All this time

Шрамы. Шрамы есть у каждого из них — у всех без исключения. Невидимые и видимые глазу, но последние всегда удачно спрятаны под бронёй, под напоминающей военную униформой или под броскими супергеройскими костюмами, потому что супергерои — такие, как они, — должны оставаться неуязвимыми и у них не должно быть шрамов. Но они всё равно есть. Шрамы есть у Тони: много, много шрамов, мелких отметин от постоянной работы в мастерской или крупных, глубоких следов многочисленных сражений, во время которых броня не всегда могла защитить его тело. Правда, Экстремис избавил его от осколков металла, стремящихся к сердцу вместе с кровотоком, а вместе с ними — и от самой большой, глубокой отметины прямо в центре груди. Но других шрамов всё равно хватает, и Тони уже давно просто не обращает на них внимания. Шрамы есть у Наташи, красавицы Наташи: она прячет их под своим чёрным костюмом и шутит над ними, если они внезапно показываются из-под повседневной одежды. Большинство шрамов Нат напоминают ей о далёком прошлом, а потому, должно быть, вдвойне болезненны, но она прячет их и шутит. И всё нормально, такова жизнь. И кстати, Нат всё равно чертовски красивая. Шрамы есть у Баки Барнса, Зимнего Солдата: самые жуткие, уродливые из них там, где на место отнятой руки некогда вживили бионический протез. Его новая рука, новый протез из Ваканды, кажется, намного лучше, удобнее, милосерднее старого, но страшные шрамы никуда не деваются, они остаются с Барнсом — напоминанием о боли, пытках и холоде, о смертях и страданиях. Тони думает об этом, когда тот позволяет ему осмотреть свой новый протез, настоящий шедевр инженерного искусства. Не то чтобы Тони когда-нибудь сможет простить ему пусть и совершенное не по собственной воле, но убийство родителей. И не то чтобы Баки когда-нибудь сможет смотреть на него без тени вины в глазах или говорить с ним свободно и прямо. Но с этим уже ничего не поделаешь, так что они постепенно примиряются и приучаются хоть как-то взаимодействовать. Тони осторожно осматривает металлическую руку Барнса, но невольно видит намного больше: шрамы, шрамы и шрамы — на плечах, груди, рёбрах, животе, живой руке и спине — от лезвий, пуль и чёрт знает чего ещё. В них, как и в шрамах Наташи, слишком много памяти… Но костюм Солдата достаточно плотный и глухой, под самую шею, и скрывает все эти отметины, всю эту память даже от него самого. Шрамы есть у Стива Роджерса — Тони уверен, что есть, даже несмотря на чудо-сыворотку. Правда, большинство его шрамов наверняка не на теле, так что сыворотка едва ли имеет какое-то значение. Иногда Тони думает, что где-то под этим внешним лоском, под непобедимостью и безупречностью и под классическим нелепым звёздно-полосатым костюмом Капитан Америка весь состоит из шрамов. Но Стив ведь, на самом деле, очень скрытный, — гораздо более скрытный и менее простодушный рубаха-парень, чем может показаться, — поэтому ни одна из трещинок-шрамов никогда не нарушает идеальной картинки. Шрамы есть у Тора: кажется, некоторыми из них, добытыми в славных сражениях, он по-настоящему гордится, — и шрамы есть у Брюса Беннера, хотя ничего славного он в своих сражениях не видит. Шрамы есть и у Сэма Уилсона, полученные частично ещё во времена военной службы, а частично — за годы пребывания в команде Мстителей. Есть они и у Клинта Бартона, в основном — на руках и пальцах, оставленные тетивой его любимого лука. Шрамы есть и у Роуди, доброго старого Роуди, причём самые трагичные из них — на совести их с Кэпом конфликта. Бога ради, наверное, Ванда и Питер — сущие дети в глазах остальных, младшие, уязвимые и потому особенно дорогие им всем, — наверное, и они уже успели обзавестись собственными шрамами, на коже и тем более под ней! Но такова жизнь, и ничего не поделаешь: у каждого из них есть своя история и своя броня, под которой удачно скрываются все эти следы, — и всё нормально. Поэтому, Тони не сразу обращает внимание на шрамы Стивена Стрэнджа. Он узнаёт о них раньше, чем собственно видит: что поделать, Тони безудержно любопытен по природе своей, а базу данных больницы, в которой доктор Стрэндж когда-то работал, а затем и лечился, так легко взломать… Разумеется, Тони не столько хочет увидеть чужое прошлое без разрешения, сколько пытается узнать побольше. Ему действительно интересно, кем нужно было быть, чтобы потом стать магом. Так он узнаёт о Стивене-нейрохирурге — о докторе Стрэндже, вот так вот, — и читает в скупых и официальных медицинских отчётах о жуткой аварии, искалеченных руках и долгой реабилитации, о череде бесполезных операций и приговоре других врачей. И где-то под конец всего этого Стивен Стрэндж перестает быть — просто исчезает, пропадает, чтобы затем, как знает Тони, снова стать доктором Стрэнджем, Верховным магом Земли. Путь от славы к краху и затем к новой жизни, путь с самой вершины на дно, падение и долгий, упорный подъём в гору — такой похожий, на его, Тони, собственный путь. Начав заново, Стивен предпочитает прятать свои шрамы под перчатками: Тони считанные разы видел его в обычной, нормальной одежде, но и тогда ладони и длинные пальцы скрывали либо тёмные кожаные перчатки, либо глубокие карманы пиджака или пальто. Стрэндж, похоже, старается не смотреть на свои руки вовсе — это Тони тоже знакомо, он сам долгое время не мог видеть реактор в собственной груди без содрогания и горечи. Но правда в том, что они со Стивеном давно выросли из своих шрамов: они оба перестали быть собой и снова стали кем-то другим, кем-то, наверное, даже лучшим. Что же до следов на их коже, то они — напоминание, точки на карте, отмечающие пройденные пути, усвоенные уроки… Именно поэтому, в очередной раз зацепившись взглядом за то, как Стивен яростно сжимает в кулак не вовремя задрожавшую руку, облачённую в высокую перчатку, а затем и скрывает её в складках своего волшебного плаща, Тони, будто невзначай, говорит ему: — У тебя красивые руки. И, полагаю, хорошие шрамы. Полезные, если понимаешь, о чём я. Стивен долго, пронизывающе смотрит ему в глаза, а затем медленно-медленно разжимает ладонь, позволяя кончикам подрагивающих пальцев показаться из-под плаща. Целую вечность спустя он поднимает руку повыше и всё так же медленно стягивает перчатку, чтобы затем протянуть оголённую, беззащитную ладонь Тони — и тем самым даёт разрешение увидеть свои шрамы. Он понимает.