Misery and pain

Клаус устало опустился на диван. Лиз немного пришла в себя, и смотрела на него испытующе и сурово. Женщина очень волновалась за дочь, абсолютно не желая понять состояние Клауса. Каждое её слово становилось ещё одним упрёком, ещё одним камнем ложилось на сердце Первородного. – Почему из-за твоих ошибок должна страдать моя дочь?! Почему ты не можешь просто оставить её в покое?! Почему… Он не выдержал. Резко вскочив, Клаус чуть ли не в безумном отчаянии хрипло воскликнул: – Может быть, потому, что я люблю её? Он ушёл, хлопнув дверью, оставив Лиз растерянной, озадаченной и ничего не понимающей. Он рассказал ей о Сайласе, какую угрозу он представлял для всех них. Но она всё равно не могла понять, почему её дочь оказалась вовлечена в эту страшную сказку. «Может быть, потому, что я люблю её?» Что?! Серьёзно?! И это причина, по которой моя дочь повергается смертельной опасности?! *** Кэролайн лежала, уткнувшись носом в сырой пол подвала. Чувство беспомощности и страха почти поглотило её. Она не знала, сколько времени провела здесь. Она даже не могла предположить, где находится. Девушка давно уже потеряла счёт времени, и окончательно сойти с ума ей не давала лишь уверенность в том, что Клаус не даст ей умереть. Ты обязательно найдёшь выход. Ты найдёшь меня. Ты справишься. Прости меня, прости, что так вышло… Что я ничем не могу помочь тебе. Каждый раз я натыкаюсь на невидимые границы моей тюрьмы. Каждый раз. Не дверь держит меня здесь, а то, что за ней… А что за ней? Я не знаю. Но я не могу выйти отсюда. Однажды мне удалось заставить его потерять бдительность, допустить ошибку, и я бросилась к выходу – но наткнулась на непреодолимую преграду. А потом наступила расплата. Он бил меня, самозабвенно, до крови, ломая кости, превращая моё тело в кашу. А мне говорили, что когда-то он любил и был любим… Помнишь, та старая легенда?.. Но разве любивший когда-то может быть так жесток?.. Кэролайн приподнялась и тут же упала на пол. Она давно уже ничего не ела и не питалась. Сначала жажда жгла горло, терзая её каждую секунду. А потом пришла странная апатия. Полнейшее равнодушие ко всему. И даже думать не оставалось сил. Она пыталась бороться, но это состояние всё сильнее охватывало её. Мне не должно быть всё равно! Нет, мне не должно быть всё равно! Она провела в этом подвале неделю. Но для неё это время стало больше, чем вечностью. Дверь распахнулась, и мой мучитель вошёл в камеру. Знаешь, что убивает меня больше всего? Неизвестность. Где ты, как ты, что с тобой? Какой же я дурой была, когда сомневалась в своих чувствах к тебе! Неужели же только муки и боль могут заставить меня перестать бояться любви? Только ты помогаешь мне пережить этот ад. Только ты. Никто больше. Только мысли о тебе делают меня сильнее. Я хотела бы быть такой, как ты – сильной, уверенной, не боящейся трудностей, никогда не позволяющей себе сломаться. Но я не могу. Я слишком слабая, правда, Клаус? Всего лишь девчонка. Мой мучитель подходит ко мне, нагло и самоуверенно улыбаясь. Настанет день, и он ответит за всё. Медленно присаживается на корточки и приподнимает моё лицо. – А ты слабее, чем я думал… Я не удостаиваю его ответом. Слишком много чести!.. – Гордая? Или глупая? Перед глазами пелена, чёрные точки мешают мне разглядеть его. Свет из проёма незакрытой двери моей темницы слепит и режет глаза. Он встаёт, разворачивается и уходит. Какое-то время я лежу в тишине, и мысли текут против моей воли, и я уже не знаю грани между реальностью и миром моих видений. С противным скрежетом открываются засовы, лязгает замок, и в меня летит что-то мягкое. – Пей. Ты мне ещё нужна живой. Кровь. Серьёзно, он принёс мне кровь? Я не шевелюсь, не двигаюсь с места. Мне всё равно. У меня нет сил пошевелиться. А даже если бы и были… Кэролайн Форбс не принимает подачек. – Пей, сучка! Пинком он переворачивает меня на спину, резко хватает за плечи и усаживает, прислонив спиной к стене. Удар по щеке… – Пей! Он силой разжимает мои зубы и вливает в горло живительный красный нектар. С ужасом и стыдом сознаю, что не могу сопротивляться, желание насладиться удовольствием от того, что вязкая жидкость наполняет меня, сильнее разума и воли. Почему я такая слабая, Клаус, почему?!.. Когда-нибудь я выберусь отсюда, и ты научишь меня быть сильной, слышишь, Клаус?.. Чёрт возьми, я не могу сопротивляться голоду! Судорожно вцепившись в пакет обеими руками, глотаю кровь… Мой мучитель резко выхватывает из моих рук пакет. Я зла. Я в ярости. Не соображая, что делаю, я вскакиваю с намерением вернуть утерянное, но не рассчитываю свои силы и падаю на пол. Сайлас поворачивается к двери. – Войди, – приказывает он кому-то с мерзкой улыбкой. Я не сознаю ничего от неудовлетворённого голода. Жажда вновь растекается по моим венам и артериям, обжигает в тысячу раз сильнее вербены. Где-то на задворках сознания кричит разум, где-то далеко внутри остаются мысли о тебе, когда я впиваюсь клыками в шею жертвы… Обескровленное тело отброшено в сторону, и меня настигают отчаяние и вина. Безысходность. За что, за что?! Падаю на колени, в кровь расцарапываю ладони о холодные, мёртвые камни. Сбиваю костяшки пальцев, бросаясь на немые стены. Мой полукрик-полустон тонет в пространстве и стучит в висках. Я снова убила! Убила! Я – убийца. Убийца, убийца, убийца! Остекленевший взгляд, навеки застывшая на её лице маска ужаса будут преследовать меня вечно. Я осталась наедине с моей жертвой в этом крохотном мирке отчаяния, боли и первобытных кошмаров.