Лазурь

      Мы познакомились шесть месяцев назад, как раз когда я заканчивал писать свои «магистерские листы» и подолгу торчал в кимальской библиотеке. Каждый удостоившийся звания магистра обязан собирать воедино свои достижения раз в пять лет, рассказывая своей школе и Коллегии, что успел сделать для общества и магии за этот срок. Мне было, что сказать, поэтому листы меня не слишком волновали, но записать их все равно было нужно.       Когда я впервые, со спины увидел его, занявшего длинный кипарисовый стол у западного окна, — погруженного в кодекс толщиной в человеческое предплечье, с завалом схемам, карт, томов и даже свитков вокруг, — то подумал, что он занимается тем же. Его худощавая фигура с острой линией плеч, склонившаяся над столом, и небрежно забранный пучок темных волос напоминали скорее облик подмастерья средних ступеней, но светло-серые одежды говорили о том, что передо мной равный по званию из Тефейской школы.       В первый момент меня разобрала легкая досада. Это был лучший, на мой вкус, стол в этом крыле библиотеки: широкий, вытянутый, с удобными креслами. И окно над ним было, во-первых, забрано стеклом, в отличие от нижних галерей, а во-вторых, его прозрачные витражи не были украшены золотистыми искрами, как в основных залах. В конце концов, Кимальская коллегиальная библиотека, крупнейшее и старейшее хранилище знаний Эдафа, была не столько библиотекой города Кимала, сколько Кимальской школы, а их цветом всегда считалось золото.       — Здесь не занято? — спросил я.       Тефеец поднял голову, внимательно поглядев на меня, и я понял, что ошибся — если он и писал свои «листы», то, в отличие от меня, не в первый раз.       Как я узнал позже, он был старше меня всего на шесть лет, но усталый вид прибавлял возраст его узкому, бледному лицу северянина — исчезавший всякий раз до некого усредненного, безразличного значения во вспышках то ли вдохновения, то ли азарта, когда он заговаривал о том, что было ему интересно. В тот первый раз, услышав отрицательный ответ, я просто поставил свои книги на стол и сел у прохода, по диагонали от незнакомого мне тефейца, радуясь, что стол на самом деле был рассчитан на четверых. Огромные пространства Коллеги и библиотеки с их резной роскошью сокращались под ноль, когда дело касалось удобства рабочих мест. Кимальцы есть кимальцы.       Как показала практика, вдвоем мы занимали этот стол подчистую — книги, бумаги и пергамен каждого из нас, с двух сторон, вечно расползались по кипарисовой столешнице, как чума.       Тишина, которая прерывалась только шорохом страниц и скрипом перьев, и которой не мешали периодические улыбки, нарушилась тогда, когда я сдвинул стопку книг, расчистив место под вторую чернильницу. А потом раскрыл ее с большой осторожностью, так же осторожно макая перо, кончик которого окрасился в черно-синий.       — Работаете над прямой магией?.. — спросил мой нечаянный сосед с интересом, глядя на это, и я почти вздрогнул.       — Над листами, — ответил я, склонив пока перо над краем, чтобы не пролить ни капельки. Я не мог позволить себе тратить на черновики или ошибки слишком теперь, увы, дорогую субстанцию — синие чернила, лучшие для записи заклинаний. — Марен Киммех, Аркуди,— рискнул я, снова посмотрев на него.       — Погодите, — он прищурился — взгляд его серых глаз был острым, но не враждебным. Мгновение спустя я впервые увидел вспышку той гипнотической внутренней искры, на секунду сосредоточенной на мне самом. — Киммех из Аркуди... Логистика? Верно?       — Логистика, — запоздало кивнул я, завороженный на мгновение, и усмехнулся. На самом деле мне это польстило. Казенные формулировки листов, которые я вымучивал, были посвящены магическому облегчению массы грузов и транспорта, основному моему исследованию. Это, само собой, не было прорывом исторического масштаба, но я подозревал, что именно оно заслужило мне место в Коллегии — наряду с нынешним полным застоем в моей школе, конечно.       — Прорывная практика. До десяти процентов веса теперь можно «убрать»?       — Зависит от груза, но для тяжеловозов — да.       — Я никогда не считал, что Аркуди славятся только теоретиками...       — Вы бы не совсем ошиблись, — нарочито отозвался я со смешком; он тоже хмыкнул. — А вы?..       — Саем Седжер, Тефей. Тонкие энергии, в основном.       Его имя тоже было знакомым. В первый момент я не смог понять, где уже слышал его — или видел написанным... или и то, и другое. А потом вспомнил.       Должно быть, это отразилось у меня на лице, потому что теплота в чертах Саема Седжера сменилась легкой тенью.       — Экспедиция в Кеф, — сказал я почти механически, и увидел, что он смотрел на меня изучающе.       — Верно.       Я кивнул и перевел взгляд на свое многострадальное перо. Синие чернила чуть не успели высохнуть. Виновато улыбнувшись, я еще раз коснулся почти плоской ячейки чернильницы кончиком стрежня и осторожно принялся выводить первый знак заклинания на заранее оставленном месте.       — Даже не спросите, сколькие и как именно там умерли?       — Ну, я об этом когда-то читал, — отозвался я сосредоточенно; мое сердце стучало слишком быстро, и не только из-за того, что я должен был быть точным. — Меня больше интересует приложение магии. И правда, что вы отпугивали кефатов трещотками из чечевицы?       Касаясь пергамена, лазурные чернила впитывались мгновенно, и долю секунды в их черном цвете виден был короткий синеватый отблеск. С каждым вертикальным элементом магический символ вырисовывался точнее, но ничего не происходило: может, синеватые отблески мерцали заметнее, не больше. Магия попросту занимала другую часть спектра, — не только цветового, — и чернила из медной лазури сохраняли заклинания с безразличной точностью теоретика из моей собственной школы.       Саем Седжер почти беззвучно рассмеялся, уронив голову и уткнувшись лицом в сгиб руки, а потом потер глаза костяшками пальцев, весело посмотрев на меня. Прядка темных волос выбилась из его и так небрежной прически, заставляя кожу казаться еще бледнее.       — Простите, не выспался. Бывают утра, когда готов убить за чашку травяного чая. Правда, только конечно не отпугивали, а пытались — идея двух савайи. Они, кстати, выжили... даже хотели писать об этом какую-то работу, как я успел услышать. — «До войны», повисло в воздухе молчаливо. Он покосился на мою почти плоскую чернильницу; я, опомнившись, снова обмакнул перо и завершил заклинание последней широкой чертой.       Злосчастный конец союзной экспедиции в земли Кеф, составленной магами обеих стран, чтобы поддержать соседские связи, вызвал скорее обратное. Разумеется, нельзя винить в этом экспедицию, она не была даже последней соломинкой. Как показывали уроки истории, отношения Эдафа и Савайи рано или поздно скатывалась в открытый конфликт... и знание об этом совершенно не утешало даже меня, а я ведь принадлежал к Аркуди и всегда считал себя трезвомыслящим человеком.       — Почему бы теперь и нет, — проворчал я, аккуратно обтирая стержень о стеклянный край. — Влияние чечевичного треска на кефатов при северном ветре по пятницам и субботам. Можно даже целиком записать ее синими чернилами, зачем мелочиться.       По последнему мирному договору Хединова гряда, главное место добычи меди и медного лазурита нужной чистоты на континенте, в очередной раз перешло к Савайе, оставившей нам только один рудник в Южной Флатее, вплотную подпираемый теперь границей.       Саем невесело усмехнулся и промолчал, и это молчание ощущалось почему-то не только не мешающим друг другу, а общим.       На следующий день я прошествовал к кипарисовому столу с его стороны без книг, держа руки сложенными так, как подобает архонту перед публичным выступлением. Когда он поднял голову, я демонстративно огляделся, — никого, — а потом коснулся свободного места на вытертой столешнице, медленно поднимая вверх расправленную ладонь. Охровые складки моего рукава задели столешницу, проявляя сперва донце, затем бока высокой дымящейся кружки из тонкой глины. К запаху старых книг и дерева добавился едва различимый аромат лесных ягод и чайных листьев.       Саем с пораженным весельем перевел взгляд с меня на пару кружек и обратно.       — Логистика, — подмигнул я.       Я дописал листы за следующую пару дней и все равно продолжил приходить. Мы говорили обо всем, и почти каждое слово, а также молчание между ними, было нам интересно, а как я уже говорил, интерес Саема почти светился. Мы сходились во многом и очень во многом были не согласны. От этого нельзя было оторваться, и мне и не хотелось.       «Здесь свободно?» — услышал я в последний день, придя позже обычного, незнакомый голос со стороны стола; «Нет», — вежливо отозвался хрипловатый баритон Саема.       Он почти недоуменно развел руками, завидев меня, миновавшего стеллажи.       — Вот, держу нам двойной замОк, — сказал он с улыбкой, показывая на часть удивительно пустого в тот раз стола, которую я уже считал своей. Этот парный прием в боевой магии расстановкой и правда напоминал то, как мы сидели всегда за столом — наискосок, лицом друг к другу. Я знал в теории, что он применяется в затяжных боях, когда двое полагающихся друг на друга магов могут «внешними» руками поддерживать щиты, не боясь потерять в энергии для атаки, собирающейся между ними. Чтобы отвязаться от нахлынувших теплых мыслей, я поблагодарил Саема шутливым полупоклоном и перевел взгляд на опустевший стол и единственный свиток, развернутый перед ним, заподозрив неладное.       Его материалы всегда были поразительно разнообразными, от томов, посвященных нюансам человеческого кровотока, до древней истории, охватывая широкие сферы магии тонких энергий — извечной области интересов Тефея. Сейчас по потемневшему от времени пергамену перед ним «ползли» рисунки насекомых в разрезе: личинки, куколки, имаго в десятках вариаций и подстадий. Рядом лежало еще только две книги, о южных насекомых, служившие скорее подставкой.       — На самом деле, Марен, я ненадолго — пришел попрощаться, — его тон был слегка виноватым, и я недоверчиво замер. — Уезжаю сегодня — инспекция во Флатей. Буду расписывать разруху.       — Это же на самой новой границе, — механически отозвался я, только сейчас поняв, что сцепил в замок руки, и убрал их со стола.       Южная граница никогда не была хорошим назначением от Коллегии, мягко говоря. Настолько мягко, что существовала даже пословица, мол, дальше Южного Флатея не отправят. Это жаркое, влажное, болезненное болото и чудовищно запутанные дела в нем и в добрые времена больше походили на ссылку; теперь там, конечно, поубавилось территории, зато вдесятеро прибавилось проблем.       — Кому ты умудрился так перейти дорогу?       — Боюсь, никому — просто это слово Коллегии, — неловко пожал он плечами, открыто глядя мне в глаза. — И слово школы. У меня, в конце концов, нет семьи или важных дел в центральных районах. Будь моя воля, я бы, конечно, выбрал буквально что угодно еще, но... магократия не подарок, но это лучшее, что было придумано, верно?       Я внезапно понял, что знаю его только несколько дней, которые растянулись в моей голове на какой-то немыслимый, но все же слишком короткий срок.       — И надолго ты в этой дыре? — спросил я; инспекции занимали обычно от нескольких месяцев до полутора лет, но во Флатее с успехом можно было застрять и на три года.       — Официально — на восемь месяцев, как раз до лета. Брось, Марен, — серьезно сказал он, глядя на меня. — Дыра, конечно, дырой, но я видел худшие места. — На очень короткое иррациональное мгновение Флатей и чудовищные земли Кеф заняли в моем сознании совершенно равную ступень; он улыбнулся. — И по возвращению я должен тебе чашку чая, я не забыл.       

***

      Шесть месяцев спустя его ввели в заполненный людьми Главный зал под конвоем, соблюдая весь приличествующий церемониал, и я узнал его сразу, мгновенно, даже со своего места на верхних ложах. В чистой, но явно чужой одежде, закованный в кандалы он прошагал по «яме» амфитеатра, выложенной мозаичной карте земного мира, смотрящейся в свою сестру, такую же карту мира небесного, на широком куполе сверху. Сведенное как воронка пространство сжимало землю до скромного круга, в центре которого встала знакомая мне фигура, подняв голову и разглядывая то ли верховного архонта, то ли нас всех.       И суд начался.