Будешь ли ты ждать меня?

      Темно и холодно. Коридоры кажутся бесконечными, а факелы будто доживали последние минуты. Сплошные стены сменили клетки из прогнившего дерева, а за ними раздавались стоны боли. Хоть и не было видно того, кто там, но фантазия рисовала не такие уж и приятные картины. Запах крови и гниения будто навсегда поселился в этом месте и душил до головокружения.       Я уже догадываюсь, куда меня ведут, зачем. Один взгляд Торквемада говорил о многом, а его сладкие речи о едином боге и моем грехе выводили меня из себя, поэтому молчание казалось единственным решением для такого случая. Сейчас же пришло осознание ошибки, зато моя душа чиста, а мальчишка спасен. Пусть хоть ему повезет. Вижу дверь в самом конце и понимаю, что это действительно конец.       Прости, Дазай.

***

      В кромешной тьме бежал мальчик, в оборванной крестьянской одежде и до безобразия худой. Он постоянно спотыкался об торчащие из-под земли корни, а ветки кустов хлестали по лицу и оставляли красные следы. Из глаз уже давно перестали идти слезы, в них лишь виднелась усталость и обида на этот мир. За что его сдали Торквемаду? За то, что хлебом не поделился? Не сдал своего соседа? Родители — еретики? Так они же мертвы. Он тут причем?       Мальчик остановился, чтобы перевести дух. За ним не было погони, зато чувство слежки не отпускало. Дядя Ода спас его и дал возможность избежать гнева охотника, но надолго ли он в безопасности. Дазай знал, что больше не увидит этого человека, от этого становилось больно на душе. Чувство вины пробуждало желание побыстрее закончить свое бессмысленное существование, но уроки дяди не должны были стать бесполезными из-за какого-то эгоистичного порыва. Оставалось лишь искать место, где его примут или самому начать выживать. Скрывать способности не составляло труда, но подлые соседи могли с легкостью сдать его. Они делают все, лишь бы не оказаться в любимом месте Томаса и пропустить Акт веры, до которого мало, кто выживал. Все обвиняют друг друга в измене церкви, в связи с дьяволом, а Торквемада с радостью принимает к себе еретиков, чтобы очистить и указать верный путь. Вера стала лишь инструментом для порабощения людей путем запугивания, пыток, массовых сожжений. Осаму не знал, ищут ли они людей, но глубоко в душе надеялся, что нет.       — Да кому я нужен? Меня и искать? — Осаму даже смешно стало. Ради какого-то мальчишки рыскать по всей Испании. Серьезно?       Неожиданно послышались чьи-то голоса и шаги. Неужели они следили за ним? Спрятавшись в кустах и затаившись, мальчик тихо наблюдал за мелькавшими вдалеке фигурами. Из-за темноты ничего не было видно, а лунный свет еле-еле проникал сквозь густую крону деревьев. Дазай сидел долго, пока два человека не показались. По голосу — мужчины. Высокие. В плащах?       — Томас, сукин сын, — злость и негодование чувствовались в каждом слове, — зажал мне денег за убийство еретика. Ему видите ли самому хочется…       — Почему он сам их не ловит? Не хочет руки марать?       — Да они у него и так по локоть заляпаны.       — Будь доволен, что тебе хоть разрешают развлекаться с крестьянками и пить вино, а то смотрю — совсем зажрался, — смеялся приятель над охотником.       — Тебе-то смешно, а мне нет. Детей кормить надо.       — Деньги, полученные за счет чужой крови — сомнительное удовольствие, да и ты не такой уж и бедный.       — Не делай меня мразью. Не тебе мне морали читать.       — Ахах, это точно.       Дазай старался по-тихому достать маленький ножик, чтобы в случае чего защититься и, возможно, взять немного денег на еду.       «Если они подойдут слишком близко, то преступления не избежать», — думал мальчишка, уже готовясь к любому нападению.       Охотник со своим приятелем целенаправленно шли к Осаму. Пальцы подрагивали от нарастающего напряжения, но в карих глазах не было и намека на эмоции — лишь холодный расчёт. Слишком много всего произошло, чтобы хоть о чем-то жалеть. Они все подходили. Время тянулось, словно резина. Паренек считал каждый шаг. Пять… Девять… Двенадцать… Восемнадцать.       — Все эти… — охотник не успел договорить, как сзади на него напрыгнул Дазай и воткнул нож в шею, а затем легким движением вынул.       Мужчина руками пытался остановить кровотечение, бился в конвульсиях на земле и смотрел неподвижным взглядом на своего убийцу. Мальчик спокойно перешагнул умирающего и направился ко второй жертве. Приятель этого охотника лишь закрыл рот рукой и с ужасом ожидал своей участи. Двигаться не получалось — страх парализовал его и не давал пошевелиться.       — Умереть или убить. Каков твой выбор? — словно сквозь вату услышал Осаму перед тем, как накинуться на свою «добычу» и исколоть его сердце ножом.       Как только он закончил, то начал рыскать по карманам в поисках денег или хотя бы перекуса. У охотника было шестьдесят мараведи. Этого хватит даже на четыре дня. В мыслях мальчик уже закупался у местного пекаря и ощущал аромат свежего хлеба. В нескольких шагах отсюда была маленькая деревушка, поэтому Дазай быстро засунул монеты в карман и собирался уже уходить, но его тут же прижали к дереву за шею.       — Надо же… У нас тут одаренный. Как интересно, — с наигранной улыбочкой протянул незнакомец.       Осаму активно сопротивлялся и пинался, пытаясь освободиться. Его способность в таком не поможет, так что он лишь полагался на физические силы, как бы смешно это не звучало.       — Идешь со мной и это не обсуждается, — уже тише проговорил напавший. — Ты не пожалеешь. Уж поверь.       Это было последнее, что услышал Дазай, перед тем, как потерять сознание от недостатка кислорода.

***

      — Ты уверен, что не сделал ошибку?       — Нет, этот ребенок особенный и будет полезен. Такой дар не должен пропадать.       — Хорошо, Мори.       — Японская инквизиция будет процветать. Этот мальчик мне поможет. Его взгляд не может обманывать.       Дазай, очнувшись на одно мгновение, подумал лишь о том, что неплохо бы поесть хлеба, а потом снова погрузился в пучину сна. Там его ждали кошмары и крики, горевшие заживо, а еще дядя Ода, добрый и светлый, со своими нравоучениями.