Лазурь

      Большую часть пути я просто проспал.       Отряд, явившийся в Восточный форт, разделился — три четверти солдат остались в форте, остальные выдвинулись в Кимал. Мои провожатые были отлично экипированы: лучшие лошади и закрытые повозки, снабженные, как я обнаружил, моими собственными наработками — снижением массы; превосходное зачарованное оружие, прекрасный провиант. Я впервые за пять месяцев дорвался до нормальных продуктов, в том числе меда — паек сахара в Восточном форте был едва достаточен для тех, кто каждый день вынужден применять боевые заклинания; — и, как ни стыдно мне об этом говорить, просыпался в основном на коротких привалах. До этого момента я, кажется, не отдавал себе полного отчета в том, как успело вымотаться мое тело.       Поначалу опаска, рожденная и вышколенная за пять месяцев на границе с Кефом, не разрешала мне прикрыть глаза в компании с генералом Сводешем Хермом. Но мало-помалу то ли усталость взяла верх, то ли я присмотрелся к этому человеку достаточно, чтобы внутренее увериться, что вредить он мне не намерен. Его странноватая почтительность, замеченная мной в форте, не исчезла, хотя и ушла на задний план.       На самом деле, генерал был единственным участником отряда, который действительно общался со мной — остальные меня, казалось, побаивались. По крайней мере, они опускали взгляд всякий раз, когда я пытался с кем-то заговорить, и отзывались односложно. Херм же с готовностью отвечал на мои вопросы, но его ответы были ошеломляющими.       Говоря в общем и целом, по ним получалось так, что Саем Седжер при помощи невероятно мощной магии и союзников среди наших сограждан сверг Верховного архонта и в настоящее время правит Эдафом. С каковым положением вещей были согласны далеко не все.       — Также милорд возглавляет армию, — объяснял Херм. — Он крайне разумно решил повременить с прямыми объяснениями, хотя я сомневаюсь, что они вообще возымели бы иное действие, кроме паники. Не все так прозорливы... — его тон слегка изменился, став больше похожим на тот, что я слышал в форте, — самоотверженны и сведущи в магии, как вы, магистр.       Горячечный бред смотрелся бы более правдивым. Армия?       Один против тринадцати, вспомнил я вновь. Защита и рикошет...       — Представителей моей школы всегда отличало упорство, — отозвался я после паузы, произнося каждое слово так, будто делал шаг по исчерченному взрывными печатями полю. Судя по улыбке Херма, услышавшего то, что ему хотелось услышать, — знать бы точно, что именно, — мне удалось не подорваться. — А вы, — рискнул я, — ветарец, генерал?       В бою Херм вроде бы использовал огненное заклинание — насколько я успел вообще обратить внимание на вспышку с его стороны. Само по себе это еще ни о чем не говорило. Его черная военная форма с эдафскими нашивками не была похожа ни на что, как и форма его солдат; веками одежды наших магов отражали цвета магии, и черный был просто... абсурден.       Точно так же, как и его слова, как и все, что со мной сейчас происходило.       — Я когда-то учился в ветарской школе, — слегка наклонил он голову; у меня создалось впечатление, будто я продолжил неведомую мне самому шутку, и Херм оценил ее. — К сожалению, магистр, даже думать умеют единицы, а думать наперед и того меньше, и в ответ на всю работу, сделанную за них, в ответ на их защиту ему и всем нам достается только неблагодарность. И Савайя, разумеется, уже изъявила желание помогать глупцам «восстанавливать порядок»; иного от этих свиней ожидать трудно.       У меня голова шла кругом.       — Новая война с Савайей? — спросил я бездумно, чтобы не спросить: «Гражданская война?».       — На этот раз она долго не продлится, — сказал Херм с такой уверенностью, таким небрежнием, будто савайские силы были не более чем кучкой детишек с палками. — Но, безусловно, досадно тратить время. Времени у нас меньше, чем хотелось бы, а милорду катастрофически не хватает рук. Уверяю, он... желал приехать к вам сам, но обстоятельства требовали его присутствия в столице. К сожалению, магистр Киммех, он мало кому может сейчас доверять.       «Времени для чего?» подумал я, но ничего не сказал. Каким бы генералом ни был Сводеш Херм (я видел его только в одном бою, и не с противниками-людьми), как человек он внушал мне только опасения, и особенно — в трезвости рассудка.       Мне хотелось смеяться, пока смех не перейдет в каркающий кашель, вымотав меня окончательно, и проснуться, когда все закончится.       Ехали мы быстро, и мне показалось, что уже совсем скоро вид за окошками кареты сменился лугами, окружавшими столицу. Сгущались сумерки, темнело пасмурное небо. Меня разбудила слабая тянущая боль в правой руке, и, открыв глаза, я сонно и тупо разглядывал осенние холмы, изредка ощеренные лесками. Там, дальше, где они переходили в скалы, высящийся на них мрачный силуэт изменился куда больше, чем холмы.       Я моргнул; забыв про руку, я не отрываясь глядел на развалины тюрьмы Хиал, от которой осталась едва ли половина. Труп замка со вспоротым и разодранным, как бумажная ширма, боком проплыл мимо нас. Генерал Херм проследил мой взгляд и улыбнулся.       Хиал не стал единственными руинами, которые я увидел. Столица приближалась, и, казалось, с каждым оборотом колеса приближались вещи дурные и жуткие. Моя память зашевелилась, как кости недобитого кефаита, пытаясь вспомнить, видел ли я горелые остовы деревьев и домов, и паленые следы на полях и на долгом пути сюда, пересекая Эдаф. Больше ли их было, чем обычно после жаркого лета.       Гражданская война, звучали в моей голове несказанные мной слова, и тон их слишком походил на холодный голос седеющего человека, который вез меня в столицу.       Улицы Кимала, успевшие за годы жизни здесь стать для меня не родными, но привычными, и казавшиеся теперь странно чужеродными, стиснули нашу процессию, едва та въехала за громоздкие ворота. Копыта стучали глуше, колеса грохотали не так дробно, катясь по вытянутым плитам вместо мощеных камнем дорог предместий.       Улицы не были пустынны, но того оживления, какое обычно бывает в вечерней столице, не было. Мне показалось, что горожане отдергиваются от мостовой, где мы проезжали, совсем не так, как от обычных быстрых карет и всадников, и провожают нас взглядами. То тут, то там среди людей мелькали одетые в черное — мы ехали быстро, и трудно было понять, форма на них или обычная одежда. И даже если последнее, то...       Мы выехали к монументальному дворцу Коллегии, и все мысли вылетели у меня из головы. На площади перед центральным входом, с тремя фонтанами, украшенными золочеными фигурами, площади, которую я знал так хорошо и которую пересекал множество раз, и еще большее их количество видел из окна, в небо вздымались не струи фонтанов.       Карета не замедляя хода пересекла Коллегиальную площадь. Виселицы с облаченными в мундиры телами, обвисшими в петлях, равнодушно скрывались по обе стороны за окнами, как развалины Хиала.       Мой взгляд резанула медная вспышка. Рыжие волосы одной из повешенных падали на капитанские эполеты синего церемониального мундира, смотрясь ярче изорванных шнуров с золотым блеском. Еще миг — и неразличимое, почерневшее лицо уже скрылось там, позади, и карета продолжала свой путь, и я вдохнул только потому, что мое тело само наконец-то вспомнило об этом.              

***

      Я поднялся по главной лестнице, — ноги шли сами, повторяя выученный путь, — в сопровождении Сводеша Херма, державшегося в паре шагов позади. Я едва чувствовал собственные конечности, голова казалась набита ватой, и только рана на правой руке зудела тупо и скрыто, напоминая, что это не сон.       Это не сон; это ошибка; это, конечно, не была она; этим телам есть объяснение; этой войне есть объяснение; этим войнам есть...       Коллегия не была безлюдна, но такой пустой я ее еще не видел. В Звездном холле были какие-то люди, но я просто не успел прийти в себя, чтобы обратить на них достаточно внимания; по лестнице сбежала вниз девчушка в черной форме, отдав честь Херму и бросив любопытный взгляд на меня. Когда лестница закончилась, выводя в широкое пространство Холла Творения, и моим ногам снова нужно было шагать по плоскому мрамору, я увидел чуть дальше горстку людей в черном, перемежаемых несколькими... моими коллегами? в привычных цветных магистерских одеждах — зеленых, оранжевых и сливочно-серых. Пятна плясали у меня перед глазами.       Они толпились перед человеком, стоявшим к нам спиной; с его плеч свисал короткий черный плащ, который не был формой. Больше всего он походил на обычную городскую одежду.       Потом человек обернулся, глядя на нас, но разглядев, казалось, только через добрую секунду.       Реальность качнулась и замерла, твердо устанавливаясь в своем бытии.       Саем Седжер шагнул ко мне; его шаги превратились в широкие, быстрые, став почти бегом. Разделявшее нас расстояние закончилось быстро. Я мог отметить каждую черту его лица и фигуры, собирая, соединяя, сравнивая, но внимание приковывал к себе огонь — в том завораживающем пламени, который я помнил, который был там, на ту смутную секунду, когда Саем обернулся, словно возникло нечто более... осмысленное. Словно это пламя выпрямилось вместе с реальностью, устанавливаясь и обретая форму.       Я выдохнул. Саем обнял меня — коротко и сильно, стиснув в объятии.       Нельзя сказать, что за последние пять месяцев я не предполагал такую возможность. В строго теоретическом ее проявлении. В моем воображении я знал, что делаю. В этой новой, отчетливой реальности меня хватило только на то, чтобы неловко дернуться, но Саем уже выпустил меня, словно обжегшись, и, опуская ладони вдоль моих предплечий, задел затянувшуюся рану. Я поморщился от укола боли.       — Их рук дело? — он нахмурился, беря меня за руки и разглядывая их; я не дал ему задрать рукав.       — Их лап, я бы сказал, раз речь о кефаитах. Просто остаточное, я давно ее залечил, — произнес я, и удивился тому, насколько это было легко. Я не вымучивал слова; я не мучился сам; на самом деле я чувствовал себя так, будто мы только что вместе встали из-за нашего стола в кимальской библиотеке, не желая прекращать беседу. Не было ни полугода, ни пяти месяцев, ни Флатея, ни Восточного форта.       Ни Кимала.       Ничего.       Саем улыбнулся — искренне, но неспокойно. Я все разглядывал его лицо, расцвеченное пламенем: оно казалось слегка нездоровым. Я не знал, что Саем пережил за это время, но выглядел он едва ли не хуже, чем тогда, в Главном зале Коллегии, закованный в кандалы и попирающий мир, лежавший под его ногами. Лицо заострилось, глаза казались покрасневшими, волосы, заплетенные теперь в косу, потускнели. На мгновение мне почудилось, что он весь потускнел, как резной фонарь, единственный цвет которому дает зажженный огонек. Конечно, обман зрения.       Единственный источник цвета плясал внутри, расходясь по коже. Глаза у него были прекрасного, едва заметного голубоватого оттенка — я-то, дурак слепой, помнил их просто серыми.       Слепой дурак наконец обнял Саема Седжера в запоздалом, странноватом ответе, и само это ощущение было... странным. Не потому, что на нем была кричаще непривычная одежда, или что мне показалось, будто я сквозь слой тканей чувствую его ребра. Просто я осознал очень остро, что это был по сути, первый день, когда мы вообще друг до друга дотронулись. Когда увидели друг друга в обстоятельствах иных, чем безопасность библиотеки или отстранение суда. Кем я мог назвать для себя Саема Седжера?       На этот раз он отстранился не сразу и со смешком.       — Марен, — сказал он; неспокойность, уже замеченная мной, казалось, усилилась, но стала более рассеянной, и с этой рассеянностью он скользнул взглядом по моему лицу и груди, отступая. — Страшно много надо сделать.       Он оглянулся, словно вспомнив вдруг о чем-то, на столпившихся дальше позади людей, и нахмурился; потом посмотрел мне за спину, и я обернулся вслед за ним.       Генерал Сводеш Херм, с огромным вниманием изучавший резьбу на стене, оторвался от кимальских завитков только в ответ на прямое обращение Саема.       — Генерал, проблемы с Салхаем решаются прямо сейчас. Поучаствуйте от моего имени. Боги, — пробормотал он себе под нос. — Марен, нет ли у тебя наработок для времени таких же, как для массы?       — Боюсь, последние месяцы я был бесполезен для магии, — ответил я преувеличенно серьезно. Саем стиснул мне руку — я осознал, что он до сих пор ее не выпустил.       — Уместите итог по северо-западной границе в одну фразу? — произнес он, обращаясь к генералу и хмурясь каким-то нахлынувшим мыслям.       — Помехи были незначительны, усиление форта прошло по плану, первая подробная информация по состоянию границы поступит в ближайшую неделю.       Усиление Восточного форта, подумал я вновь; нет, скажется, сказал вслух, потому что на меня обратились взгляды и Херма, и Саема.       — Я отправлял пакет бумаг по Восточному форту и прилегающему участку границы... четыре месяца назад? А также три. И два месяца тоже, — произнес я нейтрально. — Я предполагал, что они были уничтожены по дороге, а не просто оставлены без внимания Верховным архонтом, но я помню все, о чем писал.       Лицо Херма было нечитаемо, но Саем, казалось, снова оперся на нечто твердое в зыбком тумане. Возможно, я путал. Возможно, его реальность и не встала на ноги, а просто прямо сейчас шаталась меньше.       — Я с удовольствием расскажу об этом, — продолжил я медленно. — И буду очень рад уточнить некоторые нюансы... происходящего сейчас.       — Боги, Марен, как же я... — долго выдохнув, Саем потянул меня влево, намереваясь куда-то двинуться, и я двинулся — потащился, как груз, — следом. — Генерал, не выпотрошите салхайцев за следующие час-полтора, очень вас прошу, — закончил он через плечо с тем весельем, какое я слышал там, в библиотеке у витражного окна, и вспоминал слишком часто.              

***

      Все это время я видел кабинет Верховного архонта только снаружи — единственная личная аудиенция, какой удостоил меня Крамонд Ламолиор перед назначением в Восточный форт, проходила не здесь.       Первое, что просилось на ум, едва ты пересекал порог, это то, что кабинет был просторным. В нем можно было бы жить сутками без особого стеснения, и, полагаю, не один из занимавших этот пост так и делал.       Сейчас его углы и светлые стены тонули в сумерках, сочившихся из окон, скрадывающих богатые безделки и мебель, громоздкую и пышную. По этому чинному «пейзажу» словно прошелся ураган мелких перевернутых и разбросанных вещей, стекаясь, как к оку бури, к застеленному картой вытянутому столу в центре. Судя по его ножкам и выступам бортов, изготовлен он был для игры в «биткан».       Когда мы сюда зашли, Саем, казалось, окончательно встряхнулся. Он живым жестом указал на столик с фруктами и медом, не прекращая шагать, стаскивая плащ, отбрасывая его куда-то на кушетку и поворачиваясь к карте.       — По дороге сюда я ел и спал, как деревенский пес в июле, — отозвался я, покачав головой и остановившись. Мысли собирались воедино. — Саем, у меня много вопросов. Имею ли я на них право?       — Да. Да, разумеется, конечно, — он заходил по комнате, переступив через валяющуюся на полу диванную подушку. — Марен, боги, я отвечу на все, но наперед...       — Что случилось с бывшим владельцем этого кабинета.       Саем запнулся, останавливаясь, и нахмурился. Потом вздохнул.       — Ламолиор мертв, — да, предупреждая следующий вопрос, мы... схватились друг с другом, проиграл он.       Крамонд Ламолиор был одним из немногих людей нашего времени, одинаково хорошо владевших клинком и боевой магией. Конечно, воочию я не видел этого ни разу... просто знал.       Мадина.       — Саем, — выговорил я с трудом. Реальность, твердая и вещественная, казавшаяся нужной почвой, поднималась неумолимо, теперь смыкаясь надо мной почти с насмешкой — как ты, дурак, мог думать иное; как ты, дурак, мог быть беспечен. — Саем, перед Коллегией виселицы. Здесь были казни?       — Нет. Никого не казнили. Это... — он помотал рукой и поморщился, — не знаю, мне тоже казалось глупой идеей, но знаешь, Марен, я уже так устал от этого всего, они не ты, они не понимают. А это в первые дни дало возможность не слушать визги под окнами. Это коллегиальная стража — в основном, — они защищали Верховного архонта, к... петлям... они давно умерли. Марен, — он вскинул руку, глядя на меня, — послушай. Я все тебе расскажу, клянусь. Мне нужна твоя помощь. Я... — он опустил голову и поднял ее рывком, — тот суд.       — Тот суд, — эхом отозвался я.       — Я никогда не встречал никого подобного, — произнес вдруг Саем ласково после секундного молчания и шагнул ко мне. Огонек расцветал в пламя. — Магия погрязла в земных правлениях, — он глянул куда-то левее, на белое кресло в тяжелой драпировке или мутное напольное зеркало рядом. — Лживых, алчных, медленных и думающих только о себе. Запуталась в них. Она настолько ушла на второй план, что перестала обращать на себя внимание, как и здравый смысл. Это уже приводило к катастрофам, приведет и сейчас, если не вмешаться. Мне нужна помощь — я знаю, ты не ищешь схваток, и это правильно, твой ум в тысячи раз ценнее, твои советы всегда...       — И кем мне стать? Сколько архонтов осталось в Коллегии? Советники бывают у королей, Саем. Как в Савайе.       Я чувствовал, что ступаю на опасную почву, но не мог сдержаться. Я помнил его слова. Не все дословно, но их настроение, их атмосферу. Сейчас здесь не было травяного чая и смеха, не было книг и кипарисового стола. Но хуже всего было то, что я помнил собственное внутреннее согласие — не везде, но во многих местах... и вот оно оставалось здесь, и я ощущал его, как рану.       Моя рука зудела.       — Нет, — отозвался он быстро и с облегчением. — Нет, ты не так меня понял. И я, конечно, не король.       Саем подошел к креслу. Я только сейчас смог разглядеть как следует, что его худощавая фигура была затянута вовсе не в платье обычного горожанина. На Саеме Седжере, магистре Тефея, были одежды ученика младшей ступени, только выкрашенные в черный цвет.       — А кто же? — произнес я медленно.       — Я? О; подмастерье. И я никогда не хотел, чтобы ты был советником, — он с некоторым усилием снял то, что лежало поверх кресла, сразу переставшим быть белым.       Отделанная мехом драпировка тяжело обвисла на его руках, светя белой изнанкой; с той ее стороны мелькнули золотые вставки. Саем молча подошел ко мне, серьезно глядя в глаза, и опустил на плечи плащ Верховного архонта, затягивая на шее его пышный воротник.