Оттенок цветов.

— Где болит? «Там, где никому не видно», — подумал я… Рэй Брэдбери. Смерть — дело одинокое.

Осень.       Солнце днём приятно светит, но уже не греет. Вечера стали тихими. Осенние сумерки всегда молчаливые. Жители спешат домой, к семье, родным и близким. На улице мокро и грязно.       Для очередного преступления было почти все готово, и Квага, услышав из соседней комнаты знакомый голос, сразу же оживился и направился к Искорке. Он подошёл сзади, безмятежно положил руки ему на плечи и выглянул из-за плеча Мегавольта. Перед ним открылась картина на очередное устройство физика. Постаравшись скрыть своё удивление, Шут радостно рассмеялся. — Это еще что, Крыс?       Грызун подпрыгнул.       Неожиданный телесный контакт его удивил, а Квага, еще больше не ожидав такой концовки, вовсе свалился на пол с жалобным «ай, идиот». — Не делай этого. Я пытаюсь сосредоточиться. Ты хочешь испортить все снова? — прошипел он, поворачиваясь, и снова принялся проверять устройство для полной технической безопасности во время использования.       Квага был расстроен тем, что Мегги накричал. Тот, чьи слова всегда отзывались в нем самыми сильными ощущения. Тот, кем он так дорожил и кого пытался понять. Озорная усмешка скривилась в оскал. Начался простой, но эффективный план.       Сумасшедшая кряква приблизила свои пальцы к Мегавольту, но не прикасалась к нему. Просто достаточно близко, чтобы его можно было почувствовать организмом грызуна. — Я тебе что сказал? — А что я? Я не прикасаюсь к тебе. — Да, но ты все еще мешаешь мне. Прекрати, — а в ответ лишь непонимание и обида.       К этому моменту кровь Мегавольта начала кипеть. Его кулаки сжались, и он впился взглядом в прибор перед ним. — Квага, я предупреждал, — прорычал он сквозь стиснутые зубы.       Сумасшедшая утка продолжала играть, выискивая способы раздражать своего партнера. Из-за того, что он перестал строить смешные лица и издеваться над крысой, наконец казалось, что Мегавольт собирался отпустить искры гнева и успокоиться. Квага усмехнулся, обнял тело электрического злодея и крепко сжал в объятиях. — Хе-хе… Ладно, теперь я трогаю тебя.       Каждый кусочек нарастающего гнева внутри тела крыса собрался у основания его шеи и растаял, оставляя лишь дрожь по спине. Он судорожно выдохнул. Квага всегда, казалось, мог его успокоить, независимо от того, как учёный был расстроен.       Бросив «прости», Квага пожал плечами и достал из кармана Мистера Банановые Мозги, чтобы спросить у него, все ли хорошо с Элмо. — Все хорошо, — ответил грызун, расслабляясь от теплого присутствия своего друга, — но теперь я действительно отвлечен! — закончил крыс раздраженно.

***

Желтый — цвет счастья.       Счастьем поделиться невозможно. Счастье — не вещь, не поле, не некая субстанция, которую можно обрести и сохранить.       Есть только состояние ощущения счастья. Счастье — это ощущение радости в данный момент. Даже этимологически слово счастье, по-видимому, произошло от слова «сейчас». Остановись, мгновенье, ты прекрасно. Как же, остановилось… Попробуйте остановить свет. Он тут же исчезнет.       Он всегда напоминал о нем. Цвет электромагнитного излучения.       Тонкая ткань костюма вздымалась и опадала, повинуясь движениям Крыса. Руки разрезали воздух подобно крыльям жар птицы, разбрызгивая капли золотого света. На деле все было куда проще, и очередная лампочка уже оказалась в лапах Мегги. Черный — цвет неизбежности.       Тишина. Холод. Нет ничего, кроме пустоты и темноты. Ничего. За окном ночь. Не слышно ни звука, ни шороха, ничего, кроме монотонного тиканья игрушечного клоуна с коробки и капель дождя. Дождь… Стучит, каплями стекая по стеклу. И ты ничего с этим не можешь сделать. Кто-то промок насквозь… И этот кто-то однажды постучит тебе в окно. Красивый и яркий, как день, и такой же внезапный, как любовь. Это — неизбежность.       Мужские руки в черных перчатках, что никогда ранее не складывались в молитве, сейчас бессильно тянулись к холодному светилу в надежде вымолить лучшей участи для своего возлюбленного.       Грызун посмотрел на часы: 11:56. Оставалось совсем немного.       До того, как электрический злодей смог отреагировать на одну из своих параноидальных теорий, раздался сильный шум по всему Сент-Канару, кажется, колокол. Красный — цвет боли.       Боль — это особый творческий ресурс. Боль — это единственное, что заставляет подниматься и идти вперед, создавать что-то новое. Мегги отдал бы все, чтобы создать что-то, что могло бы спасти шута.       Бесцветные хлопья поднимались мутноватым облаком. Больничная палата, на часах 2:16, одинокая кровать и справка, в которой написано: «лечение».       Острые грани разбитого зеркала отражали в себе воспоминания этой ночи, не давая дышать. Синий — цвет отчаяния.       Долгие дни, пустота, это вдвоем одна, бьющейся мошкой в стекло темнота…       Новое утро, новый день, а никаких изменений. Ему жутко от того, что больше никто не будет его раздражать, наполнять комнату смехом и напоминать о том, что он живой и любим. Белый цвет — цвет беззаботности.       Жаль, что время тянется так быстро, а то и летит мгновенно. В позолоте молчанья больничной палаты Элмо находит покой.       Кажется, он в очередной раз оказывается в тупике закупоренным мотыльком в банке. Мечется, бьётся головой об стенку, пытается побороть это уродливое чудовище, что скребётся внутри, прямо между ребер. Порой сквозь сон Квага чувствует шершавые ладони на своей коже. Спокойствие. Почему-то потолок расплывается над ним безымянной бесконечностью. Создаётся ощущение, будто его просто придавило огромным камнем и он не может выбраться из-под него, как бы сильно ни пытался.       Если бы не она, все было бы иначе… Преступление — это драма, в которой нам хотели показать — виноваты все, даже рыба, задыхающаяся на местном рынке в этой удушливой атмосфере.       К сожалению.