Лазурь

      Тефейская школа никогда не славилась умением держать оборону.       Я не имею в виду боевую магию — тот же их воздушный щит дважды выручал меня на утверждающих экзаменах, — или упорство, с каким они стараются выцарапывать людей у болезней и смерти. Но в Зале Коллегии нужны другие вещи. Я бы сказал «сплоченность», хотя это не то слово, которое можно употребить в одном предложении с любой магической школой, тем более на собрании Коллегии, тем более в такой момент.       В любом случае, что тефейцы могут сделать со своими пятью голосами, даже если вдруг захотят — а насчет последнего у меня были большие сомнения.       — Кто знает, — уклончиво сказала Мадина Арлех, шагая со мной бок о бок по пустынной Мраморной галерее, выводивший к южной части садов. Прозрачный воздух все еще пах хвоей. Золотые искорки поблескивали в белых каменных глубинах плит у нас под ногами. — Закон есть закон. Ведь было расследование.       В ее голосе промелькнул намек на неуверенность. Намек на недовольство.       Я неопределенно помычал. Готов был поспорить, что недовольство в этом звуке было куда заметнее.       — Уверена, решение будет справедливым, — сказала Мадина тем же тоном. Солнечные лучи широкими пятнами раскрашивали пространства между резными арками и оседали на ее медно-рыжих волосах и золоченых эполетах..       Конечно, как капитан церемониальной стражи, она не будет принимать в суде участия. Она займет свое почетное место позади и слегка слева от великого архонта, как и положено ее званию, и будет иметь полное право пропускать мимо ушей все происходящее на заседании. Она вряд ли это сделает, но все, что по идее должно интересовать ее и других коллегиальных стражников — это детали этикета и возможные угрозы, а от обвиняемого никаких угроз, кроме, в крайнем случае, словесных, можно и не ждать.       Он же разумный человек и честный сын Эдафа, вновь озвучил я про себя мысль, которая пришла мне в голову сразу же, когда я услышал об этой ужасной истории.       В любом случае архонты — каждый из нас — умеют себя защитить, если не сказать больше, поэтому церемониальная стража была той еще помпезной синекурой, простите, традицией, под которыми Коллегия давно была погребена, как саркофаг.       Мадина, с которой я приятельствовал, хорошо все это понимала. Она была глубоко предана нашей родине, великой стране Эдаф, и сделала бы все, что защищать ее более плодотворно, но на ней висело четверо младших братьев и сестер, и пренебрегать удачным случаем — разовой протекцией — она сочла глупым. Так что теперь она защищала великого архонта и всех нас, магистров, избранных своими школами в Коллегию — в общем-то тоже сам Эдаф, его, так сказать, «голову». Если себя утешать и немножко обманывать.       Я не хотел думать о том, что сам занимался именно этим с того самого момента, как узнал о хединском инциденте — и имени того, кто за ним стоял. Моей первой реакцией был, конечно, шок... потом пришли беспокойные, копошащиеся страхи — нет, мысли слишком разумные и логичные, потому что я думал о Коллегии, своих соратниках-архонтах, семи магических школах Эдафа, политике и обо всем том, во что может вылиться этот безобразный, страшный случай. Для моей страны, слишком недавно проигравшей в войне с Савайей, для расстановки сил в бесконечных подковерных играх наших собственных магических школ, и для самого моего... знакомого, пожалуй. Такого незначительного во всей этой каше.       Знакомые. Как еще нас можно было назвать.       Я снова вспомнил, как он говорил о том, что задолжал мне чашку чая, и понял, что неосознанно ждал, когда он вернется.       Конечно, не так.       Я мельком оглянулся. Паранойя, не более. Галерея была почти пустынной, только далеко впереди маячили чьи-то праздные фигуры в цветных одеждах низких ступеней кимальской школы. Резные мраморные фигуры львов, стилизованные и причудливо вплетенные в орнамент арок, охраняли Коллегию и недобро косились на нас пустыми глазами.       — А как считаешь ты... — начал я, чуть-чуть понизив голос, и Мадина прервала меня вздохом, словно во всем облике теряя часть своей капитанской выправки.       — Я вообще не могу ничего считать, магистр, пока не узнаю, что произошло на самом деле, — отозвалась она слишком правильными, слишком заученными словами. Все же не стражническими. Иначе она сказала бы «потому что это не мое дело».       — Но считаешь.       — Я считаю, что Савайя — лживые жадные ублюдки, — сказала она твердо, — и минус десяток саваятов пойдет этому миру на пользу. Только... — ее голос слегка дрогнул.       Я знал эту своеобразную запинку. Я сам порой так запинался, как и все, кто могут наколдовать простейшее заклинание, и тем более все, кто на это не способен.       — Только некромагия — это некромагия, — закончил я мрачно. Мадина хмуро отвела взгляд.       Некоторое время мы молчали. Если бы он только сражался чем-то иным... то был бы уже мертв. Один тефеец, скорее ученый, чем боец, пусть и магистр, против тринадцати боевых магов Савайи — абсолютно невозможный случай. Хотя, пожалуй, даже сам великий архонт тут смог бы только продать свою жизнь подороже, но ничего более.       Даже с некромагией это все еще невозможно, говорил мне внутренний голос, и он был прав, этот голос разума, и я так, так надеялся, что каждый из Коллегии прислушается в этом к своему собственному. Как бы ни пугала некромагия, как бы она ни была сильнее нормальных видов магии в половине случаев, один маг не способен в одиночку уничтожить тринадцать атакующих. Здесь есть какие-то нюансы, о которых мы пока не знаем... о которых мы должны узнать, которые должны быть приняты на суде во внимание, как и все остальное.       Тефейцы плохо держат оборону, если вообще хотят ее держать.       За кого им вставать? За человека, в одночасье ставшего одной большой проблемой между даже не школами, но странами?       — Он же был одним из этих, верно, — снова подала голос Мадина — так же хмуро. — Которые выжили в той «дружеской» экспедиции в земли Кеф. С саваятами.       От одного имени этих земель, темного пятна на лике земном, пробирала дрожь.       — Да, — через силу ответил я. Он сам рассказывал мне об этом, и его слова, слова ученого и мыслителя, чьи глаза вспыхивали внутренней искрой, так мало походили на официальные бумаги или страшные сказки.       Не время об этом думать.       Мы помолчали. И я, и Мадина знали, что это не будет на суде плюсом — ни потому, что лишний раз связывает его с врагом, ни из-за самих земель Кеф, слишком плотно связанных в сознании каждого, кто знает о волшебстве, с некромагией.       — Знаешь, Марен, — сказала Мадина мне твердо, хотя и вполголоса, — да. Он виновен. Вот что я считаю — он виновен. Он глупец. Ему надо было бежать и сообщить о нападении. Есть ведь устав! А так — помяни мое слово, это все наверняка их рук дело. Ублюдки с конца войны спали и видели, как бы захапать Хединову гряду целиком, и вот теперь, благодаря ему и его геройскому порыву, у них может появиться повод выбить ее законно.       — Савайя пока не заявила ничего об этом, — сказал я, хорошо зная, что она права, и что она озвучивает общие настроения большинства людей хотя бы с каплей патриотизма — в Коллегии и во всей столице. Мы проиграли, а война порядочно потрепала Эдаф, и мирный договор с Савайей, который с точки зрения разума был... относительно справедливым, в глубине души казался пятном не лучшим, чем даже земли Кеф.       — Жадные ублюдки, — повторила Мадина и вздохнула, а потом посмотрела на меня, расправив плечи. В ее взгляде притаилась старая, злая обида, переданная по наследству, потому что сама капитан Арлех, как и я, не сражалась пока ни в какой войне. — Но между нами, магистр?       — Конечно, капитан.       — Я на его месте, пожалуй, могла бы сглупить точно так же. Без той... магии, конечно, — поправилась она.       Я невольно полуулыбнулся, хотя весело мне совсем не было. Мадина тоже улыбнулась было, но стерла улыбку с лица, отстав на полкорпуса и возвращая себе строгий шаг — мы подходили к концу галереи, выводящей в зал Луны, раскинувшийся широким полукругом. Отсюда рукой подать до Главного Зала, в котором проводилось каждое заседание Коллегии магов Эдафа. Хединский мирный договор когда-то был подписан в нем же.       Здесь встречались люди, и нас уже было видно слишком хорошо. Несмотря на то, что многие знали о нашем приятельстве, сейчас не время было его демонстрировать.       Сейчас она была капитаном стражи, я — архонтом, одним из шестидесяти трех Голосов Коллегии… а тот, кого я полгода назад встретил в кимальской библиотеке — обвиняемым в преступлении против нашего государства.