Он?

Эскалатор идет вниз. Если я буду стоять на одной ступеньке, наверняка спущусь до самого дна. Если побегу вверх, то не исключено, что останусь на том же самом месте. Значит — вверх, чего бы это ни стоило. Дэниел Киз. "Цветы для Элджернона"

Я деградирую и не могу остановить этот процесс. Моя голова начинает болеть, как только я пытаюсь отсюда вырваться. А когда я пытаюсь здесь отсутствовать, Элиза смотрит на меня как на опасного хищника. Я выгляжу как статуя, когда пытаюсь здесь отсутствовать. Я ничего не могу поделать с этой деградацией. Я перестаю что-то из себя представлять. Радует, что часть меня еще выполняет свою функцию где-то там, в далеком Пространстве. Я не знаю, надолго ли я здесь и кем теперь должен быть. Я обязан стать лучше, чем сейчас, иначе ничего не имеет смысла. Я обязан помочь стать лучше всем, кто этого хочет. Я должен быть вежливым слушателем и внимательным историком. У этого места ведь точно будет история.       Ибис сидел на лавочке возле стены, от которой вследствие зазоров между бревнами, веяло холодом. На нем была жесткая светлая рубашка, ткань которой напоминала скорее мешковину, чем лен, и темные брюки еще более недружелюбной к коже материи. Он смотрел на Элизу, коса которой уже была убрана под цветастый платок. Она суетилась вокруг него, что-то выискивая возле печи.       Ее младший брат, округлив глаза и ссутулившись, сидел на лежанке в углу хибарки и только изредка бросал испуганные взгляды в сторону неизвестного мужчины.       Девушка отодвинула железный заслон печи, и в дом хлынула волна неестественного жара, открывая взгляду Ибиса метавшееся внутри желто-рыжее пламя.       Прежде чем испугаться стихии, он почувствовал сильную боль, полоснувшую его по груди стальными когтями.       Он мог бы прийти в ужас, если бы чувствовал это в первый раз. Но он слишком хорошо помнил эту боль - ту, после которой он больше не мог быть Рыцарем, независимым наблюдателем и историком Вселенной. Страх заставил его изойтись потом, а наслаждение - расплыться в ужасающей улыбке. Он мог поспорить, что из печи на него глянули безжалостные глаза свирепого животного.       «Как стало жарко! Кто это?».       -Чур меня! - сейчас же воскликнула Элиза, взглянув на огонь и перекрестившись, но обряд этот был проведен слишком поздно.       Она в исступлении упала на пол, разбив найденный на полке горшочек и, казалось, скорчилась от боли.       Ибис опешил и застыл в напряжении.       -Ты видела? - спросил он, медленно приближаясь к девушке, которая впилась пальцами в ткань сарафана.       Мальчик тихо завыл в углу, уткнувшись лицом в колени.       Ибис пришел в себя.       Девушка ползла прямо к его ногам, беззвучно рыдая.       -Что с тобой? Что ты видела?       Мальчик завыл громче.       -Они все, все они... они меня не любили, - прохрипела она так, словно желая порвать себе связки и схватилась за ступни Ибиса, подтягиваясь к нему.       -Что ты видела? Кто это был?       Мальчик зарыдал.       Ибис резким движением поднял девушку за плечи и посмотрел ей в глаза; зрелище было страшным - крупные капли пота на лице сияли в свете огня как капли незастывшего янтаря, а глаза...       Они были чужими, звериными, бешеными и еще ярко-ярко оранжевыми. От зрачков ничего не осталось, разве что подобные иероглифам знаки прожилками разрослись по радужке.       Ибис нахмурился, раздосадованный происшествием. Он не замечал воя младшего брата Элизы и жара печи, только знаки в глазах девушки и их рыжий цвет. Там, внутри, что-то лаяло:       Я сбежал от них и от Нее, я украл кое-что важное, и я покорю, покорю, покорю! Я докажу, докажу, докажу! Я буду первым здесь, я сожру всех!       Ибис понял: это бес. Каким-то образом пробравшийся в это ангельское создание бес. Пробравшийся с самыми преступными целями.       И тогда он разозлился, надавил, воздвигая тяжелую стену и оттесняя ею беса к краю сознания девушки, чтобы затем столкнуть его в пропасть, в небытие.       Тебе здесь ничего не нужно.       Мне нужен страх, страх, страх! Мне нужно делать из вас грешников! Буду добросовестным работником, еще увидите, увидите!       Пока ты определяешься, бунт это или доказательство преданности великой Тьме, ты успеешь сгинуть из этого тела.       И он оказался прав. Бес не удержал равновесия и вырвался наружу, обдав Ибиса волной жара.       Девушка безвольно повисла у него на руках.       «Мертва. Подарком ко всему я изгнал из нее жизнь».       Ибис посмотрел на мальчика, который все еще сидел, спрятав голову между коленями, и положил тело Элизы на пол.       «К черту. Теперь я хотя бы знаю, что при должном умении могу быть полезен».       Он, не раздумывая, вышел из домика и, разгоняя босыми ногами кур, пошел вдоль озера.       Наверное, там будет ручей.       Наверное, по ручью можно выйти к деревне.       По крайней мере, так думала Элиза, когда была жива.       «Происходит что-то нехорошее. Я не уверен, что знаю, что это были за знаки, но бес, пришедший в этот мир, которому хватило сил на переправку из Адской Крепости, на вселение в живое существо, у которого отчетливо виднелись божественные корни, это точно не самый хороший знак, который я мог увидеть вскоре после своего прибытия в эти земли».       В силу своей природы, Ибис понимал очень быстро и сразу много, но чтобы все это закрепить в голове и принять, теперь приходилось начинать длинный монолог. Это было утомительно, словно увязать в трясине. Нельзя описать понятый смысл словами! Это глупая затея, которая не могла прийти в голову умному создателю. Это просто смешно. Нельзя, но Ибис все же старался.       Сейчас ему было не до личностей. Только впоследствии, через пару десятков лет, ему напомнят о смерти девушки из Альп, но он не будет сильно волноваться, потому что значение смерти и страх перед ней по его мнению были сильно переоценены. Деву ждало хорошее местечко, и бояться ей было нечего. В вечном подчинении Создателя уж точно лучше, чем под контролем беса. По причине, известной только ему самому, Ибис не умел жалеть умирающих. Он не мог объяснить это другим людям, потому что в течение жизни они развивались из состояния абсолютного неведения, а он прибыл всеведущим, и старался не потерять то малое от того, что имел в начале.       К деревне он подошел, когда солнце уже пересекло полнеба. Оттуда раздавались звуки флейты, пения и звон тамбуринов. По дороге со скрипом катили телеги, а рядом, подгоняемые конским ржанием, шли нарядные селяне. У одних девушек в волосах пестрели ленты, у других, тех, что победнее - цветы, все они щебетали об этих самых лентах и цветах и пели пастушьи песенки. Молодые парни шли в стороне и хвастали друг перед другом чем попало, иногда подхватывая под руки проходящих девушек. Кто-то краснел, кто-то смеялся, кто-то оказывался еще наглее и не пускал молодого повесу, пока тот не вырывался силой.       Ближе к площади, на которой было заметно меньше луж и дурно пахнущих горок, оставляемых лошадьми, встречалось все больше зрелых мужиков и баб, одиноких стариков.       Ибис заметил лоток с тлеющими палочками и заинтересовался.       -Благовония! Берите, коль вкусно вам, а? - предложил пузатенький торговец.       Ибис только мотнул головой.       Дальше - яблоки в глазури, орехи в меду, сладкие рулеты, пирожные с заварным кремом, еще дальше - провонявший рекой лоток с блистающей чешуей рыбой, еще дальше - цветные ленты и платки, вокруг которых скопились звенящие смехом девушки.       В середине площади танцевали и играли на флейте люди в пестрых одеждах.       Все шумели.       К нему зачем-то обращались.       Ибис не оценил всего этого.       Ему не нравилось.       Он остановился и посмотрел в небо в надежде спрятаться от происходящего вокруг него.       С неба ему подмигнули оранжевые глаза и растаяли меж облаков.       Все эти размытые линии дорог, сырая древесина домов, потемневшие от грязи лица людей и звуки, сопровождающие местную жизнь - все это было неправильно и даже примитивно. Разобщенно.       Ибис чувствовал: рамки должны быть жестче, линии - тоньше, границы - ровнее. Особенно снаружи. Эта грязь, это месиво - нет, это не то, к чему нужно стремиться. Оно вызывает отвращение и жалость, словно... Словно наблюдение за стайкой навозных мух.       Теперь Ибис не сомневался: это все дело рук созидателя, а не карателя. Иначе при всем убожестве жизни и культуры было бы здесь так много довольных лиц? А проекты света часто заканчивались крахом, если не вмешивалась другая часть Пространства. Как мог судить Ибис, эта часть вмешалась на его же глазах. Не исключено, что он - причина и повод этого вмешательства. Будучи фаталистом и, возможно, последней сволочью, Ибис не винил себя в грядущих бедах.       Первые несколько дней он ночевал на лугах вокруг той деревни, а днями ходил к людям и заглядывал им в глаза. Таким образом он узнал: как варить похлебки и печь картофель, как работать на гончарном круге, пасти овец, точить оружие на точильном станке, заниматься любовью, сеять рожь, управлять лошадью, грязно ругаться, молиться, прясти и шить, играть в чехарду и прятки, издеваться над слабыми мальчишками, забивать скот, купаться, правильно собирать грибы и изготавливать лечебные травяные настои, убеждать покупателей приобрести товар и варить леденцы из жженого сахара.       Даже немного читать и писать. В силу возможностей местных жителей.       После всего этого отвращение его немного утихло: люди были хороши сами по себе, они многое умели и старались, чтобы быть лучше. Но они не могли стать настолько лучше, насколько этого хотелось Ибису. Как конь, что во весь опор несся к горизонту, но не мог его достигнуть потому, что все еще был в пути. А, надо сказать, считалось, что горизонта достичь можно, и это стало вторым пунктом в заветных желаниях мужчины после достижения крайней точки прогресса вместе со всем человечеством.       Когда Ибис таким образом поглотил всю деревню, пришло время идти дальше. Потому, что оставалось слишком много непознанного, а впереди у него была... было немного времени. Он не знал, сколько проживет, но небытия не боялся. Считал, что в его положении будет самым логичным узнать как можно больше. Стать безумным собирателем, жнецом знаний. И, в конце, если такое возможно, понять, что с ним произошло такого, что он здесь очутился. Не знакомый с понятием рефлексии, Ибис жил тем, что пожирал все знания, встречавшиеся у него на пути.       Теперь он знал: дальше - большие города. Он мог отправиться на юго-восток и оказаться в Венеции, великом городе-государстве, о котором ходило множество слухов и легенд.       Мог пойти почти прямо на юг и очутиться в Милане. Мог так же открыть Турин.       Город? Это больше походило на утопию, уже родившуюся в голове Ибиса. По крайней мере, картинки в головах людей, украшенные их приподнятым настроением, выглядели сверкающими.