Misery and pain

Часы медленно отсчитывают время. Тик-так. Тик-так. Клаус, даже тебе я не смогла бы рассказать всего, что пережила. Я просто не могу. Не могу. Это настолько ужасно. Я не могу. – Нет, я не могу, не могу… – прошептала девушка, вновь закрывая лицо руками. Клаус мягко убрал её руки от заплаканного лица и притянул девушку к себе. – Прости, милая. Прости, что тебе снова приходится пережить всё это. Но я не могу позволить себе потерять тебя снова. Элайджа молча смотрел на них. Он не знал, что сказать, что делать. Он уже жалел, что остался – так Кэролайн было только труднее. Она уже многое рассказала им, но он чувствовал, сколько ещё страданий лежит тяжким грузом на этих хрупких плечиках. – А потом я убила… – произносит вдруг Кэролайн отстранённо. – Я убила… Её взгляд, её навсегда застывший взгляд. Светло-серые глаза. Они могли бы смеяться, в них могли бы плясать весёлые искорки, их могло бы наполнять жизнью солнце. Но она лежит в холодном заплесневелом подвале, на сырых камнях. И её взгляд найдёт меня везде. Ей светло-серые глаза, в которых застыли непонимание и боль. – Я не понимала ничего. Я… – голос девушки дрожит, и она срывается на отчаянный крик, упав на диван, спрятав лицо в складках пледа. – Я убила её! Я убила её! Просто потому, что я хотела!.. Я была!.. Я убила её! Клаус осторожно приобнимает любимую за плечи, чувствуя, как Кэролайн буквально трясёт от отвращения к самой себе. Тихий уверенный голос успокаивает, заставляет слушать. – Знаешь, когда-то мы все убиваем в первый раз… – Клаус говорил очень тихо, заставляя Кэролайн напрягать слух, и немного отрешённо, словно пробираясь сквозь пространство и время. Девушка приподняла голову, и сильные руки перевернули её на спину. Клаус нагнулся к лицу любимой и говорил хрипло, еле слышно, смотря прямо в глаза. – Я слишком долго живу на земле и слишком мало значения придаю смерти, чтобы помнить каждую свою жертву, но тот день я запомнил, наверное, навсегда. Тогда я в первый раз убил человека. Элайджа, не отрываясь, следил за каждым движением брата, за малейшим изменением черт его лица, за колебаниями тона и интонациями, погружаясь в прошлое, в тот самый день, когда монстры были выпущены наружу – когда они стали теми, кто они есть. – Я помню всё так, словно это произошло только что. Я научился жить с этим, и я не скажу, чтобы меня мучала вина за содеянное. Никаких угрызений совести. Ничего, Кэролайн. Но тогда было иначе, да, и этот остекленевший взгляд, и навсегда оборванная жизнь… И я тоже раскаивался, и бросался на стены, и молился… Но Бог не слышит нас. Тех, кто убивает снова и снова. Бог не слышит таких, как я. Признаюсь, были даже моменты, когда я хотел смерти. Чудовище, монстр, убийца. Ведь так ты ощущаешь себя, милая? Кэролайн сглотнула подступивший к горлу комок. Элайджа вздрогнул, услышав вопрос, словно очнувшись от сна. Клаус провёл рукой по волосам девушки, скользнул по щеке, очертил контур губ. Медленно, словно рассеянно. Все его движения были наполнены неуловимой грацией и скрытой силой. – Бог не слышит таких, как я, Кэролайн. Тех, кто навсегда проклят Им. Но ты – ты другая. Ты чистая, ты светлая, ты сама… Я не знаю, как объяснить это, Кэролайн. Бог услышит тебя. Потому что ты – дитя Бога. Господь простит тебе всё. Как зачарованная, Кэролайн смотрела в глаза Клауса, а тот выводил одному ему понятные узоры на её шее, на ключицах… – Но ведь тебя не за что прощать. Простить можно только того, кто сознательно идёт на преступление. Того, кто преступил черту и совершил грех. Но нельзя простить того, кто не совершал греха. Ты свободна от всего, Кэролайн. Ты не совершила ничего. Когда демоны, живущие в нас, овладевают нами, мы бессильны. Я никогда не говорил тебе? Я ищу наслаждения в том, что моя душа находится в их власти. Я пал так низко, что для меня нет надежды на спасение. Для меня нет прощения. Но ты другая, Кэролайн. Ты и твои демоны – это даже не разные стороны тебя. Ты как ангел, как солнечный свет, как весна. Ты не виновата. Это была не ты, просто это была не ты. Ты чиста перед Богом. Кэролайн наконец осмелилась дотронуться до покоившейся на её груди руки Клауса. – Ты… Ты веришь в Бога?