, что было между мной и Дори, что держало нас двоих особняком от всех остальных — все это теперь встало у меня перед глазами. Смерть Маджида была лишь самой личной для меня частью этого кровавого пазла. Десять лет назад все было почти так же, как сегодня. Только я был тогда на месте Зоара. **** Мы стояли тогда напротив смуглого парнишки на несколько лет младше нас, и Дори точно так же убеждал его закончить все малой кровью. Только парень был упрямее, чем сегодняшняя девушка, а Дори — не таким терпеливым и куда более жестоким. Поэтому после получаса убеждений он решил, что пришло время перейти к действиям. И выстрелил тому в ногу. Я зажмурился, пытаясь выгнать из головы ту сцену, жуткие крики несчастного парня и то, что Дори делал дальше — на этом он не остановился. Он сумел сломать того ребенка — и тот, рыдая, рассказал ему все. А я стоял и ничего не делал, только мечтал, чтобы все уже закончилось. Потом Дори обернулся ко мне.  — Пошли, Миха.  — А он? — мой голос дрожал.  — Он умирает — ответил Дори, и в его голосе тоже слышалась дрожь. Лицо его было бледным, было видно, что и его самого мутило от того, что он сделал.  — Мы должны ему помочь.  — В радиусе пятидесяти километров от нас ни одного медпункта. Будешь делать ему переливание крови через соломинку?  — Дори — я почувствовал, как по моему лицу текут слезы ужаса — он сейчас умрет.  — Ну так помоги ему — сказал он бесцветным голосом и повернулся ко мне спиной. Я застонал, понимая, что у меня есть один только выход. Наставил дуло на голову парнишки, который уже был без сознания, и выстрелил. То, что было потом, вспоминалось какими-то рваными эпизодами. Зелиг был прав — мы смогли тогда закончить все малой кровью. Вопрос только — чьей. Когда мы нашли вход в туннель, о котором говорил тот парень, я превратился в машину, выполняющую приказы своего командира, как и он — в машину, отдающую приказы. Четыре гранаты полетели в черную глубину туннеля, и мы побежали оттуда — со всех ног. Это была чистая самодеятельность — Дори не согласовал свои действия ни с кем. Никто так и не узнал, что мы с ним были там — победителей в данном случае судили бы очень строго. Тогда, десять лет назад, весь этот эпизод каким-то чудом замяли и замолчали. Благодаря ему, война закончилась на месяц быстрее, чем ожидалось, и практически без жертв — по официальной хронике. В туннеле было человек десять — это то, что я узнал уже потом. Лидеры террористов, их солдаты, и один ребёнок, неведомо как туда попавший — скорее всего, сын одного из лидеров. То, что мы тогда совершили, не могло никак не сказаться на нас. Я неделю провалялся дома у деда с высоченной температурой, и мечтал об одном — никогда в жизни больше не видеть Зелига. Но через неделю мне пришлось вернуться в часть и встретиться с ним лицом к лицу. Он домой не уезжал, и увидев его, я ужаснулся — за неделю он сильно осунулся и похудел. Еще немного, и наш ротный не выдержал и потащил бы его к армейскому психиатру. Представив себе все последствия этого, меня пробил холодный пот. Поэтому я подловил его сразу после ужина и прошипел:  — Держи себя в руках, болван. Ты нас так спалишь. Он смотрел на меня несколько секунд без всякого выражения. Потом кивнул и молча отошел. Ещё неделю назад за такое нарушение субординации я пошел бы под суд. Теперь же я стал тем, кто всеми силами пытался вытащить нас обоих из очень больших неприятностей — с его молчаливого согласия. Я держался поближе к нему, чтобы не пропустить срыва — а срывы были; но нам везло, я успевал утащить его подальше от других, — и молча пережидал, пока он успокаивался. Наверное, именно тогда и закрепилось у всех убеждение, что я мог как-то повлиять на своего командира — сам я прекрасно знал, что это не так. Он стал спокойнее и собраннее, и лучше контролировал свои чувства — но и только. На принятие его решений я влиять не мог никогда. Я и до того случая мало с кем общался, кроме, пожалуй, Томера. Но теперь более-менее близкая дружба с другими стала делом практически непосильным. Я не мог смотреть на них — тех, у кого руки не были в крови двоих детей, чувствуя себя чудовищем среди людей. Теперь я сравнивал себя с собственным дедом, но даже ему не мог рассказать того, что произошло. С Дори, который через некоторое время наконец взял себя в руки, я общался только потому, что иначе просто спятил бы от одиночества и непосильной ноши. Когда он был рядом, я изнывал от тоски, но в то же время мне становилось легче — я был в этом аду не один. Со стороны мы, наверное, казались двумя хорошими приятелями — командир и его солдат. Другие не удивлялись нашему сближению, потому что я был на хорошем счету в батальоне, и было естественно, что командир привечает своего лучшего солдата больше, чем других. Правды не знал никто. В отличие от смерти Маджида, в этих двух случаях свидетелей не было — и все было погребено навеки за давностью лет и отстутствием интереса обеих сторон проводить нормальное расследование. Но мне от этого легче не становилось. Оставаясь наедине, мы едва разговаривали. Я не хотел смотреть на него, а он — на меня. Так и сидели молча, практически весь вечер до самого отбоя. Я не знаю, почему другим это виделось признаком крепкой дружбы. Выйдя из армии, я постепенно пришел в себя. Потихоньку воспоминания о происшедшем исчезли далеко в недрах памяти, и хотя я не забыл об этом, мой мозг привык просто не думать о случившемся, а подумав — не выдавать эмоций — для собственной же сохранности. Я отправился в путешествие по Индии, как и сотни других израильских дембелей. Начал учиться в университете. Познакомился с Маджидом. В какой-то момент почувствовал себя обычным человеком, таким же, как и все. Только одно я знал точно — что никогда не заведу собственных детей. Убив двоих, пусть даже вынужденно, я не считал себя вправе когда-либо иметь собственных. Да и дедовские гены передавать дальше не хотелось. К моему облегчению, в резерве все было совсем не так, как в срочной службе. Дори повзрослел и изменился, и мы инстинктивно старались теперь держаться друг от друга подальше — в нашей новой жизни не было места старым тайнам. Зато появились новые, и это не добавило нам симпатии друг к другу. После смерти Маджида наши пути разошлись надолго — до того самого дня, когда мы встретились на дне рождения его брата. **** То, что произошло позже, я не хочу расписывать — слишком все было грязно. Тело Зоара нашли только на следующее утро, вместе с телом девочки, подорвавшейся на минном поле. Версий было множество, но официальная полностью дискредитировала Паита, представив его этаким садистом, загнавшим ребенка на минное поле, и убитым кем-то из местных, как акт немедленного и справедливого возмездия. Я не знал, был ли Дори автором этой версии или же он безмолвно принял ее от эксперта, да и не хочу знать. Благодаря тому, что Зоара не хватились до самого утра, Дори смог продвинуть свою адженду. Его метод снова сработал, но в этот раз он был терпеливее и лояльнее к букве закона — пошел с полученной информацией к комбату, а тот, тоже не чуждый духа авантюризма, согласился поддержать крутые изменения в операции под ответственность своего лучшего ротного командира и провести операцию по захвату «тузов» той же ночью. В сущности, экстренная перепланировка и была причиной того, что Паита не искали — всем было не до этого. Меня на операцию не взяли — Дори собственноручно выписал мне приказ о возвращении домой в тот же день, под предлогом моей болезни. Глядя на меня, никто бы не усомнился в том, что я заболел. Впрочем, всем было не до этого — рота лихорадочно готовилась к операции. Весь батальон был освобождён уже через пару дней, на полторы недели раньше запланированного — лидера группировки, его командиров и солдат захватили той же ночью, и план операции был успешно выполнен без единой человеческой жертвы. Разумеется, Овад закатил традиционные шашлыки последнего дня сборов, которых я не застал — потому что уже был дома, под крылом любящего деда. **** Вернувшись домой, я первым делом лег спать. Выпил пару таблеток снотворного, которые у меня лежали на крайний случай, и заснул до самого утра. Утром дед постучал ко мне в дверь и спросил, не хочу ли я позавтракать.  — Нет, я поем на работе — ответил я. Как странно было думать о завтраке и работе, после того, как меньше суток назад я убил человека. Зоара.  — Что ты так рано приехал? — спросил голос Якова из-за двери.  — Зелиг меня отпустил — ответил я.  — Ну-ну — отозвался он и оставил меня в покое. Я поехал на работу, выслушал комплименты по поводу того, как замечательно я загорел и похудел — будто отдыхал эти две недели на курорте, а не потел в хаки и в пыли; отработал на автомате полный день, пользуясь тем, что Зелиг ещё не возвратился; вернулся домой, и там меня наконец припер к стенке дед.  — Не хочешь мне ничего рассказать?  — Ты уверен, что хочешь знать? — спросил я. У меня стоял ком в горле только от мысли, что он узнает правду. Захочет ли он иметь со мной дело после этого? Все эти годы я ставил себя хоть на одну ступеньку, но выше него. Теперь мы стояли вровень.  — Думаю, что да — спокойно сказал он. — Что там стряслось?  — Детоубийство. Он слегка вздрогнул, но и только.  — Я не… — я понял, каково это звучало — Господи, зачем тебе это знать?  — Чтобы понять, через что именно проходит мой внук, черт тебя побери! — повысил он голос — с кем ещё ты об этом поговоришь? С тем отморозком, который сам тебя в это втянул?  — Он не втянул — слабо возразил я — я сам…  — Сам убил ребенка?!  — Нет! Я не убивал… не в этот раз — увидел, как у него глаза полезли на лоб.  — Ты можешь связно мне рассказать, что там случилось? Я собрался с мыслями и рассказал. И то, что было сейчас, и про события десятилетней давности — все до конца. Когда я замолк, он покачал головой.  — Миха…  — Что? — безнадежно сказал я.  — Иногда я думаю: если бы ты не узнал про меня, стал бы ты таким…  — Зверем? — закончил я за него. Он подумал. И промолчал. И так все было понятно.  — Спокойной ночи — сказал он немного погодя — не забудь выключить свет перед сном. И оставил меня на кухне — наедине с собой и своими мыслями. На похороны Зоара я не явился, хоть мне и позвонили с базы, чтобы сообщить о его смерти. Всему есть свой предел. **** Дори появился на работе только в воскресенье. Выглядел он неважно, но я с удивлением понял, что это видно только мне одному. От остальных он получил все те же комплименты — похудел, загорел. Потом он заперся в своем кабинете, и я его уже в тот день больше не видел. В новостях появилась длинная статья о достижениях нашего доблестного батальона, и я прочел ее по диагонали. Мелким шрифтом было добавлено о смерти Зоара, но из-за известных обстоятельств посмертного героя из него не лепили. Я понимал, что в том была всецело моя «заслуга», но та часть моего мозга, которая много лет исправно отвечала у меня за чувство вины, сейчас, как видимо, была в коме от переработки. Я просто прочёл и статью и некролог, закрыл окошко сайта и принялся за свою работу. Дори явился ко мне домой в понедельник вечером. Как всегда, без звонка. Дед открыл ему дверь, позвал меня в гостиную, а сам заперся у себя, не предложив гостю даже воды — что совсем было на него непохоже. Впрочем, я его понимал. Я всё-таки принес Зелигу чай, сел напротив него. Мы молчали долго. Столько, что мне показалось, что вернулись те времена, когда мы не в силах были сказать друг другу ни слова, варясь при этом часами в собственном соку. Потом он наконец открыл рот.  — Ты не пришел на похороны.  — А ты? Он усмехнулся невесело.  — У меня не было выбора. Его мать знала, что мы вместе…были. Зато я понял, каково тебе пришлось шесть лет назад.  — Ни хрена ты не понял — ответил я. Он хотел что-то ответить, но передумал. Вместо этого сказал другое:  — Гай хочет перевести тебя обратно к себе, начальником отдела. Он звонил мне на прошлой неделе, сказал, чтобы я держался от тебя подальше.  — Пошел он — сказал я невыразительно.  — Я же хочу, чтобы ты остался нашей фирме. Алон уходит, я собираюсь заменить его, а ты заменишь меня на моей теперешней должности. Как тебе такое?  — Пошел ты — сказал я тем же тоном, что и до этого. На него это не произвело никакого впечатления.  — Скажи мне потом, кого из нас именно пошлёшь точно, ладно? Мне нужно знать до конца месяца.  — Ты пришел сюда обсуждать со мной работу? — не выдержал я.  — Нет.  — А зачем?  — Я ухожу из резерва — сказал он.  — Давно пора — жёстко сказал я. Я не собирался его жалеть. Впрочем, он этого и не ожидал. Он задумался, словно подбирая слова.  — То, что произошло там, Миха… Я на самом деле не собирался ее убивать. Всего лишь допросить и отпустить. Зоар мне был нужен, чтобы держать ее на прицеле, пока я ее допрашивал. Я хотел спросить, почему он сам не мог держать ее под прицелом. Потом вспомнил про того смуглого парнишку, и промолчал.  — Зоар отказался — Дори усмехнулся, но это было больше похоже на стон — он был готов идти за мной куда угодно, но когда мы дошли до сути, он свернулся, как рулон бумаги.  — И что? Ты решил, что будет хорошей идеей закинуть ее на минное поле?  — Я однажды уже проводил так допрос в одиночку — нехотя сказал он — тогда все закончилось хорошо. Но эта карта… эта ошибка… — он закрыл глаза ладонями и сидел так какое-то время.  — Зачем ты его убил? — наконец вымолвил он. Теперь была его очередь обвинять.  — Он рассказал бы все Оваду. Овад заявил мне за пару дней до этого, что больше прикрывать твою задницу не собирается — несмотря на то, что мой тон был уверенным, я сам задавал себе этот вопрос все эти дни, раз за разом. И сам отвечал на него — но легче мне от этого не становилось  — Ну и что? Ну сел бы я, и что? — сказал Дори устало.  — Думаешь, ты вышел бы из тюрьмы живым? — спросил я — наши двоюродные братья укокошили бы тебя в первый же день. А если следствие копнуло бы и про «Защитную стену»(1), то я тебя бы ненадолго пережил.  — Ты прикрывал наши задницы, как всегда — пробормотал он. Я промолчал. Так оно и было. Дурная привычка, вот и все... Наверное.  — Если честно, во время похорон думал, что вернусь домой и пущу себе пулю в лоб — сказал Дори после паузы, видимо, вдогонку собственным мыслям — хоть и все, что между нами было хорошего, пошло к черту за последнюю неделю. Особенно в последний момент. Он — не ты.  — Потому что не был готов ради тебя убивать детей? — уточнил я. Почему-то мне хотелось как можно сильнее ранить его, и я вспомнил наш последний раз в ночном поле. Как давно это было. Он застонал, опять закрыл ладонями глаза и сидел так некоторое время. Я смотрел на него. Он выглядел хреново, словно толком не спал эти несколько дней. Я подумал, что теперь опять придется какое-то время следить за ним, чтобы он не сорвался бы прямо на работе. Мне было не впервой.  — Ты тоже думаешь, что я психопат? — спросил он с горечью.  — Не думаю — сказал я. И добавил — знаю.  — Как и ты — мстительно сказал он.  — У меня это генетическое. Он невольно взглянул в сторону комнаты Курта — видимо, понял, что наша беседа хорошо была слышна за дверью.  — Ему плевать — сказал я тихо. Он внезапно рассмеялся.  — Тебе надо повесить на входную дверь табличку: «здесь живут в свое удовольствие военные преступники, которым ничего за это не было» — сказал он сквозь приступы смеха. Мне этот смех не понравился, но я решил, что затрещина пока может подождать. Вместо этого сказал:  — Будешь так орать — нам всем троим ещё как все будет. Он взял себя в руки, хоть и это далось ему нелегко.  — Скажи мне потом, что надумаешь насчёт компании — сказал он наконец. Невероятно, только что он был воплощением раскаяния, а теперь снова завел разговор про работу.  — Беспринципный психопат или ограниченный болван? Выбор очевиден — устало сказал я. Он кивнул.  — Я так и думал. Я смотрел на него, и видел, как он превращается обратно в себя — слегка мрачного, но собранного и жёсткого Дори Зелига. Минута слабости закончилась, и он снова стал самим собой. Я тоже собрался — мне на самом деле надоело страдать. Он поднялся с кресла, и я встал вслед за ним, чтобы проводить к двери. Вместо этого Дори шагнул ко мне, и положил руку мне на плечо.  — Скажи, что любишь меня, Розенберг — приказал он негромко.  — Люблю — процедил я сквозь зубы. Его поцелуй был, как контрольный выстрел. Потому что он знал, что я уже никуда от него не денусь. (1) «Защитная стена» — крупная израильская военная операция, проводившаяся с марта по май 2002 г.