Constant

Запястья уже сводит от натуги и одного и того же положения, глаза слезятся, а итог - чистый лист редактора и миллион удалённых символов текста. Муза так и не пришла. Она не просто игнорировала подопечного, а стёрла его существование из своей прелестной эфемерной головки. Чем мог обидеть капризную помощницу писатель? Может, сверхурочными трудами над третьим романом за год? А, может, слишком критичным отношением к первоначальному, а значит её варианту развития сюжета? Уже не важно. Намджун сдулся, кончился как писатель и как личность. Тушите свет, готовьте некролог. Ким писал, сколько себя помнил. Короткие зарисовки, рассказы, полноценные книги - чего только нет в его портфолио. Проблемы с идеями его никогда не беспокоили, скорее волновало, где найти время для реализации всех задумок, при этом не забывая жить и хоть иногда спать. Стоило закончить одну работу, как появлялось ещё десять, и парень снова хватался за перо. Но, несмотря на это, даже у него, оказывается, может закончиться энергия, пусть и впервые за двадцать лет творческого пути. Образы истончились, ускользая, не даваясь, мешая заключить себя в слова, даже самые обыкновенные. На бумаге - сборная солянка из кособоких предложений, сухих, как изюм, описаний и грубых, плохо отшлифованных переходов от темы к теме. Тут даже Наму читать больно, а если выпустить в печать... Мужчина откидывается на спинку кресла, снимая очки и потирая уставшие глаза. Сегодня явно не его день. И стоит с этим смириться, пройтись по городу, может, даже встретиться с родителями, которых полгода не видел, да почему-то не хочется отрываться от рукописи. Его, честно говоря, никто: ни фанаты, ни редакция - не торопит с продолжением, даже, наоборот, настаивают на отдыхе. И писателю послушать бы окружающих, но Наму самому не терпится закончить свою историю о Солнечном Мальчике, что под его пером жил своей жизнью, пленяя своего создателя воображаемой, но от того не менее яркой улыбкой. - Так, соберись, - сам себе приказывает молодой мужчина, хлопнув пару раз себя по щекам. Обычно помогало, но сейчас так пусто и тяжело одновременно, так непривычно тихо внутри, без мельтешащих идей, отрывков из будущей главы, пока ненаписанных диалогов героев, что собраться не получалось, а от хлопков мерещился гул, как при ударах по пустой кастрюле. - Надо подышать свежим воздухом. Просто отвлечься. Да, надо. Сказано - сделано. Но не сразу. Сначала надо потянуться, неловко завалиться на спину и упасть со стула, сломать стул, извиниться перед стулом, повздыхать, заказать новый стул по телефону, при этом чуть не сломав зарядное устройство, пока пытался поднести подключенный к сети смартфон к лицу, на всякий случай заказать ещё и зарядное устройство, вспомнить, что в тумбочке ещё три таких про запас, снова повздыхать, снова извиниться, но уже перед зарядным устройством, понять, что ты идиот. Не зря же Юнги опасается его разрушительной мощи и постоянно напоминает о том, что даже сосуществовать с мистером Катаклизм Года опасно для здоровья. И сосуществует же, пусть и с аптечкой наготове. За что ему большое спасибо. Ким Намджун - чемпион по неуклюжести. Мужчина легко завораживал окружающих умом, харизмой и неординарной внешностью, но только в относительном вакууме: например, сидя неподвижно, по сети, на открытом пространстве, где вообще сложно что-то задеть. Но стоит блондину начать двигаться... Чаще всего страдал сам бедолага, спотыкаясь о собственные длиннющие ноги, сшибая углы и ударяясь даже о то, обо что удариться было невозможно. Джун научит любого невозможному! Если не отобьёт себе последнее в процессе. Ломает вещи реже, но значительно чаще окружающих, что и пугает, и бесит, и беспокоит его друга и по совместительству менеджера, Юнги. Брюнет каждый раз причитает, высмеивает, ругает такую непутёвость подопечного, а потом натыкается на виноватый щенячий взгляд почти двухметрового ребёнка и принимается чинить то, что ещё можно починить. Дружба, как-никак. Да, и работа у него такая - во всём помогать этому чудику. Кстати о нём. - О, часы забыл! - минут через десять после начала прогулки вспоминает Ким, окончательно поникнув. Идти назад смысла нет, далеко ушёл, придётся прожить без такого важного аксессуара пару часов. Вот надо же было ему снять их перед душем! Специально же покупал водонепроницаемые, а всё равно умудрился забыть. Взгляд невольно падает на запястье, почти всегда закрытое ремешком. На нежной коже черными линиями-шрамами темнеет метка - сто километров. Вот только как она работает, мужчина так и не понял. Знает, что это счётчик, как-то связывающий его с соулмейтом, но как - непонятно. Если верить рассказам окружающих, легендам и прочим доступным материалам, данный показатель просто обязан меняться. Хотя бы ради того, чтобы показать, что цель ближе, последний рывок, ну же! С этой мыслью Ким объехал половину мира то по работе, то на отдых, то в поисках той самой половинки, но число не менялось ни разу. Не помогали ни свидания с другими, ни, наоборот, аскетизм в отношениях, ни секс по пьяни всё с тем же Юнги, вокруг которого и крутилась почти вся социальная жизнь писателя. Джун даже влюблён был в этого вредного, но чуткого парня. Всего на месяц, в течение которого уважение к Мину и их дружбе пересилило минутную слабость и дало наконец выдохнуть старшему с облегчением, без тоскливо-восхищенных взглядом подопечного. Ах, да, это тоже никак не повлияло на счётчик. Были даже предположения, что эта метка - не метка вовсе, а странное родимое пятно или тату, набитое по пьяни. Вот только для пятна линии слишком чёткие, а лет с пяти, когда начинался осознанный возраст Намджуна, так мощно пить он не мог. Вообще пить не мог. В конце концов Ким бросил попытки уменьшить показания счётчика и встретить ту или того самого, делая ставки лишь на чудо. Потому что больше ничего не поможет. А чтобы лишний раз не напоминать себе о собственном одиночестве, стал закрывать злополучные цифры часами и вообще избегать смотреть на них. Получалось так себе, как и все гениальные планы мужчины, но он убеждал себя, что так легче. Не легче. Об этом раз за разом напоминал Юнги, ехидно давя на больное в целях профилактических работ по вытаскиванию из зоны комфорта, а после хлопал по спине сочувствующе. Странные у него методы, конечно, но нечего прятаться за тонкими стенами самообмана от болезненных, но от того не менее важных реалий. Душа романтика просит любви, чахнет в холостяцкой квартире, пока капризное сердце просит истинного и только его, до которого всегда дорога в сто километров. Фонари над головой светят тускло, оживляя юркие на ветру тени от кустов у парковой дорожки. Обычно даже такого хватало, чтобы расшевелить фантазию писателя. Она уже даже открыла было рот для новой идеи, но один злой взгляд обиженной музы - и всё стихло под аккомпанемент тяжёлого вздоха Намджуна, кажется, сотого за сегодня. Воображение бессильно разводит руками и скрывается за горизонтом, стараясь не отсвечивать. Осталось только гулять и скользить пустым взглядом по округе, впервые в жизни не замечая ничего, кроме простых лавочек, дорожек, деревьев. В голове тихо, одиноко. Пусто. Глухой стук отвлёк мужчину то ли от тоски, то ли от самобичевания, заставляя всё-таки посмотреть под ноги. Прямо перед носком туфель символично лежит потрёпанный томик одного из романов авторства Кима. Один из тех, что он посвящал призрачному Солнечному мальчику. Число книг в этой серии за десяток лет перевалило за дюжину, а история всё не хотела заканчиваться: вдохновения было либо слишком много, рождая новый виток сюжета, либо слишком мало, обрубая на корню любые попытки сформулировать окончание пути этого ребёнка. К слову, именно завершение этой эпопеи и пытался "родить" Намджун сегодня. В очередной раз безуспешно. Чимми - воображаемый друг, а после и любимый персонаж Джуна, с детства страдавшего от проблем социальной адаптации со своим буйным воображением и укоренившейся застенчивостью: даже самый простой разговор с консультантом в магазине у ребёнка вызывал дрожь, влажные ладони и заикание на почве паники. О дружбе со сверстниками и говорить не приходится - мальчик заикался, краснел, почти плакал, стараясь просто сказать "Привет", чем вызывал не жалость, а смех. Причин такого страха не могли понять ни родители, что мечтали об активном, шумном ребёнке, ни психологи, ни тогда ещё ребёнок. Десятки методик, тестов, даже гипноз не имели никакого действия, либо результат их был обратный, и ребёнок всё больше и больше нервничал, только уже и при виде человека в белом халате. Сошлись на том, что вмешиваться в это слишком опасно для неокрепшей и непредсказуемой психики будущего писателя, и нужно дать время на адаптацию. И вот это уже помогло: в подростковом возрасте парень как-то сам пришёл к выводу, что вырос и плевать хотел на мнение окружающих, что обрёл уверенность в себе благодаря творчеству и теперь получает всё меньше и меньше насмешек в свою сторону, а с людьми необходимо, а порой и приятно контактировать. Успокоился. Не сразу, но продуктивно. Вот только никакие приятели с совершенно непонятными интересами, вращающихся вокруг статуса и отношений не могли заменить любовь к затворнической жизни в обнимку с книгами и собственными черновиками, воображаемого мира в голове парня, и Ким так и остался в мире своих рассказов, лишь изредка касаясь окружающего мира в поисках вдохновения. Именно поэтому единственной нитью, соединяющей с внешним миром, был и есть Юнги, как-то не выдержавший упрямого игнорирования общественной жизни своего однокурсника, пока как староста группы должен был выпинывать этого "задрота в свет, жизнь и алкогольный мир". Безуспешно, кстати. Зато сам Мин под влиянием друга оставил все эти "светские увеселения", чем немало удивил как друзей и преподавателей, так и себя. Просто Намджун смог показать хёну, что хорошая книга намного полезнее для здоровья и психики, нежели стопка текилы. К тому же они оба учились на литературном отделении, так что и для учёбы тихие часы в библиотеке шли только на пользу. Если начистоту, то Юнги кардинально отличался от прежнего, вынужденного окружения Нама в виде одноклассников, чем и расположил к себе писателя: ненавязчивый, но знающий, когда надо надавить; грубый в разговоре и чуткий в действиях; а ещё зубодробительно честный. Он располагал к себе каждого, с кем говорил дольше минуты, пусть даже и не пытался. Он вообще редко на ком задерживал интерес дольше десятка секунд. Зато Намджуна, всё ещё застенчивого, адски неловкого, но глубокого и талантливого, терпел уже двенадцать лет, за что тот был благодарен и принимал его в ответ со всем его ворчанием и упрямством. Нам с отцовским трепетом поднимает томик с земли, улыбаясь при мысли о друге, и нежно отряхивает плотную обложку от пыли. С неё на него смотрят нарисованные, но от того не менее тёплые глаза из-под светлой челки. Иллюстрация выполнена под его строгим руководством и согласно всем его пожеланиям, но в ней всё равно было что-то не то. Что именно, какая чёрточка, какой оттенок - непонятно, но то, что в ней не хватало тепла, жизни и света, которые переполняли образ в голове - факт. И это уже не в первый раз. Писатель даже сам пытался изобразить своего Маленького Принца, но рисовал хуже курицы с переломанными лапами, так что приходилось снова и снова мучить художников. Ведь так хочется оживить любимый образ! Такое ощущение, что именно его судьба дала ему в пару, именно от него отделяют треклятые километры. Если бы только его можно было коснуться, Киму больше ничего в этом мире нужно не было... - Прошу прощения, - раздаётся сбоку чей-то тихий голос, даже звучанием выдающий волнение хозяина. - Это моя книга. Я её случайно обронил. Можно я...заберу её? Намджун переводит взгляд в сторону источника звука и натыкается взглядом на чью-то выбеленную макушку. "Ниже", - подсказывают ему с тихим хихикание, неловко переминаясь с ноги на ногу, из-за чего макушка тоже забавно покачивается. Мужчина послушно, но нелепо заторможено опускает взгляд, то ли от смущения, то ли пленённый нотами чужого, будто мурчащего голоса. Опускает и умирает. Перед ним стоял его Солнечный мальчик. Его личный Маленький Принц. В волосах цвета топлёного молока скользят огни фонарей, на пухлых кукольных губах играет улыбка, чуть округлые щёки покраснели от ночного ветра и смущения, а в глазах-полумесяцах перемешались ангельская застенчивость и игривость чёртенка. Теперь Ким знает, какие именно черты должны быть запечатлены на обложке последнего тома серии о Чимме. Вот только рисовать придётся с натуры. Иначе никак. - Эм... - снова раздаётся голос, переполненный неловкостью, но с явными проблесками смеха, что ещё больше смущает. А Намджун второй раз за минуту умирает, наблюдая за движением этих губ. - Моя книга... - Ах, да, конечно, - басит Ким и протягивает томик чуть дрожащей рукой, лихорадочно придумывая, как можно задержать своё наваждение хотя бы на минуту. Но, о, чудо! Наваждение не уходит. Мнётся, теребит уголки книги, кусает губы - но стоит рядом, ждёт чего-то. Тоже поглощён неловкостью момента? - Нравится? - всё же решается мужчина, кивая взглядом на книгу и проклиная себя за "оригинальность". Вопрос кажется нелепым, банальным, но это лучшее, что пришло ему в голову, и тем более лучше простого прощания. Нам скрещивает пальцы на удачу и надеется хотя бы на короткий ответ, из которого худо-бедно можно вытянуть разговор. И уже не важно, что застенчивость никуда не делась, что коленки дрожат, а с ладоней почти капает пот от нервов. Пока этот образ из снов стоит рядом, пока улыбается широко, что глаза превращаются в щёлочки, мужчина вытерпит даже пытки. Вот только ответ оказался не только развёрнутым, но и эмоциональным, ярким и, что особенно приятно, восхищённым. Паренёк оказался большим фанатом работ Джуна, с трепетом коллекционирующим их все, начиная ранними рассказами, гуляющими по сети, и заканчивая последним романом. Очаровательный поклонник читал всё, что издавал любящий экспериметировать с жанрами писатель, даже редкие, но сильные триллеры, которых боялся, признанием в чём вызвал тихий смех собеседника. Ким ярко представил дрожащего от любого шороха мальчишку, бледного, напуганного, но упрямо читающего строчку за строчкой. И почему-то эта картинка скорее не веселила, а умиляла. Восторженный монолог постепенно превращается в диалог, перешедший сначала на лавку у дорожки, а после и в кафе, где их встретил ещё сонный, но уже профессионально доброжелательный работник. Разговор незаметно стал знакомством, и вот уже Намджун знает, что парня зовут Пак Чимин, он художник, увлекающийся боди-артом, и фанат хорошей литературы, ночных прогулок и карамельного латте. И ещё сотню мелочей, что мужчина бережно сохраняет в копилку с именем воплощения его героя, а сам паренёк раскидывает их горстями из самых разных сфер своей жизни. Например, Чимин перекрасился в блонд ещё два года назад, вдохновлённый образом Солнечного мальчика, ещё когда прочитал о нём впервые. Он увидел в герое любимого писателя пример для подражания с его нескончаемым оптимизмом, милым очарованием и неутомимым любопытством. Вот только мужчина всё чаще думает, что рисовал все эти черты с самого Пака, даже не зная его лично. Ким тоже немного рассказал о себе под внимательным взглядом, наполненным неподдельным интересом. Поделился, что пишет, из друзей - только один ворчун, любит двойной американо и артхаус. Только о том, что это его работа познакомила их, что это он пугал, будоражил, успокаивал, влюблял, смешил, заставлял плакать Чимина своими произведениями, не сказал. Постеснялся. Зал кафе постепенно заполняется посетителями, а за окном раннее утро всё больше похоже на полдень. На столике между собеседниками уже побывали завтраки, десятки кружек кофе для сонного старшего, пара молочных коктейлей для милого младшего и лоб последнего, согнувшегося от смеха от очередного рассказа о жизни Катаклизма Года. Чего точно не было, так это неловкости и молчания: Намджун впервые чувствовал такое тепло и уют рядом с кем-то, поражаясь тому магнетизму, что источал этот казалось бы невинный мальчишка. Он даже решил, что так просто ничего не бывает, что вот он, его соулмейт, которого он так долго искал! Даже потянулся было проверить метку, но осекнулся. Зачем тешить себя надеждами, цепляться за сказки, если можно просто радоваться неожиданному приятному знакомству и любить не по решению Судьбы, а по велению сердца? А то, что мужчина влюбился, очевидно даже для него самого. Все симптомы на лицо: трепет в груди, глупая счастливая улыбка, бесконечные любования объектом симпатии и, конечно же, абсолютное нежелание отпускать. Изголодавшаяся по любви душа требовала присутствия того самого большими порциями, сразу и как можно дольше, совершенно наплевав на скромные возможности потрёпанной сердечной мышцы и желудка, перенаселённого бабочками. А Чимин не спешит никуда и открыто получает удовольствие от общения. Он то и дело повторяет, какой хён умный, интересный и милый, сам просит номер телефона и постоянно уговаривает посидеть еще чуть-чуть, строя такую жалостливую мордашку, что даже Кот из Шрека сдался бы и кинулся исполнять каждую прихоть этого чертёнка. А Джун только "за", ноги всё равно ватные от волнения, не унесут далеко. Так что безопаснее сидеть на месте и впитывать в себя художника ударными порциями. Но ничто не вечно. Ближе к обеду его вызванивает раздражённый Юнги и требует немедленно вернуться и отоспаться таким тоном, что даже Чимин, услышав его отголоски через громкий динамик, не рискнул спорить и упрашивать. Откуда менеджер узнал о бессонной ночи - загадка, хотя Мин знает всё, всех и всегда, Нам уже давно перестал удивляться. Пришлось, скрепя сердце, покинуть поникшего Пака с обещанием позвонить вечером. А после не прогулка, а полёт домой и пересказ менеджеру своего судьбоносного путешествия. И только потом возвращение к текстовому редактору под осуждающий взгляд и работа, работа, работа. Теперь писатель знает, как выглядит, смеётся, думает его Солнечный мальчик, что буквально воскрешает вдохновение и снова влюбляет в писателя Музу. Работа спорится. Теперь он знает, как закончить историю о Солнечном мальчике.

***

Намджун, как и обещал, звонит вечером. И на следующий день, и каждый день в течение месяца, с трудом отрываясь от бурной творческой деятельности. Два-три раза в неделю даже они видятся и снова болтают обо всём на свете, чем удивляет и радует Юнги, что не может не улыбаться, смотря на ожившего и вылезшего из раковины друга ф. Им плевать на разницу в возрасте в десять лет, и на то, что между ними повисли пара вопросов "А кто мы друг другу?" и "Есть ли у тебя пара?". Оба не заходят дальше дружеских объятий, хотя и тянутся к друг другу явно сильнее, чем смеют демонстрировать, оба молчат о своих соулмейтах, хотя в их обществе это такой же частый вопрос, как и про возраст, семью и род деятельности. Чимин, как и Намджун, не обременён отношениями, что облегчает их встречи, а интерес к собеседнику сглаживает недосказанность. Но совершенно не облегчает тоски в сердце Кима. Прокручивая всё это у себя в голове, Намджун собирается на очередную встречу. И именно сегодня он назначил днём Х, днём, когда он всё прояснит между ними. И этим, пожалуй, делает себе медвежью услугу: нервничает, дрожит от паники, что сам себе накрутил. И как результат - две убитые рубашки: одна прожжена при глажке, вторая испытала на себе кофейные ванны. Поэтому пришлось снова и снова нырять в гардероб, и без того скудный, ещё и уменьшенный проделками Судьбы. В конечном итоге выбор пал на непривычную безразмерную толстовку, подаренную кем-то из коллег и не выброшенную только из сентиментальности. Видно, не зря, ведь Чимину явно понравился немного несуразный, но домашний вид старшего. - Ты такой уютный в ней, - ярко улыбается блондин, приглашая всё же зайти в свою крохотную прихожую впавшего в ступор от смущения гостя. У Чимина всё крохотное: комнатка, больше похожая на кладовку, забитую красками, холстами и творчески разбросанной одеждой; кровать, где они сидят с кружками чая и которую Джун уже с десяток раз заливал этим самым напитком под звонкий смех хозяина несчастного одеяла; пальчики, что несмотря на длину и внешнюю мягкость ловко справляются с карандашом каждый раз, когда художник всё же уговаривает хёна попозировать; глазки, сияющие теплом и радостью, стоит только появиться Киму в их поле зрения. Вот только сердце большое, полное эмоций и тепла, любящее, кажется, каждую пылинку. Несмотря на скромные жилые квадраты, Пак умудрился развести у себя цветник, дать имена каждому зелёному подопечному, болтать с ними, искренне переживать за каждый пожухлый листок. А его слёзы при виде каждого бездомного существа (котёнка, щенка, бомжа, что шире и выше самого парня) растрогали бы кого угодно. Парню нужно идти в пропаганду фонда по защите всего, и тогда можно собрать миллиарды благодаря только лишь этой улыбке или блестящим от невыплаканных слёз глазам, Намджун уверен. Вот и сейчас Чимин всхлипывает, рассказывая об очередной потерянной душе, своём потерянном друге. Оказывается, до встречи с писателем блондин дружил с членом местной банды по имени Тэхён, и вот уже месяц, как парень не появляется ни в гостях, ни в сети. Всё это, конечно, грустно, и Ким искренне хочет поддержать своего страдальца. Вот только описание их дружбы уж очень напоминает домогательство до наивного Чим-Чима, а совпадение сроков вызывает ощущение, что Намджун - просто замена пропажи. И если бы не искренний интерес художника к нему как личности, то ревности было бы не избежать. И не сдержать низкого рыка "Моё". А так сидит пока, кивает сочувствующе, сопереживает. - А вы точно дружили? - всё же не выдерживает старший, сильнее сжимая в длинных пальцах неожиданно крупную для Чимина кружку. А ещё удивляется, как этот наивный ребёнок ещё не заметил разъедающих писателя страстей к своей персоне. - Конечно! А как же ещё! - краснеет возмущённо Чим, и Ким невольно повторяет цвет его щёк, вспоминая собственные "приключения" с Юнги. Чимин, к счастью, решил эту тему не развивать. - ТэТэ никогда не пропадал так надолго. У него небезопасная работа, да, но он всегда давал мне понять, что рядом, что жив. Улыбался широко так, квадратно, как только он умеет. Всегда поддерживал, своим делился. А тут месяц ни слуху, ни духу. Я волнуюсь. Намджун смотрит на это солнышко с тучами над головой, вздыхает тяжело и соглашается с голосом разума: ревновать тут не к кому, да и права на это нет. А вот поддержать мальчишку надо, а то расклеится совсем. - Потерпи ещё немного. Он должен объявиться, если вы и правда были такими хорошими друзьями, - мягко улыбается старший, невольно отвлекая притихшего художника на ямочки на щеках. - Не хорони его раньше времени. Может, просто уехал срочно куда и скоро вернётся с целым сборником новых историй. Паренёк тихонько кивает и замирает. В комнате повисает молчание, неловкое, изваленное в уже месячной недосказанности и с вопросом, кажется, самым важным, на кончике языка. Уже не важны ни пропавшие друзья, ни фильм, который они планировали смотреть. Всё резко становится не важно. Ведь сегодня день Х, верно? Значит, самое время всё решить. И Чимин это чувствует, не мешает Наму собираться с духом, вздрагивать. Старается. Вот только терпения у Пака совсем мало, и они говорят одновременно: - А какая у тебя метка? И снова молчание. Неловкость усилилась раз в сто, оседая на щеках румянцем и на губах - судорожным смехом. Значит, и донсен думал над этим. Может, даже на что-то надеялся, как и Ким-дурак. Конечно, дурак. Как ещё объяснить его скованность, очередное неловкое опрокидывание чуть тёплого чая уже на себя и чуть ли не скулёж от паники, что никак не поддаётся контролю. А ещё откровенную отдышку, когда Чимин закатывает рукав, снимает с запястья широкий браслет и демонстрирует строгую вязь чисел. "До цели 0.5 километров". - Это расстояние до души соулмейта, - поясняет резко побледневшему писателю парень. - Я выяснил это опытным путём: число не менялось, даже если я перемещался по всей стране, но резко менялось каждый раз, как я открывал твою новую работу. С каждым томом число уменьшалось то на сто метров, то на двести. Иногда мне везло, и произведение было почти автобиографичным - срезало сразу по полкилометра или даже пару раз по километру за подход. И да, я знаю, что ты и есть RM. Я видел тебя на автограф-сессии ещё прошлой весной, вот только подойти боялся, постеснялся даже. А вдруг я бы тебе не понравился, а вдруг ты окатил бы меня холодным взглядом и потребовал просто не задерживать очередь. После всех моих бессонных ночей с мыслями о тебе, о том, какой ты на самом деле, насколько ты похож на тот образ молодого философа, который ты рисуешь в соцсетях, я бы расплакался на месте, почувствовав твой холод и свои разбившиеся мечты, - неловко улыбается Чимини чешет нос по привычке, смотря в сторону. Намджун же забыл, как дышать. Как можно оттолкнуть такое солнце? Как можно не улыбнуться в ответ на его смущённо искусанные губы? Хотя как можно было бояться спросить с самого начала такой банальный и одновременно волнующий вопрос? Видно, влюблённость из них обоих сделала трусов. - Я тогда влюбился, как мальчишка. Не в автора, которого я боготворю. В мужчину с самой нежной улыбкой и мудрыми глазами. И да, я видел всё это и всё ещё боялся знакомства, как огня. Та встреча уменьшила расстояние аж на три километра, и счётчик замер на целых полгода, сколько бы я ни читал. А потом я встретил тебя той ночью и пропал окончательно. К слову, расстояние просто таяло после каждого твоего слова, каждого взгляда. Я проверял. На пухлых губах расцветает открытая влюблённая улыбка, и вот сердце писателя замирает на мгновение и ласковым котом ложится прямо в эти маленькие ладошки без шанса на возврат. Намджун околдован бархатным голосом, нежным светом уже точно его соулмейта и долгим, от того ещё более волнительным признанием. Собственное запястье горит от желания стянуть часы, убедиться, что там тоже полкилометра и стереть их собственными губами о чужие губы и тихим шелестом своего признания. - Я люблю тебя, Ким Намджун, - тихо шепчет его Солнечный мальчик. - Даже без связи всё равно бы любил. Но ты же знаешь, я тот ещё параноик. Домыслы домыслами, но мне нужно убедиться. Прошу, покажи своё запястье. Мне сейчас так страшно, и я на грани истерики от твоего молчания. Прошу, не убивай меня неведением. Старший вздрагивает и замирает памятником себе. Чимин сомневается. Всё же есть шанс, что они друг другу чужие? Да, у него такой же рисунок, да, он с ума сходит по этому солнышку, да, он всё отдаст ради него, даже если на запястье чернеет проклятая сотня. Вот только видеть разочарование в любимых глазах будет невыносимо. Да и собственные мечты... - Так внезапно. У нас всё летит стремительно, и я боюсь, что... Это так неожиданно, - мямлит мужчина, сильнее натягивая на кисти безразмерные рукава толстовки. Второй раз за сегодня он рад такому непривычному для себя подарку: рубашку так не натянешь. Вот только парнишку напротив не остановят и стальные наручи. Пак бывает очень настойчивым. - Ким Намджун! Дай сюда руки! Я месяц ждал, чтоб не наброситься на тебя. Даже если там будет какая-нибудь дурацкая бабочка, я соперника на фарш пущу. Мой! Ким снова вздрагивает, уже от шока, и в ступоре не мешает стягивать со своих рук всё лишнее. Такой Чимин пугает с непривычки ровно столько же, сколь и возбуждает. Отбросивший всю свою плюшевость, он по-мужски крепко хватается за чужой рукав, смотрит строго, а когда видит долгожданные цифры, расплывается в нежной, почти безумной улыбке, снова зажигаясь, но уже сверхновой. - Мой... Дальше - хаос из рук, полетевших в стороны кружек с уже холодным чаем и губ, сладких, желанных, таких нужных. Фоном - тихие признания, судорожные "Мой", "Нашёл", "Не отпущу" и приглушённые звуки поцелуев. А на запястьях парные метки превращаются в долгожданную надпись "Место назначения достигнуто", а после и вовсе расплывается нежной бабочкой, что так не хотел увидеть Чимин, и теперь так сильно будет любить Намджун.